Мои книги не болтливы

— Профессор, — Макс опешил, — Впервые на моей памяти Вы игнорируете правила хорошего тона. Фердинанд сверил его долгим, пристальным взглядом, и ответил, как бы неохотно: — Учусь на Ваших привычках. Макс хмыкнул. Он уверен, что Зауэрбрух долго не протянет: раскраснеется, проворчит что-то и со злостью хлопнет дверью. Как он может иначе: он застал другого мужчину за щепетильным делом в месте, которое для оных было совершенно не предназначено. Более того, какой, по сути, это был бы скандал! Будь это кто угодно, кроме Де Криниса. Но у Максимилиана связи и острые клыки, никто бы не посмел заделать что-то с его именем. Он бы не позволил. А Зауэрбрух, он уверен, не из болтливых. Но, с другой стороны, Фердинанд такой правильный — аж зубы сводит. Он словно нейтральная Швейцария, делает вид, будто все, что вне стен его альма-матер, его не касается. Он должен сейчас уйти, наорать на Де Криниса своим тяжелым басом и вылететь вон, как и полагает человеку в чертовски белом пальто (хотя, думает Макс, тут и там на нем виднеются чёрные пятна). Но заведующий хирургией стоит в дверях застывшим монументом и де Кринис ничего не может прочитать в его глубоком взгляде. Так что Макс издает усталый вздох, даже не думая убирать руки от собственного паха. Он не знает, о чем думает его старший коллега, но он знает, что это, должно быть, красивое зрелище. Он видел себя в зеркале. Интересно, купится ли на этот образ великий и ужасный Фердинанд Зауэрбрух? Он облокачиваться задом на стол, поудобнее перехватывая себя. — Вам нравится? — спрашивает Де Кринис, не сдержав смешка. — Что Вы делаете? — размеренно, вопросом на вопрос, отвечает Зауэрбрух, убирая руки в карманы. — Думаете, это смешно? Делать что-то подобное в храме науки? У Де Криниса кружится голова, в каморке полумрак и спёртый воздух, и так тихо, что ему кажется, будто Фердинанд сможет услышать его мысли. Он говорит раньше, чем успевает подумать: — Ну что Вы, я никогда не считал Вас смешным. У хирурга брови взлетают вверх. Наконец-то, — думает Макс, — он не чертов манекен. — Что? — тихо спрашивает Зауэрбрух, поправляя очки, — Хотите сказать, что думаете обо мне, пока-, — тут он отсекается, метнув взгляд в район паха психиатра, но тут же возвращается к запыхавшемуся лицу Де Криниса. Психиатру кажется, или он уловил изменение в оттенке кожи на щеках? В этой полутьме, честно говоря, мало что понятно. И Макс тихо смеется, не сдержавшись. Сама идея подобного была абсурдна, как Фердинанд вообще мог подумать о чем-то подобном? Будто у него нет жены или миловидных медсестер в отделении. О, он мог представить кого угодно, кроме этого старого хирурга с завышенным самомнением. Но Де Кринис скалится в ухмылке. Он хочет поиграть со зверем. Что-то внутри него никогда не могло держать рот на замке. — Даже если так, то что? Он демонстративно поднимает руки, отпуская член — очень не хотелось бы прерывать процесс, но интерес, почти научный, скребется изнутри грудины: как отреагирует Зауэрбрух? Понравится ли ему вид? Этот размер и цвет в его вкусе? Есть ли вообще у него вкус в мужчинах? Зауэрбрух же реагирует примерно никак. Он все еще стоит у закрытой двери с немигающим взглядом. И хоть бы уже наорал, да даже если бы ударил — все лучше, чем это. Даже злит… Макс злобно цокает языком: какое разочарование. Эта игра ему не нравится. Он возвращает руки на место и пытается продолжить свое дело. Он ведь был уже почти готов, прежде, чем Фердинанд нарушил его уединение, а теперь всё начинать сначала. Господи, ну он же не юнец какой-то, в конце концов, чтобы