Всему своё время

      Пашка смирный мальчик, он неплохо учится на занятиях, почти никогда не дерётся, редко когда выкидывает какие-нибудь шалости. Он быстро схватывал новые правила, если такие появлялись, отлично привык к обстановке детдома. Паша ничего не помнил из детства за стенами учреждения, впрочем, воспитатели говорили, что он попал сюда ещё совсем-совсем маленьким, так что и детства-то у него не было. Но, несмотря на покладистый характер, надо отдать должное, что Паша был упрямцем, и если уж что-то было для него невероятно важным, он на этом закусывался и стоял на своём до последнего. Воспитатели это поняли довольно быстро, в особенности ещё тогда, когда Паше было года четыре, не больше: имя, данное ему, всегда устраивало мальчика, и звучало приятно, а в полной форме даже как-то важно, статно, что ли, в общем, было «как влитое», но, едва он дорос до возраста осознания таких сущностей как имена и фамилии, то стал закатывать скандал. Данное ему в детдоме «Кравчук» — особо не парились, назвали, кажется, по фамилии человека, нашедшего бедного, покинутого ребёнка — Паше исключительно не нравилось, ему казалось в этой фамилии что-то нелицеприятное, вроде фамилия, как фамилия, но она его почему-то раздражала, даже злила. Утомлённые воспитатели предлагали ему другие варианты, однако мальчишку ничего не устраивало. Пока он то ли не прочёл в книжке, то ли не услышал где-то — в чужом разговоре или по телевизору — «Вершинин». Это ему очень уж понравилось, Паше казалось, что такая фамилия звучит как надо, ладно, складно, да и смысл мальчишка нашёл — Вершинин, мол, значит, всегда на вершине, всегда на пике, и, к тому же, раз это вершина, то непременно вершина горы, а, значит, основание есть, никто с ног не свалит. Но это всё Пашка уж потом, немного с возрастом додумал, а в детстве ему хватало и радостного знания о том, что на вершине быть хорошо. Под натиском его настойчивости воспитатели сдались и внесли изменения в документы.       Но такие скандалы у Паши случались редко, а с возрастом и вовсе сошли на нет. Мальчику нравилось читать книжки, особенно по истории, про динозавров и всякие там масштабные события. Он любил лежать в постели перед сном и фантазировать, как было бы интересно, оказаться в гуще каких-нибудь исторических передряг, или как любопытно было бы полететь куда-нибудь далеко-далеко в прошлое и узнать там много новой, увлекательной информации о тех вещах, которые по прошествии веков, тысячелетий были утеряны. И на динозавров, конечно же, вживую поглядеть.       Несколько лет подряд, этак, от пяти до восьми на Новый год у Пашки был костюм динозавра, которым он очень гордился, и обожал его всей душою. Но, когда мальчишке было девять, на очередной Новый год костюм уже не налез. Вершинину, конечно, было немного жаль, но он понимал, что рано или поздно всё сделается тесным: и костюм, и его уютная, хоть и жестковатая, детская постель, и стены этого дома. Мысли о таком не то чтобы пугали, но заставляли тревожиться, и всё же Паша старался смело встречаться с ними лицом к лицу. Он довольно скоро понял, что надо смотреть на вещи реально, а не считать ворон или тешить надежды. Вершинин, пожалуй, хотел, чтобы его забрали отсюда в какую-нибудь хорошую, милую семью, где его бы любили настоящие папа и мама, но хотеть-то он этого — хотел, а вот надежду на это лелеять не смел. Ему не нравилось кормить себя ожиданиями, которые могут и не оправдаться, да и в детдоме, в целом, было неплохо. Часто надоедало быть всё время с людьми, но в остальном — весело.       Паша, впрочем, почти ни с кем не строил тесных эмоциональных контактов — ему нравилось общаться с другими детьми, но искренне привязываться к кому-нибудь он, по правде говоря, немного побаивался. Впрочем, как и практически все здесь. Была у него, конечно, пара друзей из числа соседей по комнате, особенно он дружил с Никитой — паренёк был немного старше Паши, но такой же в меру сдержанный, в меру шебутной. Он Пашкин интерес к истории не разделял, зато тянулся к естественным наукам. На протяжении дня умудрялся достать абсолютно всех воспитателей десятками и сотнями вопросов из разряда: «Почему дует ветер?», и «Как таблетка понимает, где у меня болит?». Не на все его вопросы удавалось дать ответы, и воспитатели весело прочили ему будущее какого-нибудь учёного или естествоиспытателя.       Но, несмотря на разницу интересов, они с Пашкой здорово ладили. Никита, в отличие от Вершинина попавший в детдом не во младенчестве, немного помнил фрагменты из раннего детства и иногда рассказывал интересные истории. Он немного даже опекал Пашу, заботился о нём, особенно, когда Вершинин болел — а в детстве болел Пашка ужасно часто, местная медсестра говорила, что это у него из-за того, что его младенцем посреди зимы бросили, заработал, мол, себе проблемы на всю жизнь. Никита часто перед отбоем сидел с Вершининым на его кровати, позволяя разгорячённым от температуры лбом привалиться к своему плечу, груди или спине, чтобы немного облегчить страдания от жара. Никита защищал от нападок, если такие случались, что, впрочем, бывало редко — так, если только задиры, которые приставали ко всем без разбора, покушались на благосостояние Вершинина. И Паша был благодарен Никите за опеку.       Как-то раз Вершинин прочитал в очередной книжке — истории про такого же мальчика из детского дома, как и сам Пашка, — как главный герой побратался со своим лучшим другом. Паша без промедлений предложил Никите побрататься, чтобы вывести их дружбу на новый уровень и всегда-всегда друг друга поддерживать. Вершинин стащил у воспитательницы булавку и поздно вечером, когда все уже спали, вместе с Никитой забрался под кровать, где при свете фонарика они — Пашка книгу свою взял за инструкцию — укололи себе пальцы булавкой и смешали кровь. Вершинин ещё тихо-тихо выпалил придуманную заранее братскую клятву, и Никита ему вторил. С тех пор оба стали ещё сильнее ощущать некую исключительную важность их дружбы.       В первый раз Пашка серьёзно подрался лет в семь. Задиристый Коля, который был всего-то на несколько лет старше Вершинина, с парой своих дружков устроил Паше взбучку. Он был едва ли не единственным неисправимым драчуном во всём детдоме, даже старшие ребята ему всё время за это выговаривали, но перевоспитать его не выходило. А Паша, откровенно говоря, иногда побаивался, что ему могут надавать тумаков, правда, думал, за книжки настучат — среди мальчишек маловато было тех, кто увлекался чтением или ещё чем-нибудь таким, читали в основном девчонки, поэтому Вершинин иногда ловил на себе чуть косые взгляды, будто выражающие: «Не по-пацански». Но всё-таки за это никто не трогал, а досталось Паше за музыку — ему Никита иногда давал послушать свой плеер. Такие мало, у кого были. Наушники работали плохо, шумели, но слушать всё равно хотелось. У Никиты на плеере был в основном какой-то старенький рок: куча песен «Арии», немного — «Алисы», «Агаты Кристи», даже парочка — «Крематория». Пашке нравилось.

Я помню всё, о чём мы мечтали,

Но жизнь не для тех, кто любит сны.

Мы слишком долго выход искали,

Но шли бесконечно вдоль стены.

Я любил и ненавидел,

Но теперь душа пуста,

Всё исчезло, не оставив и следа,

И не знает боли в груди осколок льда.

