Останься [STAY]

      Я просыпаюсь от собственного крика. Он рвётся из горла, как зверь — сырой, надтреснутый, отчаянный. Сердце бьётся, всё тело дрожит, как листок на ветру. Я сижу в постели, скрюченная, вцепившись в одеяло, не сразу понимая, где я, кто я, и жив ли он.       — Ни-ччи?! Всё хорошо, я здесь. Слышишь? Я с тобой.       Это Рёта. Я бросаюсь к нему в страхе, что он сейчас снова исчезнет, снова растворится, снова оставит меня в пустоте. Пальцы находят его запястье и вцепляются до боли, до белых костяшек. Я чувствую, как бешено пульсирует его кровь — под кожей, под моей ладонью. Живой.       — Не уходи, — срывается с моих губ. — Останься. Пожалуйста. Рёта, пожалуйста…       Он уже сидит рядом, закинув на плечи одеяло, одной рукой удерживает меня за спину, другой — гладит по волосам.       Меня всё ещё трясёт. Настолько сильно, что зубы стучат. Рёта гладит мою руку, осторожно ослабляя мою хватку, но не отстраняясь. Он позволяет мне держаться, позволяет бояться. Просто остаётся. Тепло его кожи, ровное дыхание у моего виска — всё это медленно вытягивает ядовитую жуть из груди. Если мир уже меняется, то почему? Почему я каждую ночь вижу сон, в котором Рёта смотрит на меня пустыми глазами и умирает, растворяется в солнечных лучах, как фантом, как призрак, которого никогда и не было?       Я не знаю, как объяснить это ему. Не знаю, как сказать, что внутри меня что-то трещит по швам, рвётся, ломается — тихо, но безвозвратно. Что с каждым разом мне всё тяжелее отличать сон от реальности. Что в какой-то сломанной части моего сознания уже живёт правда, в которую я не хочу верить: он всё равно уйдёт. Я не могу. Просто не могу выговорить ни слова. Только прижимаюсь к нему, как будто мне снова пять, и я прячусь в чужой рубашке от кошмаров. В детстве думалось, что если обнять крепче — он не исчезнет. Если задержать дыхание — время затаится вместе со мной.       Грудь Рёты под моей щекой поднимается медленно, сердце стучит, руки обнимают. Но в голове всё ещё звенит эхо его пустого взгляда, окровавленной рубашки, песка, который поглощает ноги, когда я бегу за ним, крича. Крича так, как кричала бы, если бы его не стало. Меня снова трясёт.       — Всё хорошо, я с тобой, — повторяет он. — Я здесь, Ни-ччи.       Я вцепляюсь в его футболку, утыкаюсь лицом в ключицу. Не потому, что плачу — я не могу плакать, у меня просто нет на это сил. Просто дышу. Его запахом. Его кожей. Его жизнью. И где-то в глубине себя, я понимаю: пока он держит меня вот так — я ещё не потеряна. Но я слишком боюсь, что всё это — временно.