надрачивать себе полвечера. — Вам это нравится? — наконец подает голос Зауэрбрух, — Вот так стоять передо мной со спущенными штанами? Макс поднимает взгляд и видит, что хирург прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Не манекен — повторяется в мозгу Де Криниса, но теперь это его совсем не веселит. — Может и нравится. А что? Что бы Вы тогда сделали? — с вызовом бросает Макс. — Как интересно, — игнорируя вторую часть вопроса, язвит Фердинанд, — и что же на это скажут Ваши книжки о содомии? — Ничего не скажут, они у меня не болтливы. — Может тогда гестапо что-то скажет? Де Кринис на мгновение задыхается. — Чего Вы вообще хотели? Это Вы без стука ворвались в мою подсобку среди ночи, — огрызается психиатр. — Ну явно не Вас, — грубо отрезает Фердинанд. — Ну тогда и убирайтесь к черту, — несмотря на грузость слов, Макс тушуется, сбитый с толку реакцией коллеги. Зауэрбрух не отвечает, продолжая смотреть на него в упор, опять этим немигающим взглядом с каким-то выжидающим прищуром. Невероятная упертость. Де Кринис закрывает глаза, пытаясь не думать о Фердинанде, продолжая попытку довести себя до разрядки, внутренне напряженно ожидая, что дверь вот-вот с силой захлопнут. Но в каморке по прежнему тихо. И ему кажется, что эти глаза напротив прожгут в нем дыру. Он чувствует их. И чувствует, как он плавится под ними, превращаясь в лужу из стыда и страха. — Что такое? Неужто проблемы с эрекцией? И это в Вашем-то возрасте? Макс не открывает глаз, но слышит эту усмешку и не может сдержать шипения. — Идите уже, — отбрыкивается он, сжимая себя сильнее, причиняя боль, и просто желая, чтобы все наконец закончилось. Тем сильнее его испуг, когда он чувствует чужие пальцы на своих. Он с ужасом раскрывает глаза, вперившись взглядом в свой член, обвитый парой чужих рук. — Что-, — он и понятия не имеет, что сказать. Зауэрбрух шикает, безмолвно приказывая молчать. Де Кринис и не думал говорить. Руки хирурга грубее, чем его собственные, но ловкие и умелые, что несколько смущает. Они легко движутся по длине его члена, размазывая предэякулят, и Макс дрожит всем телом. Он уже не помнит, когда ему дрочил другой мужчина, кажется, это было в другой жизни. Это так волнительно, он чувствует жар в своем животе, будто проводит свою первую ночь с Лили. Мысли в голове запутались друг в друге и Де Кринис перестал удерживать их в узде. Тогда одна из них вырвалась на волю: что еще этот мужчина может сделать с ним своими умелыми пальцами? Он тут же вспыхивает и скулит — как не вовремя Фердинанд проводит большим пальцем по уздечке. Это отвратительно — то, что делает с ним этот невыразительный хирург. И Макс хочет больше. — Посмотрите на меня, — приказывает Зауэрбрух. Его голос тих, но тверд, и Де Кринис от него внутренне сжимается. Он прикрывает глаза, отказываясь поднимать взгляд, боясь, что Фердинанд прочитает его мысли. — Посмотри, — настаивает Зауэрбрух, и до боли сжимает его. Макс вскрикивает, сгибаясь почти пополам, и в этот же момент бурно кончает. Фердинанд издает смешок. — Вам и правда это нравится, — подытожит хирург, вытирая руки о штаны Де Криниса, — честно говоря, я даже удивлен. Макс, не удержавшись, осел на стол, тяжело дыша. Он, наконец, осмеливается посмотреть Фердинанду в глаза, и, против воли, заливается смехом. — Черт бы Вас побрал, Зауэрбрух! Отсмеявшись, он второпях застегнулся и быстрым шагом покинул подсобку, даже не взглянув на хирурга напоследок. — Закройте за собой дверь! — крикнул он уже откуда-то из коридора. Фердинанд соврал бы, если бы сказал, что понимает этого человека.