      А вот Коле — нет. Так что, когда у Вершинина из уха выдернули наушник с, пожалуй, даже риторическим вопросом: «Что ты там слушаешь?», он уже прикинул, что сейчас может влететь. И действительно, после комментария от всё того же Коли, что рок — фуфло, на уже приготовившегося обороняться Вершинина посыпался град тумаков. Паша дрался смело, отчаянно, в нём всегда был запал на это, он умел доставать из недр своего существа необходимую ярость. Но против нескольких противников выстоять не удалось, ещё и плеер пострадал. До самого вечера Вершинин стыдился потом показаться на глаза Никите, но, собравшись с духом, пришёл с повинной, продемонстрировав сломанный плеер. Никита не ругался, только недовольно поджал губы, нахмурился, с грустным взглядом забрал плеер и принялся лепить Пашке на саднящую моську пластыри.       О драке вскоре стало известно, и, к великой радости и даже злорадству Вершинина, Коля со своими дружками получил неплохой такой нагоняй, да ещё и на несколько дней был потом наказал разного рода трудовой деятельностью.       В первый раз Пашка поцеловался лет в двенадцать. Ему это тогда было, честно говоря, не особо интересно, но ему нравилась Светка, его ровесница, бойкая, активная, вездесущая. На деле она ему, пожалуй, больше нравилась, как человек, как друг, но сама она охотно оказывала Вершинину знаки внимания, и он решил просто не сопротивляться. В конце концов, плохо разве побольше сблизиться с приятным человеком?       Это было вечером. Светка позвала его немного прогуляться перед отбоем, а потом на заднем дворе, когда они сидели на скамейке у пустой детской площадки в свете фонаря, вдруг поцеловала. От неё пахло жвачкой, какими-то приторными клубничными духами и едва уловимо — сладкой булкой, которые давали за ужином. Паша в тот момент ошалел. Он знал, что такое целоваться, но готов к этому не был. Неловко попытался полобызать своими губами чужие, и довольная Светка от него отстала, тут же принявшись дальше болтать, как ни в чём не бывало. А Вершинин так и замер, изумлённо глядя на неё округлившимися глазами. И она, наверное, подумала, что это он так реагирует, потому что так же сильно в неё влюблён, как она в него.       Лет в четырнадцать Паша обзавёлся кожанкой, парой шипастых браслетов и чувствовал себя настоящим рокером. Теперь у него был свой плеер со своими песнями «Арии», которые он заслушал вдоль и поперёк. Со Светкой они больше не целовались, но Вершинину на это было как-то всё равно, хотя где-то внутри пубертат давал о себе знать.       Тогда же Пашка впервые попробовал алкоголь. Старшаки каким-то чудесным образом откуда-то притащили бутылку коньяка, вполне возможно, некачественного. Небольшой компанией ночью заперлись в одной из комнат, и стали потихоньку приговаривать бутылку. Вершинину первую рюмку — вернее, кружку, пили-то из того, что было — протянул Никита почти по-отечески. Паша залпом опрокинул её в себя, скривился просто ужасно, закашлялся, замотал головой под лёгкий хохот остальных. А Никита с ухмылкой похлопал его по спине с одобрительным: «Мужик». Вершинин решился глотнуть ещё одну порцию, а потом больше не стал, не очень-то приятные ощущения были, правда, почти тут же его повело с непривычки, и вот это состояние было уже чуть приятнее. Старшаки пили больше и, надо отдать им должное, всё так же неплохо себя контролировали, даже умудрялись не шуметь. Никита тоже пил, пока не закончилась бутылка. Он делал это лихо, будто уже какую-никакую сноровку имел. Ну ещё бы, ему уже восемнадцать, ему скоро съезжать, он готовится к поступлению. Паше жаль было расставаться с товарищем, но Никита обещал, что будет навещать Вершинина время от времени.       И, надо признать, не соврал. Правда, оставшиеся четыре года в детдоме Паше пришлось обходиться без Никиты. Вершинин неплохо справлялся и без него, но всё-таки приятнее и легче на душе, когда рядом кто-то, кого можно считать братом. Ближе у Паши всё равно никого не было. Вершинин хотел для кого-нибудь стать таким же «добрым старшаком», каким для него самого был Никита — тем, кто мог заступиться в драке или помочь вернуть украденные вещи. Однако выходило только разово: Паша охотно помогал, если видел несправедливость или кого-то в нужде, возился с мелкими ребятами, но ни с кем близких дружеских отношений не имел. По-прежнему неплохо общался с некоторыми соседями, а в остальном сверстники его немного сторонились: особо никто не разделял его интересов, всех уже куда больше начинало интересовать, как бы с кем перепихнуться или где бы втихую надыбать алкоголь. Вершинин и сам в первый раз потрахался в шестнадцать, тоже уже не со Светкой. Это было неуклюже, нелепо, тихо, как-то смазанно. В целом, и он, и она, конечно, остались довольны, но больше об этом не разговаривали. Паше было неловко.       От скованности, стыда, дискомфорта, неприязни и прочих неприятных чувств Вершинин старался сбегать — либо в музыку, либо в учёбу. Он, конечно, зубрилой не был, но старался учиться хорошо. Паша пытался через это строить хоть какие-то планы на жизнь. Надежд на то, что его кто-нибудь заберёт, уже не осталось совсем. Нет, конечно, Вершинин был умный парень, на вид тоже ничего, совсем худощавый, правда, но это, как говорится, не от хорошей жизни. Неплохой претендент, просто ведь и сам прекрасно знал, что подростков почти никогда не забирают. Поэтому двигаться дальше по жизни нужно было самому. И Паша собирался двигаться к чётко намеченной цели — он хотел служить в какой-нибудь спецслужбе. Например, в ФСБ. Мечта об этом не покидала Вершинина уже много лет, и в голове всегда маячил образ такого служивого, каким юноша хотел бы быть. В голове всегда маячил образ Сергея Костенко.       Паша в первый раз его увидел по телевизору в общей комнате лет в семь. Тогда шли новости, и там был репортаж о каком-то расследовании, задержании серьёзного преступника. Вершинин теперь уже совершенно не помнил, в чём там было дело, но зато в его память навсегда впечатался образ, тогда ещё полковника, Костенко. Паша помнил, как его впечатлил мужчина, на кадрах с операции смело и решительно бросавшийся вперёд. Вершинин после этого следующие несколько недель всем говорил, что, когда вырастет, тоже обязательно будет служить в ФСБ. Некоторые дети, кто позадиристее, смеялись, воспитатели лишь кивали, мол: «Да-да, обязательно будешь», и Никита тоже, а ещё он иногда приговаривал, мол: «Будешь себя хорошо вести, глядишь, дядька этот, который из телека, тебя и заберёт». Паша на это лишь отмахивался, потому что, во-первых, не верил, что такие «чудеса» в жизни случаются, а во-вторых, не хотел. Он не хотел, чтобы этот самый Костенко был ему кем-то вроде отца. Паше хотелось, чтобы он ему был наставником.       Подкрепилось это желание неожиданно. Пашке было девять, когда какой-то очередной благотворительный фонд организовал большое мероприятие в их детдоме. Как Вершинину помнится, идея была в том, чтобы вызвать у детей мотивацию выбирать себе какую-нибудь профессию. Приглашены были относительно известные люди из разных сфер: был актёр, которого очень быстро облепили девчонки постарше, врач, заслуженный учитель, сотрудник НИИ и прочие. Были, разумеется, и всякие люди вроде пожарного, полицейского, какой-то военный. И был Сергей. Паша, всё ещё не потерявший запал в своих желаниях, оказался просто на седьмом небе от счастья.       Сначала потянулась долгая официальная часть, где всё приглашённые гости выступали с небольшими рассказами о пользе и плюсах своей профессии. Вершинину было неинтересно, он жаждал послушать только Костенко, потому что чувствовал, что свой выбор как таковой уже сделал. А потом гостям была предоставлена возможность неформально пообщаться с детьми. Пашка пулей кинулся к Сергею, но, приблизившись, застеснялся, замялся в нерешительности. Медленно, почти незаметно подошёл и, собрав в кулак всю свою волю и мужество, подёргал Костенко за рукав. Мужчина обернулся и уронил свой взгляд на мальчика. Паша хотел вежливо поздороваться и что-нибудь сказать, но сердце ушло в пятки, и он тут же ляпнул только: — А я вас по телевизору видел. Хочу быть, как вы.       — Да? — улыбнулся Сергей. — А почему?       — Вы смелый и людям помогаете.       Костенко опустился на корточки перед Пашей, одобрительно заглядывая ему в лицо.       — Вот как? Тоже, значит, людям помогать хочешь?       — Да! — уже увереннее отозвался Вершинин. — Хочу защищать всех от преступников.       — Хорошее желание, — отозвался Сергей.       — А научите меня, — выпалил Пашка. — Пожалуйста. На операции ходить и преступников ловить.       — Ну-у, — низко протянул Костенко, — это тебе ещё подрасти надо.       — А я уже хочу. Сейчас никак? — не отставал Вершинин.       — Ишь, настойчивый какой. Это похвально. Рановато пока. Но самое главное у тебя уже есть.       — Что?       — Желание. И глаза твои горящие.       Сергей и впрямь внимательно смотрел в Пашкины широко распахнутые глазёнки.       — Это хорошо, нам в работе такие люди нужны. Так что ты расти, мы будем тебя ждать.       Он поднялся на ноги и потрепал Вершинина по голове. Паше понравилось.       — А вы бы меня сейчас стали бы учить, я бы, когда вырос, уже бы просефи... Профессионалом был бы, — заискивающе выпалил Вершинин.       Сергей добродушно рассмеялся.       — Нет, ну, всё-таки какой настойчивый. Это в нашей профессии пригодится. Но знаешь, какое ещё важное для нас качество есть?       — Какое? — почти затаив дыхание, спросил Паша.       — Терпение. В нашей работе важно уметь ждать, не спешить. Всему своё время. — Сергей вдруг расстегнул на своём запястье лёгкие наручные часы на красивом кожаном ремешке тёмно-коричневого цвета и протянул их Паше. — На-ка вот. Подарок. Чтоб во времени не терялся.       Вершинин едва не пискнул от восторга. Он взял часы и с благодарностью посмотрел на Сергея широко распахнутыми глазёнками.       — Спасибо вам большое! — восторженно выпалил он.       — Расти большой, будь здоров, — пожелал Костенко.       Пока Вершинин вертел в руках подарок, тщетно пытаясь застегнуть ремешок на своём запястье, Сергей чуть отошёл, и Паша услышал, как к нему подошла воспитательница, говорящая что-то о том, что не стоит дарить такие дорогие подарки детям, но Костенко её урезонил, убеждая оставить мальчишке часы.       И вот теперь Вершинин стоял у входа на территорию здания ФСБ и нервно теребил уже изрядно потрёпанный ремешок всё тех же часов. Паше уже восемнадцать. Из своей первой кожанки он уже давно вырос, но отказаться от полюбившегося стиля не мог, а потому сменил старую кожанку новой. Из детдома он съехал, ему выделили крохотную квартирку на окраине города. Старый советский ремонт, местами драные обои, деревянные окна, которые зимой будут непременно продувать. Хотя лучше уж такое жильё, чем совсем никакого. Паша планирует поступать в академию, но ему жутко хочется увидеться с Сергеем, поговорить с ним.       Поэтому-то Вершинин сюда и приехал. Так и не придумал, что конкретно скажет. Просто ждал и надеялся, что при виде Костенко нужные слова сами появятся в голове. Паше впервые за долгое время было боязно. Жизнь в детдоме научила существовать без особых страхов, но вот к реальной жизни не приспособила. Вершинин умел жить по режиму со строгим распорядком, умел жить «по понятиям», которые так или иначе возникали в подобных закрытых группах, но вот разбираться с документами, обращаться с деньгами, устраиваться на работу или учёбу он совершенно не умел. И, конечно, вовсе не рассчитывал, что Сергей его этому научит — да с какой бы стати ему вообще возиться со встречным-поперечным незнакомым беспомощным пацаном. Но Паше всё равно почему-то казалось очень-очень важным хотя бы попытаться поговорить с Костенко — вдруг он какой совет даст или порекомендует чего, а если повезёт, то и вовсе объяснит что-нибудь про поступление. Юноша, пожалуй, мог спросить у кого попроще, да хотя бы у других работников, у каких-нибудь студентов академии, в приёмной комиссии или ещё где, но хотелось-то ему поговорить именно с Сергеем, чудилось в этом что-то невероятно важное, почти сокровенное. Наверное, потому, что Костенко больше половины Пашкиной жизни был для него ярким ориентиром, которому Вершинин хотел доверять и к которому очень стремился.       Паша терпеливо ждал. Не зря же Сергей говорил, что нужно уметь проявлять терпение. Он скоро должен был вернуться с какой-то там операции. Не то чтобы Вершинин за ним следил, просто, когда пришёл, видел, как отъезжали машины, и Костенко в одной из них. Но, раз уж пришёл, решил подождать.       Вскоре и впрямь подъехали автомобили, припарковались, из них высыпали люди, направились к зданию. Паша крутил головой, вытянув шею, высматривая Костенко. И заметил-таки.       — Сергей Александрович! — позвал Вершинин, спеша в сторону мужчины. — Сергей Александрович, можно с вами поговорить?       Костенко, не останавливаясь, бросил на парня беглый взгляд и отозвался: — Не сейчас.       Он отвернул голову, но тут же вдруг повернул обратно, глядя на Пашу как-то очень странно, пристально, чуть сощурившись, однако при этом по-прежнему не останавливаясь.       — Завтра приходите. Часов в семь.       — Утра?       — Вечера. Пропуск на вас выпишу, скажете, что ко мне, куда идти, вам покажут. Имя?       — Павел Вершинин. А вам зачем?       — Для пропуска, что за вопросы?       — А, — растерянно протянул Паша. А затем поспешно успел добавить только: — Спасибо.       И притормозил у входа на территорию. Дальше соваться не стал, но ещё немного проводил Костенко взглядом. Тот в один момент снова обернулся, ещё раз внимательно посмотрев на Вершинина. Юноша утомлённо потёр переносицу пальцами, ему было неловко. Этот разговор с Сергеем показался Паше глупым, его собственные вопросы — ещё глупее. На какое-то время появилось стойкое желание провалиться под землю.       Однако следующим вечером Паша послушно явился в службу. Он немного переживал, что Костенко моментально о нём забыл после разговора и пропуск не выписал, но на входе его досмотрели и впустили, пояснив, куда идти. Постучавшись, юноша решительно заглянул в кабинет теперь уже генерал-майора.       — Слушаю, — поднял на него глаза Костенко.       Паша не отличался робким характером. Выскочкой он не был, но при необходимости без проблем мог постоять за себя или проявить решительность. Однако сейчас слегка оторопел. Он не знал, как начать, что говорить. Ему всё вдруг показалось совершенно не реальным, будто бы Паша попал в сон, фильм или просто смотрел на чьи-то действия со стороны.       — Ну? — хмыкнул Сергей.       — Я, — начал Вершинин и осёкся.       Светлые глаза напротив сканировали его, будто рентген, чуть щурились, изучали и, словно бы, пытались... узнать?       — Я, честно говоря, и не надеялся, что вы меня примите, — начал Паша, снова нервно теребя ремешок часов. — А вы так сразу. Я с достаточно глупым, наверное, вопросом.       Сергею, откровенно говоря, хотелось поторопить из разряда: «Ближе к делу», но что-то его удерживало. Костенко видел, что пацан растерялся, и мужчине почему-то совершенно не хотелось на него давить ещё сильнее. Да и сам он в это промедление пытался понять, узнать — было что-то в этом юноше, что казалось отдалённо знакомым.       — Я планирую поступать в академию и хотел с вами поговорить, посоветоваться.       — А что ж не сразу к генерал-полковнику? Или президенту? — почти недобро усмехнулся мужчина.       — Что? — растерялся Паша.       — Я говорю, а почему именно ко мне? Других работников в службе мало?       — Извините, — процедил Вершинин, и это вышло тоже с несколько злыми нотками, но он тут же взял себя в руки, — просто вас я, по крайней мере, знаю. К вам доверие есть. И больше мне обратиться не к кому.       Сергей снова прищурился и чуть склонил голову набок.       — Знаете, говорите? А мы с вами где виделись?       — Ну, не то чтобы виделись, — отозвался Вершинин. — Один раз разговаривали.       — Где? — повторил Костенко.       — В детдоме, — почти с вызовом ответил Паша и стиснул зубы.       Лицо Сергея вдруг прояснилось.       — А-а, — протянул он. — А я-то думаю, откуда мне ваши горящие глаза так знакомы. Подрос, значит?       — Получается, подрос, — неловко улыбнулся Вершинин. Он даже не рассчитывал на то, что Костенко его в принципе вспомнит.       — И что, даже запал не растерял? До сих пор хочется работать?       Взгляд мужчины скользнул ниже и зацепился за потрёпанные жизнью часы на запястье Паши. Губы Костенко тронула лёгкая улыбка.       — Всё с теми же целями, — отозвался юноша.       — Ну что ж, — легко вздохнул Сергей. — Раз уж такое дело. Садись, пообщаемся.       Паша думал, что если бы самому себе в детстве рассказал бы то, каким всё поистине чудесным образом сложилось со всей этой историей с ФСБ, то даже ребёнком бы себе не поверил. Вершинин просто пытал удачу и тыкал пальцем в небо, но почему-то попадал. Он не смел и надеяться, что Костенко уделит ему хотя бы пять минут своего времени, а в действительности Сергей охотно рассказал ему всё, что Пашу интересовало, и даже предложил обменяться контактами, чтобы юноша мог при необходимости с ним связаться. Однако, в итоге, Костенко сам первым вышел на связь. Уж больно притягивал его Паша, Сергей будто бы сам желал побыть в роли наставника. Вершинин очень скоро понял, что у Костенко никого нет — ни семьи, ни детей, а потому подумал, что, быть может, Сергею в глубине души просто хочется о ком-то заботиться, вот он и проявил такой интерес к нуждающемуся. Тем более, дело-то хорошее — во благо службы ведь.       Паша не хотел привязываться к Сергею, но всё равно привязался. Вершинин побаивался тесных контактов — это у него ещё детдом отбил с его неустойчивой системой отношений. Однако Костенко с первых встреч взял своим умом и харизмой. Паше приятно было с ним общаться, у него в жизни ещё не было такой фигуры, такого по-настоящему человека, который обладал бы подобным авторитетом, опытом и количеством знаний, важных Вершинину. Их встречи стали регулярными и постепенно приобрели уже не только «рабочий», но и неформальный характер. Сергей, сперва показавшийся, несколько угрюмым, оказался открыт новым контактам, хотя и, подобно Пашке, шёл на них с некоторой опаской и осторожностью. Сразу было видно, что к близким отношениям он тоже не приучен, хотя и, очевидно, жаждет иметь кого-то рядом — близкого, друга или хотя бы просто человека, с которым приятно провести несколько часов раз в определённый срок. Вершинин устроился на работу в кофейню, чтобы хоть какая-то денежка была, да и планировал, что смены там будет удобно совмещать с парами, когда начнётся учёба. Поэтому иногда, если долго не могли состыковать графики для встречи, Костенко приезжал ненадолго посидеть в кофейне у юноши, беседуя с ним за стаканчиком кофе и терпеливо ожидая, если Вершинину приходилось отвлечься, чтобы обслужить пришедших посетителей.       