Дюны желания меж волн терпения у Шарм-эль-Шейха берегов

Бит мешается в движениях языков. Не слышно касаний, не слышно мокрых отзвуков поцелуя, не слышно дыхания. Музыка не просто заполняет только слух – она выводится в абсолют. Перелив звука, теряющего смысл голоса, шумных вибраций, – все это обволакивает второй кожей. Сжимает снаружи, наполняет изнутри, бурлит, проникая под вены. Заменяет кровь. Разжиживший ее алкоголь давно помог справиться с этой задачей. И сейчас Жан пожинает плоды. Музыка становится чувством. Тысяча процентов из возможных ста. Остатки жаркого воздуха между жадных до большего тел искрят бесчисленностью ощущений. Только ощущений, только блядских, пускающих по сокращающимся мышцам вольты чувств. Движения чужих влажных от пота бедер по напряженному возбуждению, разгоряченное дыхание рот в рот, отрываемое друг у друга необходимостью наполнения выдыхающихся легких, рельеф талии под ладонями, натяжение волос где-то на затылке. Жан прогибается, чувствуя – не слыша – как теряется в губах Джереми собственный жалобный скулеж, когда ведомые чужой рукой накрученные пряди сильнее позволяют оттянуть голову назад. Джереми улыбается в поцелуй, выдыхает ухмылку носом, щекоча и охлаждая быстрым выдохом влажные губы. Подушечки дрожащих пальцев скользят по взмокшей от пота коже, забираются под футболку выше, и Жан жалеет, блять, жалеет, что не может сдернуть с Джереми эту яркую тряпку сейчас. Не в клубе. Не в двух чертовых шагах от шумящей песню в дерганых танцах толпы. Не тогда, когда блядский ключ от номера в шортах его лучшего друга. Пусть даже вставший под трениями чужой задницей по паху член хочет только этого. Пусть Жан хочет этого. И очередное сильное давление нарочным от Джереми позволяет ощутить, что Джереми хочет не меньше. В сотне – нет, в тысяче – ощущений электричеством по каждому нервному окончанию. И все же один человек всегда умел быть громче орущих колонок. Голос Рико насмешкой разбивает кромку укрывшего под грудью жар льда. Корпус идет треском. Веки были опущены так долго, что отстранившееся, отвернувшееся к подошедшей компании лицо Джереми идет черными пятнами. Раздражение выжигает недовольной гримасой искреннее отношение на собственном. Это хорошо, хочет думать Жан, что их прервали сейчас. «Это хуево», — отзывается возбужденный организм. Жан слышит, как Рико смеется совсем-совсем близко, и взгляд слетает к нему непроизвольно. Жан понимает: последняя песня подошла к концу. Рико уже трясет ключом на пальце. Он еле стоит на ногах, уставший, взлохмаченный и взмокший, виснет на плече поддерживаемого Кевином Аарона, и лыбится. — Пошли, — шепчет Жан на ухо Джереми быстрее, чем успевает это осознать. И как же становится холодно от потерянного на коленях веса. Жан поднимается с трудом. Горячий воздух египетской ночи неприятным сушит легкие. Каждый шаг сгибающихся под напором не доведенного до пика желания ног смягчается слабым опьянением. Взгляд не держится, зависает на единственной бесформенной точке впереди, пока они компанией бредут к отелю. Он соскользает только невольным к редким движениям, цепляющимся к разуму в области открытого взора. В тот момент, когда в центре внимания оказывается отталкивающий от себя помутневшего взглядом Кевина Аарон, идущий дрожащей походкой чуть спереди, Жан скорым заставляет себя отвернуться. Территорию отеля ярко освещают белым светом частые фонари, дорога от подземного клуба короткая и увешанная неоном мерцающих указателей для туристов и одноцветными гирляндами. Светло достаточно, чтобы однозначной мыслью разглядеть возбужденное состояние почти каждого из их компании. Жан знает, что посмотри кто угодно – все с ним будет ясно. И именно поэтому никто из них друг на друга не смотрит. Это даже кривит в смешке уголок губ. Дружеская солидарность – вот она какая. И, как обычно, самой лучшей ее хуманизацией являет себя Рико. Он разворачивается, когда до дверей главного входа остается десяток метров, к их компании и протягивает вперед руки. На каждой из раскрытых ладоней