постоянность

он приходит без предупреждения, как всегда — когда ему вздумается. дверь распахивается под его наглой рукой, и вот он уже здесь, врывается в пространство мариуса, будто так и должно быть. его улыбка слишком яркая, слишком живая, и от этого в груди что-то сжимается — то ли досада, то ли что-то ещё, что мариус не хочет признавать. он не спрашивает, можно ли. не ждёт приглашения. просто шагает вперёд, и вот уже его руки обвивают мариуса, тёплые, настойчивые, будто пытаются стянуть с него кожу, добраться до самого нутра. его дыхание горячее у шеи, смешок слишком близко, и мариус чувствует, как что-то внутри него переворачивается, выворачивается наизнанку — все эти чувства, которые он так тщательно прятал. «скучал», — бросает он, и слова падают куда-то между рёбер, застревают там, колют. его объятия слишком крепкие, слишком искренние, и мариус хочет вырваться, хочет толкнуть его прочь, но руки не слушаются. а он уже отходит, оставляя после себя тепло и запах ветра, будто ничего и не было. будто не приходил только для того, чтобы всё перевернуть и уйти, оставив мариуса с этой путаницей внутри. он уходит так же внезапно, как и появляется — не дожидается ответа, не оглядывается. дверь захлопывается за его спиной, а мариус остаётся стоять посреди комнаты, с руками, которые до сих пор помнят его тепло, и с головой, полной бессмысленного гнева. комната будто пустеет в два раза сильнее, чем была пустой до этого. воздух густеет, давит на виски. мариус сжимает кулаки, но это не помогает — в груди всё равно остаётся это странное, назойливое чувство, будто под рёбра заложили раскалённый камень. он ненавидит эти визиты, эту наглую лёгкость, с которой тот врывается и уходит, когда захочет. ненавидит то, как его собственное тело отзывается на каждое прикосновение, будто ждало этого. он проводит ладонью по лицу, как будто может стереть следы тех рук, что только что обнимали его. но они всё равно там — призрачные, жгучие. а ещё — слова. скучал. просто так бросил и ушёл. и теперь мариусу снова придётся собирать себя по кусочкам, как он это делает каждый раз. за окном шумит город, живёт своей жизнью, а он стоит и думает о том, что, возможно, в следующий раз просто не откроет дверь. но он знает, что откроет. потому что непонятное чувство заставляет голодать. по голубым глубоким глазам, по светлым волосам, по мягким, всегда ухоженным, губам. потому что эта неожиданность всегда заставляет чувствовать себя живым. потому что эмоции кроют от одних лишь воспоминаний. потому что это пиздец, если честно. потому что это — голод. острый, невыносимый, сводящий с ума. он разъедает изнутри, как ржавчина, но вместо металла — нервы, вместо крови — бесконечное, глупое ожидание. а потом — пустота. потому что он уходит. потому что ему вздумается. потому что мариус — не точка назначения, а просто место по пути. и всё равно. всё равно этот голод никуда не девается. всё равно сердце бешено бьётся в груди, когда за дверью раздаются шаги. всё равно пальцы сами сжимаются в кулаки, будто пытаясь удержать то, чего нет. мариус ненавидит себя за то, что ждет. за то, что не может вырвать из груди этот корень, проросший сквозь ребра, опутавший все внутри. за то, что каждый раз клянется — хватит, больше не открою, не дам себя обмануть, не позволю снова разломать пополам — а потом все равно тянется к нему, как пьяница к бутылке. и когда он снова появляется — весь из солнца и ветра, пахнущий свободой и чужими городами — мариус забывает все свои клятвы. забывает, что это больно. забывает, что это ненадолго. потому что в эти мгновения он — не просто существование. он — пламя. а потом — пепел. но даже пепел теплый. он приходит снова, и мариус чувствует, как что-то рвётся внутри — будто старые швы на перепаханной душе не выдерживают. его присутствие всегда как удар тупым лезвием: не до конца входит, но оставляет синяк на всём, к чему прикасается. он раскидывается на диване, как брошенная куртка, и мариусу хочется его стряхнуть, отряхнуться от него, как от пепла. но пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони — будто только боль может удержать его от того, чтобы не протянуть руку. не прикоснуться. не признать, что даже эта грязь, эти мокрые следы на полу — лучше, чем стерильная пустота без него. а потом он так же уходит. и мариус, как выпотрошенная рыба на причале — всё ещё дёргается, но уже понятно, что конец. воздух проваливается в лёгкие, как в яму, и дышать больно. на столе остаётся недопитой чай, остывший ровно настолько, чтобы понять — его здесь больше нет. и самое пиздецовое, что мариус уже знает, что даже нож в животе — это хоть какое-то доказательство, что ты ещё живой. он не будет ничего менять. не станет выставлять замки на дверь, не выбросит номер телефона, не перережет эту нитку, что тянется к нему, тонкую и ядовитую, как леска, впившаяся в плоть. нет, он просто будет ждать. терпеть. гнить изнутри от каждого его прихода и ухода, как старый пень, в который воткнули топор и забыли. потому что легче притворяться, что это нормально. что можно жить с этой ржавой иглой под ребрами. что боль — это просто еще один способ чувствовать, а не признак того, что ты давно разлагаешься заживо. он гасит сигарету, встает, поправляет смятые простыни на диване — там, где тот спал. заваривает чай в двух кружках, хотя вторая так и останется нетронутой. и ничего не делает. потому что иногда даже яд становится частью крови. а без него — просто не будет ничего. «привет» — светится на экране, простое, невинное, как первый снег, который всё равно растает. мариус смотрит на это слово, и оно обжигает, будто раскалённая игла входит под ноготь. он не отвечает сразу — делает вид, что не видел, хотя телефон не выпускает из рук уже час. «ты появляешься слишком неожиданно» — наконец выдавливает из себя. не признание, а скорее укор. но даже в этих словах — дрожь, предательская надежда, что он поймёт. что прочитает между строк. «постоянно хочется тебе написать. встретимся?» — и вот оно, то самое, от чего перехватывает дыхание. мариус чувствует, как сердце бьётся где-то в висках, как пальцы сами тянутся набрать «да». но он медлит. потому что знает: это снова будет как всегда. лу придет — с улыбкой, с объятиями, с этим взглядом, от которого темнеет в глазах. он будет говорить что-то лёгкое, смеяться, касаться его руки — и мариус снова растворится в нём, как сахар в кипятке. а потом — уйдёт. оставит после себя только горький осадок на губах и пустоту, которую нечем заполнить. но он всё равно ответит. потому что даже мимолётное касание его руки стоит всех последующих дней одиночества. потому что он давно уже не умеет жить иначе. «хорошо. приходи» — и экран гаснет. а за окном — начинается ливень.