Осенью Паша поступил в академию. Пришлось, конечно, попотеть и готовиться больше, чем он привык, но справился. Во многом его, чем смог, подготовил Сергей. Однако, надо отдать ему должное, сделал всё честно — только подготовка, а уж к непосредственно Пашиному поступлению он руку не прикладывал, ни с кем за юношу не договаривался или ещё что-то в этом роде. Вершинин всё сделал сам. Но и после поступления они с Сергеем продолжали видеться — иначе теперь не получалось, больно уж привязались друг к другу. Костенко ведь тоже к Пашке немного прикипел. Мужчина был довольно одинок, и порой его прямо-таки снедало желание о ком-нибудь заботиться, вот только кандидатов не было. А тут подвернулся этот смешной, долговязый, худощавый, хотя и весьма складный мальчишка, тихий, осторожный, но с невообразимо заразительным огнём в глазах и в сердце. Он сразу примагнитил, приковал Костенко к себе, и мужчина очень быстро понял: теперь от пацана откреститься не сможет. Не захочет.       Они в первый раз поцеловались в Серёжиной машине, припаркованной во дворе у Вершинина. Был уже конец осени, стёкла заливал дождь. За окном тяжело плыл поздний вечер. Костенко забрал Пашу с учёбы — он периодически подвозил его, если ему не нужно было куда-то срочно ехать, особенно часто подкидывал юношу после того, как они вместе проводили время.       Правильнее будет сказать — Паша в первый раз поцеловал Сергея. Они уже прощались, и юноша, всю дорогу в машине бывший ещё более задумчивым и растерянно-мрачным, чем обычно, вдруг, словно наконец решившись, отчаянно рванулся к Костенко, скользнул дрожащими ладонями по его щекам, жадно и боязливо вжался в губы, на мгновение прикрыв глаза. Сергей всё это видел, потому что он-то свои глаза от изумления невольно распахнул шире. Прошла секунда, не больше, и Паша поспешно оторвался от чужих губ, отпрянул, открыл дверь машины и попытался выскочить, ретироваться. Однако Костенко, молниеносно среагировав, вцепился в его руку и настойчиво, но вовсе не грубо втащил Пашу обратно в салон. Вершинин, плюхнувшись на сидение, замер, глядя на Сергея со смесью вызова и стыда, горделивости и вины. Свободная его рука судорожно сжимала ручку по-прежнему открытой двери. В тёплом свете горящей в салоне лампочки было видно, как начинают наливаться краской щёки Вершинина.       — Закрой дверь, — спокойно попросил Костенко.       Паша колебался. Весь рукав его кожанки был уже мокрый от дождя. Сергей не отрывал взгляд от лица юноши и старался при этом смотреть спокойно, максимально смягчая свой по умолчанию холодный взгляд.       — Закрой, — терпеливо повторил Костенко.       Вершинин всё же захлопнул дверь и неловко отвёл взгляд. Поджав губы, он смотрел куда-то перед собой почти с недовольством.       — Бить будешь? — поинтересовался он, уже чуть мрачно поглядывая исподлобья.       Сергей от неожиданности рассмеялся.       — С ума сошёл? Зачем? — спросил он у юноши.       Костенко поднял руку, в которой всё так же держал Пашину кисть, поднёс к своему лицу и мягко, невесомо поцеловал чужие костяшки, чувствуя, как Вершинин вздрогнул. Юноша глядел на него округлившимися глазами и, кажется, почти не дышал.       — Не знаю, — выпалил он, не отрывая взгляд от чужих губ, касающихся его кожи. — Я думал, ты разозлишься.       — Я не злюсь, уж будь спокоен. И бить я тебя, конечно, не собираюсь. Можно лучше тебя ещё раз поцеловать?       Паша судорожно кивнул и медленно-медленно, будто не веря в то, что происходит, в то, что говорит Сергей, подался к нему. Костенко поймал лицо юноши в свои ладони и тепло-тепло поцеловал его в губы, скользя затем одной из рук выше, зарываясь пальцами в лохматые волосы. Вершинин, видимо, всё же поверив в происходящее, немного расслабился, прикрыл глаза и поддался чужим рукам и губам. Он шумно сопел и жадно напирал на Сергея, суетливо, мокро его целуя, так, будто боялся, что в любой следующий момент его могут оттолкнуть, ударить, выгнать. Костенко это чувствовал и старался касаться Пашу мягче, гладить нежнее, лишь бы тот успокоился и расслабился. У Сергея кольнуло в сердце от мысли о том, скольких нервов стоило юноше решиться на тот первый поцелуй.       Они мягко отстранились друг от друга. Вершинин стыдливо отвёл глаза и неловко утёр мокрые губы тыльной стороной ладони. Смешной. Он всегда казался Сергею ужасно бойким, настойчивым, твёрдым, и потому совершенно невероятно, очаровательно было видеть его таким искренним, по-настоящему взволнованным. Паша был столь трогательным в этот момент, что у Костенко по всему телу разлилось какое-то животрепещущее тепло.       — Я пойду, — тихо выдохнул Вершинин и снова взялся за ручку двери.       — Хорошо. Если тебе нужно, я могу пойти с тобой.       — Нет, — отозвался Паша, и это вышло чуть резче, чем он хотел. — Ты только не обижайся. Мне нужно побыть одному. Переварить.       — Конечно. Я не обижаюсь, — улыбнулся Сергей и бережно потрепал Пашу по волосам. — Иди, отдыхай.       Вершинин бегло глянул на него искрящимся взором, кротко улыбнулся, слегка было качнулся вперёд, будто желая ещё раз быстро поцеловать Костенко, но поборов этот порыв, и выскочил из машины под дождь. А Сергей ещё смотрел, сидя в салоне, как Паша торопливо шагал под козырёк, и завёл машину, лишь когда юноша скрылся за дверью в подъезд.       Вершинину нравилось обниматься. Вообще говоря, раньше ему от этого становилось неловко, он особо ни с кем не обнимался, изредка только, ещё в детдоме. И от этого всегда возникало ощущение дискомфорта, будто бы обоим неловко, и сразу хотелось поскорее разорвать объятия. С Сергеем Паша понял, что всё может быть по-другому. Вершинин приручался довольно быстро. Очень скоро привык к ласкам от Костенко — его бережным прикосновениям, поглаживаниям, взлохмачиваниям волос. И даже сам начинал иногда льнуть к его рукам, но, разумеется, лишь тогда, когда рядом не было чужих глаз. Но, когда они обнялись в первый раз — по-настоящему обнялись, не бегло, не формально, а крепко, доверительно, у Паши даже сердце сжалось. Он понял, что этого ему не хватало едва ли не всё время. Вершинин тогда почти судорожно вцепился в Костенко, сам немного съёжился, будто стремился собраться в комочек, и прижался к широкой груди мужчины. Паше словно бы хотелось стать крошечным и при этом буквально впечататься в Сергея, слиться с ним воедино. Юноша по-кошачьи бодался лбом, будто бы ему мало было простого объятия, контакта, а хотелось ещё, ещё, ещё. Костенко аккуратно, но крепко прижимал его к себе, утыкался носом в макушку Паши, целовал его в виски и в лоб. Губы Сергея трогала разнеженная улыбка. Он просто души не чаял в пацане, и каждое искреннее, чистое, абсолютно доверительное проявление ласки со стороны Вершинина проникало мужчине прямо в душу, растекаясь там каким-то непостижимым теплом и негой.       В первый раз они переспали дома у юноши. Паше, конечно, пожалуй, хотелось бы, чтобы первый их с Костенко секс был спокойным, размеренным, красивым, что ли, в приятной обстановке. Но Вершинин сам нарушил все свои представления. Верх взяло жгучее, почти неукротимое желание. Паше по мере их сближения с Сергеем сначала просто его захотелось, а потом невыносимо захотелось — до потемнения в глазах и онемения в пальцах. Ну ещё бы — Вершинин молодой, кровь горячая. Он боялся, что Костенко может не ответить взаимностью на предложение переспать, что ему будет противно, потому что целоваться это одно, а вот трахаться — уже совсем другое. Но открыто спрашивать Сергея об этом юноша не решался, очень уж неловко и стыдно становилось, и он не мог в себе это пересилить, несмотря на свой волевой характер. Поэтому Паша просто выбрал вечер, когда Костенко должен был к нему приехать — с недавнего времени они стали проводить вечера друг у друга, — подготовился и просто надеялся на то, что Сергей разделит его энтузиазм.       Разделил. Когда Паша перевёл привычные ласки в разряд недвусмысленных, горячих, пошлых, Костенко оказался не против. Вершинин усердно жался к нему, целовал, лез руками под одежду и старался не думать об обшарпанности квартиры вокруг — ещё и стены местами были ободраны, потому что Паша затеял ремонт, который продвигался весьма медленно, — об идиотской полутораспальной мерзко скрипящей кровати, об окне, старом, деревянном, которое и так-то продувало, а сейчас было открыто, и жильё всё больше наполнялось зимним холодом. Не самая приятная обстановка. У Сергея в квартире было бы куда приятнее пытаться переспать, но Паше уже не терпелось.       — Давай окно закроем, — предложил Сергей, на секунду отрываясь от Паши и пытаясь всмотреться в черты его лица в темноте. Он чувствовал, как юноша подрагивает, скорее, от холода, нежели от возбуждения.       — Нет, — торопливо отозвался Вершинин и поспешил притянуть мужчину к себе.       Костенко не стал противиться и снова втянулся в поцелуй, параллельно поглаживая и раздевая юношу. Когда его холодные руки коснулись Пашиных боков, юноша вздрогнул. Сергей поспешил убрать ладони.       — Паш, я всё-таки закрою, — проговорил он, потирая руки, чтобы их согреть, и начиная подниматься.       — Да хуй с ним с этим окном, иди сюда, — нетерпеливо фыркнул Паша, обхватил Костенко за плечи, заставил повалиться вперёд, и мужчина едва не подмял юношу под себя. Тот, впрочем, не был против.       Вершинин обвивал руками шею Сергея, старался плотнее прижаться своей голой грудью к чужой. Паше нравился контакт кожей к коже, потому что это всегда ощущалось более открыто, доверительно, нежно, чем что-либо ещё. Юноша старался в темноте разглядеть черты лица Костенко и лишь иногда прикрывал глаза, утыкаясь носом в шею мужчины. Тот был горячий и, казалось, заполняющий собой всё мыслимое пространство. Это Паше тоже нравилось. Ощущение того, насколько Сергея было много, вызвало чувство какого-то непостижимого спокойствия, расслабленности. Поэтому Вершинин податливо и блаженно растекался в руках Костенко, позволяя тому делать всё, что заблагорассудится, и лишь отвечая сдержанным выдохом на каждый толчок.       — Ты такой тихий, — с улыбкой шепнул мужчина на ухо юноше.       Паша поджал губы и отвёл взгляд.       — Привык так, — коротко отозвался он.       Сергей чуть притормозил, заглянул ему в лицо и ободряюще улыбнулся.       — Понимаю. Но со мной ты можешь не сдерживаться. Тут не от кого скрываться.       Он впечатал горячий поцелуй в губы Вершинина, потом расцеловал его щёки и спустился к шее. Там лёгкие, влажные касания губ перешли в несильные покусывания и движения языком. Пашу пробрала мелкая дрожь.       — А мне хотелось бы тебя послушать, — добавил Сергей и прихватил кожу на чужой шее губами. Засос останется.       Мужчина покрепче обхватил юношу руками и возобновил движение. Вершинин сперва всё так же молчал. Откровенно говоря, ему хотелось стонать, но с непривычки казалось, что это будет звучать как-нибудь не так, наигранно или ещё чего. Паша слишком пристрастился к тишине — в детдоме-то приходилось контролировать каждый свой звук, особенно если ты вдруг удовлетворяешь себя или пытаешься с кем-то уединиться. Но постепенно Вершинин немного освоился: сначала попробовал выпускать наружу тихие стоны, потом — чуть громче. Во весь голос Паша стонать не решался, поэтому самые громкие стоны так и не выпускал, заменяя их шумными выдохами. Но, в целом, Вершинину даже понравилось быть громче, чем обычно.       Сергею тоже нравилось. Ему нравился Паша. Вершинин был красивый, просто восхитительный. И Костенко внутренне был в чистейшем восторге, когда юноша принялся постанывать — приятно было ощущать, как Паша открывается, доверяется, отзывчиво откликается на каждое движение. Сергей понимал, что, вероятно, Вершинину не очень просто это сделать, а потому ценил открытость юноши ещё сильнее.       И Костенко никогда бы не подумал, что его настолько сильно могут возбуждать, заводить простые стоны.       Сергей кончил первым и ещё довёл Пашу ртом. У юноши кружилась голова и темнело в глазах. У него такого ещё ни с кем не было. Вершинин расслабленно распластался на кровати и поглядывал на Сергея из-под чуть приоткрытых век. Костенко встал, всё же закрыл окно, убрал всякий мусор и на пару минут удалился в ванную. Когда он вернулся и принялся натягивать бельё, Вершинин придвинулся к краю постели, неотрывно глядя на мужчину, и поинтересовался с плохо скрываемыми нотками надежды в голосе: — Ты останешься?       Сергей глянул на него и улыбнулся.       — Если приглашаешь.       — Приглашаю.       Юноша отодвинулся от края, как бы зазывая Костенко вернуться в постель. Мужчина охотно поддался. Паша тут же его повалил и уютно устроился, прижавшись к Серёжиному тёплому боку. Мужчина был всё ещё ужасно разгорячённым. На полутораспальной кровати было тесно, но, несмотря на это, Вершинин спокойно и безмятежно проспал всю ночь, удобно улёгшись на груди Костенко и перед сном ощущая, как тот ласково гладит его по голове.       Но все последующие разы старались спать у Сергея — у него дома как-то поприличнее было, да и кровать двуспальная. У себя в квартире Паша всё так же пытался возиться с ремонтом. Иногда ему помогал Костенко, если находил время, а порой по выходным — Никита. Он сейчас заканчивал учиться в институте при каком-то НИИ и, судя по всему, планировал работать там же. Жил он в основном на стипендию, много кутил, но на Пашу всегда находил время. Вершинин далеко не сразу решился ему рассказать про то, как далеко зашли их с Сергеем отношения. Но, когда он всё же рассказал, Никита долго хохотал, пока Паша хмуро и недовольно смотрел на него, скрестив руки на груди.       — Ну я же говорил, что этот дядька из ФСБ тебя заберёт. Но что б вот прям так, — пояснил Никита, отсмеявшись.       И Паша сердиться на него в общем-то не стал.       С ремонтом он постепенно управился за несколько месяцев. Мог бы, конечно, быстрее, но денег особо не было, да и времени из-за учёбы и работы тоже. Костенко много раз предлагал Вершинину помощь в финансовом плане, но юноша наотрез отказывался. Жизнь его, конечно, научила ценить, что дают, однако гордость не позволяла, он хотел всё делать максимально самостоятельно и независимо. И у него получалось.       Но вот жить независимо от социальных контактов не выходило. Паша, в общем-то, к этому и не стремился, просто всегда думал, что в одиночку жить хорошо. Но, когда стал жить по-настоящему один после детдома, почувствовал, что всё не так просто, как ему представлялось. Будучи в окружении других людей круглые сутки, Вершинин хотел только одного — уединения. Однако полное одиночество оказалось удушающим, колючим, холодным. В первое время после получения собственной квартиры Паша радовался. Немного погодя на смену этой радости пришла тоска и какая-то апатия. Вершинин, конечно, не был абсолютно зависимым от постоянных контактов с кем-либо, но ему очень хотелось хоть иногда проводить с кем-то вечера дома. С кем-то близким, важным, а не за домашними делами и отдыхом в полном одиночестве.       И, когда в жизни Паши появился Сергей, на душе юноши стало легче. Теперь вечера не были такими пустыми и одинокими, потому что некоторые из них Вершинин проводил с Костенко, а в остальные отдыхал, но при этом всегда мог думать о том, как встретится с Сергеем в другой день. С одной стороны, это всё, конечно, пугало Пашу. Он не чувствовал себя прямо-таки зависимым от этих контактов, но явственно ощущал, что очень привязался к Костенко, и не мог не побаиваться, что когда-нибудь этого контакта может не стать. И Вершинин не решался сказать о чём-либо из этого Сергею. Они даже о любви-то никогда не говорили, просто всё было будто бы самим собой разумеющимся.       С другой стороны, Паше было комфортно существовать в этом контакте, ему было приятно внимание Сергея, ему нравилось проводить с ним время, разговаривать, спать с ним, и юноша просто старался не думать ни о чём тревожащем.       Через несколько месяцев после того, как Вершинин закончил ремонт, Костенко предложил Паше переехать к нему — всё равно они старались почаще видеться, нередко ночевали друг у друга, Сергей то и дело подвозил юношу. Вершинин почти без сомнений согласился. Пашину квартиру стали сдавать в аренду, а сам юноша теперь совсем не чувствовал себя одиноким. Можно было абсолютно каждую ночь спать с Костенко на его большой кровати, можно было проводить с ним больше вечеров, можно было больше времени лежать в объятиях и доверительной тишине или приятном разговоре. Паше было спокойно, как никогда прежде.       В середине осени Вершинин как-то раз вернулся домой днём после учёбы и, к своему удивлению, обнаружил Костенко, собирающего вещи в маленькую сумку.       — Привет. Что делаешь? — поинтересовался Паша почти настороженно.       — Привет, — отозвался Костенко, поднимая голову, — я думал, ты сегодня на работе. Хотел тебе попозже позвонить.       — Я сегодня с шести.       — Понятно. Мне нужно уехать. Это всего на пару-тройку дней.       — Куда?       — В Америку.       — Ого, — Паша присвистнул. — В Америку и без меня? Я, может, тоже хочу на пляжах Майями поваляться, — усмехнулся он.       Сергей мягко улыбнулся и вздохнул.       — Я бы тоже на пляже валяться хотел. А там дела. — Мужчина вдруг понизил голос и подшагнул ближе. — Помнишь, я тебе рассказывал о пропавших детях?       — Это то, что ты там в середине девяностых расследовал? — попытался припомнить Вершинин. — Помню.       — Там что-то странное, — задумчиво протянул Костенко.       — В каком смысле?       — В посольстве в Америке, — ещё тише продолжил Костенко, — молодёжь какая-то. Без документов, без всего. Наши. И назвались именами тех детей, которых тут трупами находили. Чушь какая-то.       Паша нахмурился.       — И впрямь чушь. Приколисты какие-нибудь? Шутки ради решили так назваться, имена вспомнили, дело-то тогда гремело, да?       — Гремело. Может, и так. Не знаю. Почему именно этими именами называться надо было?       Сергей вздохнул, вернулся к сумке, закинул в неё последние вещи, застегнул и направился к выходу. Поравнявшись с Пашей, притянул его к себе и поцеловал. Вершинин охотно ответил и обнял его за шею.       — Не скучай тут без меня, — улыбнулся Костенко.       — Ну, тебе того же желать не буду, боюсь, тебе там не до скуки придётся. Просто будь осторожен, — отозвался Паша, всё ещё не выпуская Сергея из объятий.       — Постараюсь, — пообещал Костенко.       Они нехотя расцепились, и Вершинин засеменил за Сергеем, чтобы проводить его в прихожей.       Костенко на своей работе уже слишком много чего повидал, поэтому почти ничему не удивлялся. Его гораздо больше могли изумить какие-нибудь простые, житейские вещи, чем что-либо, связанное с работой. Но, когда он вошёл в зал американского посольства, где временно содержались пятеро горе-путешественников, Сергей обмер. Из глубины комнаты на него смотрела пара до ужаса знакомых Пашкиных глаз. Уже через секунду раздался звон битого стекла и нервные возгласы.       — Паша? — только и сумел из себя выдавить Костенко.       Молодой человек напротив, видимо, не ожидал такой реакции. Хотя он, судя по всему, и сам не знал, чего ожидал на самом деле. Сергей потянулся за телефоном. Испуганные глаза напротив внимательно следили за его движениями. Костенко тоже не сводил своего взгляда с юноши и приложил телефон к уху.       — Да? — раздалось из динамика.       — Паш, ты? — спросил Сергей, не отрывая взгляда.       Парень напротив изменился в лице. На нём отразилось удивление, непонимание и растерянность.       — Серёж, время три часа ночи, ты охренел, что ли? — сонно проворчали в трубке.       — Прости. Ты дома?       — Конечно. Где я, по-твоему, ещё могу быть в три, блин, часа ночи? — Спустя секунду голос Вершинина вдруг переменился в тоне. — Что-то случилось?       — Нет-нет, всё нормально. Я тебе потом объясню. Прости, что разбудил.       Паша, видимо, пытался сказать что-то ещё, но Костенко положил трубку.       — Как тебя зовут? — холодно и размеренно спросил Костенко, будто прощупывая почву.       — Павел, — отозвался парень.       — Фамилия?       — Вершинин.       Сергей не выдержал и скривился. Он только сейчас вспомнил, что молодых людей без документов было заявлено пятеро, но Костенко так увлёкся и изумился наличию имён, связанных с делом, что совершенно не обратил внимание на пятого человека.       — Нет, ну что за чушь? — просипел он сквозь зубы.       Костенко начал терять самообладание. Раньше с ним редко такое случалось, но сегодня он решительно ничего не понимал. И, откровенно говоря, не мог даже приблизительно прикинуть, что хуже: и дальше ничего не понимать или же понять всё. Вот перед ним Пашка: выглядит так же, только ещё более худой, замученный какой-то, весь в порезах и ссадинах, с загнанным взглядом, и зовут так же. Только это не его Пашка. Его Пашка сейчас дома спит, через четыре часа встанет, соберётся и поедет в академию. А это тогда кто? И почему он называет себя Павлом Вершининым? Вернее даже: почему он смеет называть себя Павлом Вершининым?       Костенко коротко разъяснил молодым людям, зачем он здесь. Они как-то недоверчиво его выслушали и отказались отвечать на вопрос о том, почему назвались именно этими именами. Ещё и ультиматум поставили, вези, мол, нас, дядя ФСБшник, в Москву. Сергея происходящее раздражало всё больше — и эти наглые загадочные ребята, и непонимание происходящего, и злость на себя за это непонимание, и какое-то призрачное волнение за Пашку. Своего, разумеется. Но Костенко старался держать себя в руках.       Уже в Москве Сергей начал выходить из себя. Что значит, сказали правду, мол, мы это мы, и это наши имена? У Костенко не укладывалось в голове, как эти молодые люди, если они действительно являются теми детьми, живы, если он собственными глазами видел трупы всех детей? Кроме этого так называемого Паши, конечно. Почему он Паша? Почему он выглядит, как его, Сергея, Паша? Откуда знает обстановку в квартире в Припяти? Костенко таких деталей не рассказывал даже своему Вершинину.       Всё происходящее отчаянно летело кубарем вниз по наклонной. Вопросов становилось всё больше, все подростки, кроме одного, сбежали, а потом и того кто-то умыкнул. Этот странный Паша злил своей надменностью и тем, что разговаривал загадками. А к вечеру всё приправилось ещё и тем, что из всех пятерых подростков остались лишь двое, а Киняев, который, как выяснилось, был корнем всех зол, исчез.       Единственной отдушиной от всего этого был Паша. Свой, настоящий. Когда Костенко понял, что всем ребятам угрожает опасность, он догадался, что его Вершинин тоже может пострадать. А ну как перепутают? Да и вообще, это чудо, что Пашу до сих пор никуда не загребли за все годы его жизни с учётом того, как тот, другой Паша нужен Киняеву. Поэтому мужчина без объяснения причин сказал своему Вершинину на всех парах дуть в управление ФСБ и не высовываться — доступ у юноши был, после поступления в академию он у Костенко стал числиться то ли как стажёр, то ли как практикант. Ещё днём они там пересеклись, Сергей впервые за несколько дней увидал своего ненаглядного Пашку, своими глазами убедился, что с ним всё в порядке, и даже улучил пару минут, чтобы обласкать и поцеловать юношу. У Костенко сердце сжималось от мыслей о том, что с ним может случиться что-нибудь такое, что случилось с тем Пашей. Сергей не знал, что с ним происходило, но по одному взгляду на него можно было понять — ничего хорошего.       Уже вечером Костенко вернулся в управление с Пашей и Аней. От своего Паши он скрывать это не планировал, понимал, что должен будет ему объяснить хоть что-то про всё это дело, и лучше уж тогда рассказывать всё, чем что-то утаивать. Тем более что в управлении безопаснее всего, а там Паши неизменно пересекутся.       Вершинин, коротавший время в кабинете Костенко, поднял глаза от экрана телефона и обомлел, увидев вошедшую троицу.       — Серёж, это чё такое? — выпалил он.       — «Серёж»? — скривившись, переспросил другой Паша.       — Ты вообще кто?       — Я тоже Паша Вершинин, — спокойно и как-то даже утомлённо отвечал парень.       — Это что, прикол такой? — спросил юноша уже, судя по всему, у Сергея, медленно поднимаясь из-за стола.       Костенко устало покачал головой и прошёл куда-то дальше, принявшись копаться в бумагах, связанных с делом о детях. Паша в это время вышел из-за стола, приблизился и стал разглядывать своего «двойника».       — Ты откуда такой взялся?       — Из другого мира, — с вызовом ответил собеседник.       — Остришь? — фыркнул Паша.       — Да зачем мне?       На несколько секунд повисла пауза.       — Как родители поживают?       Паша посмотрел на наглого собеседника с вызовом, потом возмущённо глянул на Костенко, а затем — снова на парня.       — Слышь, дохуя умный? Я не посмотрю, что у тебя лицо уже чьими-то кулаками размалёвано, я тебе ебучку-то расколочу.       Сергей с изумлённым видом поднял голову.       — Паш! — удивлённо выпалил он. — Я тебя таким словам не учил.       — Меня таким словам жизнь научила, — огрызнулся юноша.       — А чё ты злой такой? — не менее надменно поинтересовался другой Вершинин. — Нормальный вопрос.       — У меня родителей нет, — сквозь зубы процедил Паша.       — В смысле?       — В прямом. Я детдомовский, — ответил юноша, стараясь сохранять в голосе то же холодное спокойствие, что и собеседник.       Вершинин напротив округлил глаза.       — Как «детдомовский»?       — Жопой об косяк. Нашли меня на улице. Брошенного. Никому не нужного. Доволен?       — Нет, — растерянно выдохнул Вершинин. — Нет, у тебя есть родители. Должны быть. — Он вдруг усмехнулся и покачал головой. — Если всех подменили и убили, может, с тобой сделали то же самое. Только не довели дело до конца.       — Слушай, а не пойти бы тебе...       — Твои родители, — перебил Паша, — Мария и Андрей Вершинины. Если в этом мире мало что изменилось, то проживают на второй Бородинской, дом четыре, квартира четырнадцать.       Собеседник недоверчиво и немного растерянно смотрел на него. Костенко тоже.       — Так, всё. Этот разговор окончен, — твёрдо проговорил Сергей.       Однако Паша, здешний, его Паша, не унимался.       — Откуда знаешь? Что ты вообще обо мне знаешь?       — Конкретно о тебе — ничего. Вернее, мало что, — отозвался Вершинин. — Но о себе я знаю предостаточно. Я это ты. Просто другой.       — Бред, — выдохнул Паша и, качая головой, словно пытаясь выбросить из неё всё услышанное, отвернулся.       Сергей окинул его сочувствующим взглядом, сгрёб все выбранные бумаги и собрался идти.       — Так, понятно. Все остаётесь здесь. Паша, ты за главного.       При звуке имени оба юноши обернулись к Костенко. Серёжин Паша, увидев то же движение со стороны двойника, практически вспыхнул.       — Слышь. Ты ему не Паша, ясно? — огрызнулся он.       — А чё я сделаю? Это и моё имя тоже, — отозвался Вершинин, но в его взгляде проскользнуло что-то странное, будто бы он что-то понял или узнал.       — Другое себе придумай, — фыркнул юноша. — Сам сказал, мол, ты из другого мира. Значит, ты здесь никто. И звать тебя никак.       Собеседник хотел было что-то явно не менее резкое ответить, но Костенко их перебил.       — Хватит собачиться. Паш, где твоя сдержанность? — с лёгким укором поинтересовался он у своего.       Тот отвёл взгляд почти стыдливо. Он привык, что Сергей периодически указывал ему на какие-нибудь эмоциональные импульсы, шедшие вразрез с качествами, которыми должен обладать образцовый ФСБшник. Разумеется, Костенко обращал на это внимание не всегда, а только в рабочей обстановке. Дома или при личном общении он наоборот всегда был за выражение эмоций. Но служба есть служба.       — Значит так. Раз уж вас двое ты будешь Паша, — он указал на своего юношу, — а ты Вершинин.       Мужчина перевёл указующий жест на неместного двойника. Местный же Паша опять недовольно фыркнул.       — Это и моя фамилия тоже.       — Придётся потерпеть, — пожал плечами Костенко. — Сидите здесь, никуда не высовывайтесь.       Он направился к двери. Поравнявшись со своим Пашей, мужчина притормозил и совсем тихим шёпотом заявил: — Никто и не спорит, что это твоя фамилия тоже. Пусть он пока носит, а твою мы потом на мою поменяем.       И Сергей подмигнул Паше. Тот коротко хохотнул, мягко глядя на Костенко чуть сверху. Мужчина позволил себе бегло потрепать его по голове, чувствуя, как юноша преданно льнёт макушкой к его тёплой ладони.       Костенко продолжил свой путь к двери. Паша хотел что-то сказать, но Вершинин его опередил.       — Ты куда?       — За Киняевым. И вашими друзьями.       — Мы с тобой.       — Ещё чего, — фыркнул мужчина.       — Но Киняеву ведь нужен я.       — И что в тебе такого особенного?       — Я расскажу, если возьмёшь нас в Припять.       — Даже не думай. Я уж молчу про радиацию. Это мелочи в сравнении с тем, что это территория сопредельного государства. Мне в жизни никто там не санкционирует операцию. А учитывая политику, придётся действовать неофициально.       — Да, но ты же понимаешь, что это ловушка? — неожиданно встряла Аня, всё это время тихо маячившая за спиной Вершинина и явно не решавшаяся встрять в разговор.       — Да. Безусловно. Но выбора у меня нет. Постараюсь взять с собой пару спецов, только из тех, кто пойдёт добровольно. И из тех, с кем много работал. Действия такого рода без приказа — это трибунал.       — А что, собственно, происходит? — с напором и недовольством встрял «местный» Паша. — Серёж, что за операция? Ещё и несанкционированная. В Припяти?       Последние слова он произнёс, будто не веря. Костенко глянул на него, но не сумел ничего ответить, лишь едва заметно пожал плечами, будто бы извиняясь.       — Послушай меня внимательно, — крайне членораздельно пророкотал «неместный» Вершинин, будто бы теряя самообладание. — Без нас у тебя ничего не получится. Я был в этой Зоне и знаю, что она собой представляет.       Паша неодобрительно смотрел на своего неместного двойника. Ему не нравилось, что он куда-то напрашивается, что он ставит Сергею какие-то условия, да и сам этот Вершинин Паше решительно не нравился.       — Ничего она собой не представляет, — холодно отрезал Сергей, вперяя недобрый взгляд в Вершинина. — Саркофаг и несколько разрушенных зданий.       — Ты ошибаешься. Там есть ещё кое-что, и к этому ты не готов.       — Вершинин, слушай, мне надоели твои загадки. Я, конечно, уравновешенный человек, но и моему терпению может прийти конец.       — Давай я тебе докажу.       После короткой словесной перепалки раздражённый, но шокированный Костенко вместе с не менее шокированным Пашей смотрели, как пистолет в воздухе разлетается на части. Паша, стоящий чуть позади Костенко через его плечо ещё более недобро поглядел на своего двойника. Юноша не понимал, что не так с этой дурацкой копией, но чувствовал, что с ним не так абсолютно всё. Этот парень был, кажется, сумасшедший, плюс ко всему пугающий и, видимо, с какими-то экстраординарными способностями, хотя лично Паша считал, что всё это — просто странный фокус, не более.       — Ладно, — почти прорычал сквозь зубы Сергей после всего произошедшего. — Уговор есть уговор. — Он направился к двери. — Будьте здесь. Мне нужно отобрать спецов и снаряжение.       — Серёж, — выпалил было Паша, шагая в сторону Костенко и явно намереваясь продолжать говорить.       Однако мужчина выставил вперёд ладонь, призывая остановиться и замолчать.       — Я скоро буду.       Он одарил Пашу очень тёплым и успокаивающим, хоть и коротким взглядом, словно прося его не волноваться. Юноша умолк. Костенко вышел из кабинета.       На некоторое время воцарилась тишина. Молодёжь разбрелась по кабинету, Паша привычно плюхнулся в Серёжино кресло, Вершинин нервно расхаживал по помещению, Аня с любопытством разглядывала вещи на полках, записи и фотографии из дел.       — Ты с ним спишь? — будто не выдержав, спросил вдруг Вершинин, поворачиваясь к юноше за столом.       Тот сердито посмотрел на него исподлобья ледяным взглядом.       — Сплю, — с вызовом ответил он. — И чё? Завидно?       — Было бы чему завидовать, — огрызнулся Вершинин. Однако уже через пару секунд изумлённо выдохнул: — Охуеть. Никогда бы не подумал, что вселенная может так извернуться.       — Слушай, чё ты заладил — миры, вселенные? У тебя шизофрения типа, или ещё чего с головой? — попытался уколоть его собеседник.       Вершинин на это лишь отмахнулся. Немного помолчав, он добавил: — Почему с ним?       — А тебя чё так сильно моя личная жизнь ебёт?       — Да просто интересно, — ответил юноша уже достаточно спокойно, без наездов, будто бы даже примирительно. — Знаешь, можешь мне не верить, но в другом, в моём мире Костенко был ужасным человеком. Там у него, конечно, так сложились жизненные обстоятельства, но это его не оправдывает. Здесь он другой. Это, конечно, закономерно с учётом всех перемен в этом мире, но всё равно меня удивило. А то, что вы с ним... Ну... Короче, меня вообще шокировало, честно говоря.       — Откуда ты знаешь, что я с ним? — едко поинтересовался Паша.       — Не трудно догадаться, — усмехнулся Вершинин. — Сложно представить, что он ещё кого-то так по головке чухает. И смотрит на тебя. Он ледяной, стальной, а по глазам всё равно всё видно. Они у него очень говорящие. — Юноша вздохнул. — К тому же, уж свою-то реакцию я прекрасно знаю. Я в курсе, как со стороны выгляжу, когда в кого-то влюблён.       Паша отвёл глаза. Ему стало неловко, будто бы прямо в душу залезли и в ней покопались, обнажили всё, и вот он перед чужими глазами, совсем ничем не прикрытый.       — Почему я с ним? — повторил Паша после некоторого молчания. — Потому что так сложилось. И он один из двух самых близких людей в моей жизни. — Он окинул собеседника несколько подозревающим взглядом и добавил: — Уж не знаю, какой Костенко был в твоём, как ты говоришь, мире, но в моём он самый хороший.       — Верю, — буркнул Вершинин.       — Расскажи про родителей, — попросил вдруг Паша и стыдливо отвёл глаза. — Я в детстве много раз думал о том, какие они.       До возвращения Костенко Вершинин рассказывал Паше о семье. И о друзьях тоже. Рассказывал о Лёхе, о Насте, которых, — а точнее другие версии которых, — сейчас увезли в Припять. Юноша слушал всё это задумчиво и немного тоскливо, рисуя в голове образы.       — Жаль, что в твоём мире у тебя всё сложилось по-другому, — с искренним сочувствием подытожил Вершинин.       — Нет, — отозвался Паша, — не надо жалеть. Мне вот не особо жалко. Не может же во всех этих твоих «мирах» у нас всё быть одинаково. У меня своя жизнь, у тебя своя. Может, внешне мы и похожи, но мы с тобой очень разные, поверь.       Вершинин на это лишь согласно кивнул.       После того, как вернулся Сергей, он быстро взял какие-то мелкие вещи и скомандовал Вершинину и Ане, что всё готово и пора выдвигаться.       — Я с тобой, — твёрдо заявил Паша, поднимаясь из-за стола.       Костенко проницательно поглядел на него, а затем попросил Вершинина и Аню выйти из кабинета и дожидаться его в коридоре.       — Паш, — терпеливо и спокойно начал мужчина, — я не могу тебя с собой взять.       — Но его же ты берёшь, — недовольно подметил юноша. — Возьми меня как помощника. Считай, практика. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.       — Паш, работа у нас с тобой такая, что с нами всё время может что-то случиться, — вздохнул Сергей. — Теории у тебя ещё слишком мало для практики. А его я беру потому, что он что-то знает. И он нужен Киняеву.       — Да что он может знать? — фыркнул Паша.       Костенко вдруг сощурил глаза и, склонив голову чуть набок, внимательно поглядел в лицо юноше: — Ревнуешь, что ли?       — Что? — опешил тот.       — Ты ревнуешь.       — Да схренали?       Сергей едва заметно улыбнулся. Он подошёл ближе и поймал лицо чуть сопротивляющегося Паши в свои ладони, заставляя посмотреть на себя.       — Паш, да мне нахрен не упал этот твой сумасшедший клон, — усмехнулся Костенко и вызвал у юноши тоже лёгкую улыбку. — Мне на него всё равно, я его даже не знаю. Он мне нужен для дела, только и всего. Там людей вообще-то спасать надо. — Мужчина нежно погладил юношу по щекам подушечками пальцев. — Ты у меня всё равно единственный и неповторимый. Пойми, я не могу тебя взять. Как раз потому, что ты мне дорог. А если с тобой что-то случится? Если я не смогу тебе помочь? Паш, я себе не прощу.       Вершинин немного расслабился и прильнул щекой к одной из тёплых ладоней.       — Ладно. Только, пожалуйста, будь осторожен.       — Постараюсь. Домой поедешь?       — А уже можно?       — Думаю, да. Киняев уже слинял. Поручу кому-нибудь тебя отвезти и предварительно проверить квартиру.       — Спасибо. Позвони, когда вернёшься.       — Ладно.       Сергей ещё пару раз провёл подушечками пальцев по щекам Паши, а затем притянул его к себе и тепло-тепло, очень ласково поцеловал в губы. Юноша зажмурился, трепетно отвечая на поцелуй. Он чувствовал, как отчаянно бьётся сердце от волнения и тревоги, а ещё лёгкий флёр отчаяния от бессилия, вызванного тем, что он ничем сейчас не может помочь Сергею.       Паша проводил Сергея, Вершинина, Аню в сопровождении пары спецов до вертолёта. Ещё раз попрощался с Костенко, а своего непутёвого «клона» ухватил за рукав, дёрнув в сторону, и неслышно для остальных возвестил: — Если с ним из-за тебя что-то случится, я тебя из любого твоего ебучего мира достану, понял?       Вершинин недовольно глянул на него, но кивнул. Он чувствовал, что Паше это важно.       Дня полтора от Костенко не было ни звука. Паша старался не думать о плохом и жить, как обычно. Он ездил на учёбу, на работу, а внутри у него всё сжималось от одних только воспоминаний о Сергее. Юноша каждый день жалел о том, что не решился дожать, попытаться уговорить Костенко взять его с собой, — хотя и знал, что с Сергеем спорить бесполезно, — или, может, даже обманом пробраться вместе с ним. Лучше бы уж было получить жесточайший нагоняй от Серёжи, чем отпустить его и не знать, что с ним в этой дурацкой и невероятно опасной Припяти. Но внешне Паша ничего не выражал. Только усердно погружался в учёбу и работу, чтобы отвлечься, да затыкал уши наушниками. Старый плеер давно пришёл в негодность, но все песни с него перекочевали в телефон. И юноша, силясь избавиться от навязчивых тревожных мыслей, всё глушил и глушил их заслушанными песнями, въевшимися в подкорку и всегда успокаивающими.