лежит по ключу. Вычищенный металл того, что берет ближайший к себе Джереми, отражает блики фонарей. — Так как они тоже собираются трахаться, — совершенно бестактно произносит в обращении к Жану и Джереми Рико, опуская руку, когда второй ключ забирает Кевин, и завершает со взглядом уже к Аарону с Кевином, — То позвоните, когда закончите. Тоже, закатывает глаза Жан. Явными ведь были только они с Джереми – спаленные тогда, на диване, в клубе. Не то чтобы они скрывались, скорее просто не. И все же озвучивать, что Кевин и Аарон палятся не меньше, Жан не стал. Здесь об этом и так знают все. Аарон на высказывание Рико цыкает, а Джереми коротко смеется. Жан ловит легкую улыбку Рико и только затем стекает к телефону в его руке. — Куда пойдешь? — спрашивает Кевин. — Ты бухой, — Аарон складывает руки на груди. Жан знает Рико слишком хорошо, чтобы успокаивающий ответ очевидным слетел с собственных губ: — Не настолько. Аарон оборачивается на него, Джереми кидает через плечо взгляд, а Рико, щелкнув языком и вернув к себе пьяное внимание каждого из них, машет телефоном. — Позвоню с терассы у бассейна. Пострадаю херней, — пожимает плечами, и глаза его хитро сощуриваются: — Так что не торопитесь. Аарон дает ему щелбан, и смешки теряют уже все. Рико смеется громче всех – однако, недолго. Он быстро перестраивается, пусть улыбки и не теряет совсем, салютует рукой с телефоном и сворачивает в огражденную кустами дорогу к бассейну, кидая веселое «удачи». Поднимаются теперь вчетвером. Жан старается не смотреть. Никуда. Но особенно – на Джереми. Знает ведь наизусть ту картину, что откроется при взгляде на него. Знает, что Джереми весь на иголках тоже: пьяный, горячий, возбужденный. Жан чувствовал тогда, пахом к паху, стояк в его шортах не хуже своего, ощущал дрожь под кожей сжимающих Жана бедер, видел тот затопивший радужку зрачок, когда Джереми отстранился. Жан знает, что если позволит себе посмотреть сейчас, то увидит россыпь веснушек по выгоревшей под палящим солнцем коже, увидит растянувшуюся в морщинках улыбку, увидит, как прячется в ямочках на щеках безудержная забава, а в уголках глаз – растопленная нежность. Но еще лучше Жан знает, что вместе со всем этим, собирающим его Джереми характерными чертами в ярчайшую картинку, Жан увидит, почувствует и ощутит, как окажется поглощен. Потому что взгляд Джереми в такие моменты диктует одно: желание валить и трахать. И Жан не готов к тому, как может в реакцию на это поглощение скрутить. Если сейчас, от одной блядской мысли, член болезненной тягой отзывается внизу. Когда коробка лифта зависает на несколько последних перед открытием секунд, Жан поднимает от пола голову. И, возможно, это хорошо, что Кевин смотрит идентичной необходимостью к уединению во взгляде не в сторону партнера, а хоть куда-то, но от Аарона прочь. В безопасную зону – в сторону Жана. И также, как Жан, невидяще; Жан замечает, как наполняются осознанностью остекленевшие глаза Кевина, когда Жан обращает внимание на него. Кевин кривит один уголок губ, и Жан думает да. Хорошо. Потому что то ебаное сексуальное напряжение, то застывшее густым в воздухе желание уединиться и нормально, блять, потрахаться, сводит каждого из них с ума. И хотя бы одна доля защиты в виде их взгляда друг на друга удерживает от тяги сорваться. Ведь то, как закрывается в себе Аарон, как прячет невольно его себе за спину Кевин, как вжимается в стенку лифта Джереми, отводящий в угол взгляд, кричит об одном. О ебаной потребности секса. И стоит дверям лифта раскрыться, они друг от друга теряются. И последний раз, когда Жан прячется в защите сумеречного леса перед прыжком на дно, происходит в отравляюще долгие секунды раскрытия дверей в номера напротив. Тогда, когда Кевин кивает ему, закрывая за собой и Аароном дверь; тогда, когда Жан пропускает Джереми зайти в их номер первым. Чтобы, войдя следом, оказаться прижатым чужим телом к двери. Губами к губам, пахом к паху, желанием к желанию. Так, как хочется. И так, как ужасно нужно. Наконец-таки, блять, дорвавшись.