Сорок — не возраст для капитуляции.

Прошла неделя. Течка осталась позади, гормоны стабилизировались, в архиве снова пахло пылью, а не феромонами. Артём, казалось, вернулся в прежнее русло. Но каждый раз, когда он видел Максима — спокойного, заботливого, улыбающегося — внутри у него начинало всё сжиматься. Слишком близко. Слишком безопасно. Слишком… правильно. А он не привык к правильному. Максим зашёл вечером — по привычке, по заботе, с коробкой еды. — Ты опять не ел, да? — спросил он с лёгким укором. — Я работал. — Целый день на кофе и злости. Классика. Артём резко поднял взгляд. Что-то в тоне Максима — не упрёк даже, а тепло — выбило опору. — Ты что, решил меня спасти? — неожиданно резко спросил он. — Я… что? — Это что, благотворительность? Акт альфийской добродетели? Типа “О, бедный одинокий омега, позволь мне быть его опорой”? Максим застыл. — Нет. Я… я просто хочу быть рядом. Без условий. — Вот именно! — Артём вскочил. — Ты слишком “без условий”! Слишком правильный, спокойный, идеальный! Ты не психуешь, не требуешь, не давишь! Ты сидишь, улыбаешься — и я чувствую, что должен… должен ответить! А я не хочу быть обязанным. Ни тебе, ни себе! Он запыхался. Сердце билось в ушах. Максим смотрел на него спокойно, но уже с болью. — Артём… я ничего не прошу. — Вот именно! Даже хуже! Ты терпишь! Как будто я какой-то сломанный омега, которому надо дать время. Пройти квест по починке. А я не игрушка твоего терпения. Я — не проект. Я сорок лет живу один, и меня всё устраивало! — Устраивало? — мягко переспросил Максим. — Да! — Тогда почему ты дрожишь? Артём замер. Он действительно дрожал. От злости, от страха, от того, что его… увидели. — Уходи, — прошептал он. — Просто… уходи. Пока я не начал кричать на тебя за то, что ты слишком хороший. Максим медленно взял куртку. — Я уйду. Если ты правда этого хочешь. Но я вернусь. Потому что не хочу быть тем, кто сдался, когда тебя стало по-настоящему много. Он вышел, не хлопнув дверью. Артём стоял в тишине. Один. И впервые за долгие годы — одиночество обожгло.