Мне колдун предсказал печаль,

Долгий путь в грозовую даль,

Он, словно зверь, чуял дым беды.

Закрыта дверь, ливень смоет все следы.

Так хочешь ты.

Всё, что было, — свет мой чистый и святой,

Всё, что было, — рок мой жадный и слепой,

Всё, что будет, — крест мой.

Семь кругов пройти мне в огненной пустыне.

      Вечером второго дня наконец позвонил Костенко.       — Серёж? — торопливо схватил трубку юноша, но голосом изо всех сил старался не показывать своё волнение. — Вернулись?       — Вернулись. Прошли, вот, процедуру дезактивации, чтобы не радиоактивничать направо и налево.       Паша немного выдохнул. Шутит, значит, не всё так страшно.       — Дома сегодня буду, но, думаю, можешь меня не ждать, видимо, приеду поздно. Из-за этой треклятой поездки дел и проблем теперь по горло.       — Понимаю, — выдохнул Паша.       Ему стало уже гораздо спокойнее. Проще знать, что Костенко вернулся, он живой, с ним вроде всё в порядке, а уж подождать, сколько нужно, Паша готов.       Вершинин, впрочем, действительно решил дождаться возвращения Сергея. Не зная, чем себя занять, приготовил ужин и ещё долго убивал время, стараясь не уснуть, хотя его уже начало рубить.       Костенко приехал домой только часа в три ночи. Заслышав звук открывающейся двери, Паша поспешил в коридор.       — Привет. — Его уже немного сонное лицо появилось в пятне коридорного света.       — Не спишь? — отозвался Костенко. — Я ж говорил ложиться без меня.       — Всё равно хотел тебя дождаться.       Сергей запер дверь и поглядел на Пашу. В глазах мужчины отразилось что-то свинцово-тяжёлое, какая-то непомерная усталость с лёгким флёром ужаса. Юноша глянул на него в ответ и мягко подступил ближе, раскидывая руки в стороны, зазывая в объятия. Костенко не противился. Он почти обессиленно рухнул в Пашины руки, утомлённо уткнул лицо куда-то между его грудью и плечом и крепко стиснул юношу своими руками поперёк спины. Вершинин ощутил какое-то холодное отчаяние, исходившее от Сергея, а потому постарался обнять его крепче, окутать своим теплом, а затем склонил голову и принялся покрывать поцелуями лицо и виски мужчины. Тот слабо усмехнулся и отпрянул.       — Стоп-стоп. Я, конечно, уже не радиоактивный, но ещё грязный.       Паша позволил ему выпутаться из объятий и отправиться в душ. От ужина Сергей отказался — слишком устал, чтобы есть, а уже через несколько часов ему нужно было вставать на работу, поэтому тратить время, в которое можно было бы поспать, не хотелось. Разве что Костенко решил сразу подготовить рабочий костюм на следующий день, чтобы утром не возиться. Паша хотел ему помочь, но мужчина отказался и теперь, пока Вершинин уже устроился в постели, Сергей отпаривал висящий на вешалке на дверце шкафа костюм. Он в двух словах ответил на вопросы юноши о том, чем закончилась операция.       — Спецов моих потеряли, но Киняева устранили. Молодёжь вывезли.       — Всех?       Костенко глянул на юношу через плечо.       — Почти. Этот твой двойник… Исчез, в общем.       — То есть как?       — Сложно объяснить.       Паша умолк. Он задумался о том, что могло случиться с тем Вершининым, и юноша невольно подумал о себе на его месте, о том, через что тот прошёл и через что проходит теперь. Юноше стало не по себе. Где-то внутри вдруг отозвалось давно забытое холодное одиночество.       — Слушай, по поводу родителей, — осторожно начал Сергей, настороженный чужим длительным молчанием. Его явно не отпускала эта тема все дни отсутствия. — Что ты собираешься теперь делать с этой информацией?       Вершинин задумчиво на него посмотрел, а затем вдруг пожал плечами: — Ничего.       — Правда? — с некоторым скепсисом спросил мужчина.       — Ну, может, из любопытства съезжу на них посмотреть, но так, издалека. — Паша поймал внимательный, настороженный взгляд Сергея и тихо рассмеялся, стараясь приободрить и мужчину, и себя. — Да ладно тебе, я тебя ни на каких «родителей» не променяю.       Костенко усмехнулся.       — Да я ж не о том. Просто вдруг ты, ну, не знаю, решишь к ним заявиться, мол, я ваш настоящий сын.       Юноша скривился: — Да ну. Зачем? Думаю, всем будет просто неловко от этого. Если меня действительно подменили, как всех тех детей, то у моих родителей уже есть сын. Они его, наверное, любят, а мне они настоящими родителями уже не станут. Какой резон рушить всё то, что они годами строили? Пусть лучше всё остаётся, как есть. У них своя жизнь, у меня своя.       Сергей кивнул: — Хорошее решение. — И вернулся к костюму.       Они лежали в постели в темноте. Теперь Костенко уложил свою голову и часть корпуса на грудь Пашки. Юноша медленно, ласково гладил его по голове, плечам, верху спины.       — Расскажи, что ты видел, — тихо попросил Вершинин. — Тебе легче станет.       Он понимал, что Сергей стал свидетелем чего-то такого, чего-то странного, и это его теперь мучило. Многие страшные вещи были обыденными для его работы, и во взгляде Костенко Паша отчётливо читал, что в Припяти он видел что-то совсем не такое обыденное.       — Я тоже видел, что стало с тем пистолетом, я поверю во всё, что расскажешь.       — Паш, я... Я не знаю, что я видел, — тихо ответил Сергей.       Вершинин вздохнул и мягко погладил его по голове.       — Ладно. Но, если ты захочешь выговориться, я всегда выслушаю.       — Я расскажу, — отозвался Костенко. — Но не сегодня. Слишком устал. Не хочу об этом думать.       — Не думай. Спи.       — Паш.       — М?       — Спой мне что-нибудь.       Просьба была неожиданной. Вершинин не считал себя хорошим певцом, но, разумеется, отказать не мог. Стал петь первое, что пришло на ум, а в голове у него в основном крутились всё те же песни, что он слушал на плеере и телефоне. И Паша надеялся, что они будут способны так же успокоить Сергея, как успокаивали его самого.

Во сне хитрый демон может пройти сквозь стены,

Дыханье у спящих он умеет похищать.

Бояться не надо — душа моя будет рядом

Твои сновиденья до рассвета охранять.

Засыпай, на руках у меня засыпай.

Засыпай под пенье дождя.

Далеко, там, где неба кончается край,

Ты найдёшь потерянный рай.

      Вершинин пел тихо, мягко, словно колыбельную, и параллельно невесомо поглаживал Костенко, который умолк и лишь едва слышно дышал, слушая Пашино пение и стук его сердца. Когда Вершинин умолк, решив, что Сергей уже задремал, и собравшись тоже засыпать, Костенко вдруг снова позвал.       — Паш.       — М?       — Я тебя люблю. Спасибо, что ты у меня есть.       Кроткое сердечко юноши, кажется, пропустило удар. Он покрепче приобнял Костенко. О любви они ещё ни разу не говорили.       — И тебе спасибо, что ты есть у меня. Самый лучший. Я тоже тебя люблю. Извини, что раньше не говорил.       — Ты тоже извини. Спокойной ночи, Паш.       — Спокойной ночи.       Вершинин прикрыл глаза и, концентрируясь на размеренном дыхании Серёжи, стал проваливаться в сон. Напоследок Паша подумал, что, быть может, у него нет родителей, нет стольких друзей и даже стольких «миров», как у того загадочного Вершинина, невесть откуда взявшегося, но у Паши есть верный друг, большие амбиции на эту жизнь, притом с благой целью, а ещё у него есть Серёжа, может, иногда холодный и часто занятой, но всё равно самый родной, близкий, нежный. А большего Пашке и не надо.