***

      За завтраком мы ведём себя, как обычно, хотя мне всё ещё и стыдно, и жутко. Рёта, сверяясь с кулинарной книгой каждые секунд десять, старательно готовит нам завтрак. Ему покоя не даёт не только сэндвичи с куриной грудкой, но и моё состояние. Поэтому, когда он ставит тарелки на стол, спрашивает:       — Как ты, Ни-ччи?       Я сжимаю переносицу и делаю глубокий вдох.       — Нормально. Спасибо.       Завтрак оказывается лучше, чем яичница, но я всё равно слабо чувствую вкус – жую на автомате, перебирая мысли. Мне нужно чем-то заняться. Нужно найти что-то, что будет выматывать меня от и до, просто до последней капли, и тогда, надеюсь, я буду падать на кровать и забываться чёрным сном без сновидений. Я поднимаю уставший взгляд на Рёту.       — Рёта.       — Да, Ни-ччи?       — Помнишь Ачи-семпая? Она третьегодка.       Он прожёвывает кусок и смотрит за стекло, за которым шумит ливень.       — Она же капитан баскетбольного клуба, да?       — Угу. Я думаю, может, действительно вступить.       Рёта опускает вилку и смотрит на меня, прищурившись. Не строго, но внимательно. Как бы пытается понять, не шучу ли я. А я не шучу.       — Ты ведь не особо любишь играть в команде, — осторожно напоминает он. — И с баскетболом у тебя… ну, ты сама говорила, что у тебя с ним нейтральные отношения. Без искр.       Я пожимаю плечами и отворачиваюсь. Смотреть в его глаза — всё равно что стоять под дождём без зонта: всё сразу видно. Перспектива, чтобы он видел, как мне хреново, не шибко мне улыбается, если честно.       — Это не про любовь. Это про физику. Бег, тренировки, мяч в лицо, возможно — драки с третьегодками за право сесть на лавку. То, что нужно.       Короткий, немного выдохшийся смех. Рёта двигает стул ближе, и его колени касаются моих под столом.       — Ни-ччи… — он говорит очень мягко. — Я не против. Правда. Я даже за. Только ты не делай из себя чужого солдата, ладно?       Смотрю, как капли скатываются по стеклу. Рёта ждёт.       — Я просто устала, — говорю. — От всего. От себя. Я боюсь спать, я боюсь просыпаться. Мне кажется, если я не начну бежать, то просто развалюсь.       Он кивает, и видно, что ему немного грустно.       — Тогда беги. Только, пожалуйста, не забывай, что я бегаю с такой же скоростью, что и ты. Ты, э-э, не одна. Даже если всё во сне кажется наоборот.       Но в глубине всё равно живёт страх. Тот, что не уходит. Тот, что не победить ни тренировками, ни шумом зала, ни новым клубом. Я встаю, убираю посуду в раковину. Потом мы расходимся – Рёта переодевается в зале, я у себя в комнате.       Новая форма Кайджо приехала ко мне только в пятницу. Специально отшивали на заказ, так как моя старая была безнадёжно испорчена. Я надеваю серую юбку, рубашку и коротким рукавом – спасибо, что администрация Кайджо идёт ученикам навстречу и разрешает немного отклоняться от правила «чёрные гольфы – юбка – рубашка – пиджак». Рёта, кстати, одевается в брюки и такую же рубашку с укороченными рукавами. Такая одежда помогает не сдохнуть от жары.       — Ты готов? — я заглядываю в зал.       — Да, — Рёта встаёт с дивана и берёт наши сумки. — Тебе очень идёт.       — Спасибо, — ещё раз благодарю я и иду обуваться.       

***

      В школу мы приходим порознь. Во время обеденного перерыва я нахожу Ачи-семпая в столовой. Она приглашает присесть рядом, в окружении команды, и обсудить дела насущные. Я начинаю практически сразу:       — Я никогда не играла в команде, но я буду стараться. На Интерхай уже не попаду, так как мне нужно время, чтобы освоиться в команде, но, думаю, к Зимнему Кубку я буду в форме.       У Ачи, обычно сдержанной, мелькает подобие улыбки. Редкость, вау.       — Велицкая-сан, у нашей школы все спортивные клубы национального уровня. Но с тобой в составе у нас будет ещё больше шансов.       Кто бы мог подумать. От Ачи-семпая такого не ожидаешь. Она — как глыба из мрамора: всегда ровная, выверенная, с идеальной осанкой и репутацией ледяной королевы. И вдруг — «с тобой в составе у нас будет больше шансов». Не «если потрудишься», не «посмотрим». А будет.       — Спасибо за доверие, семпай. Я не подведу.       Она кивает и отпивает из бутылки воды. Команда вокруг присматривается — кто с интересом, кто с лёгким удивлением.       — Эй, а ты же модель, да? — спрашивает кто-то с другой стороны стола. — Та, с обложки "Vivi"?       — Ну да, бывало, — я делаю вид, что ковыряюсь в еде.       — Ха, круто! Только на площадке фотошопа не будет.       — Отлично. Я как раз люблю естественный свет и живые кадры.       Ачи бросает взгляд на парня, и тот быстро утыкается в тарелку. Я замечаю это краем глаза — и внутренне выпрямляюсь. Мне здесь не будут петь дифирамбы. И правильно. Мне это и не нужно.       После обеда мы договариваемся, что я подойду на вечернюю тренировку — не как гость, а как участник. Ачи выдает расписание, я фотографирую. Всё по-настоящему.       Когда я выхожу из столовой, телефон пикает. Сообщение от Рёты:       «Ни-ччи~ надеюсь, ты поела. И да, я тут подумал, ты будешь клёво смотреться в спортивной форме. Но в платье тебе, конечно, тоже было… очень хорошо. <3»       Я прикусываю губу и не отвечаю сразу. Пальцы всё ещё пахнут школьной столовкой, а в голове — гул баскетбольного зала, шаги по паркету, крики.       В раздевалке пахнет стиранной формой и чуть-чуть — резиной. Я переодеваюсь в тренировочную футболку и чёрные шорты: просто, удобно, никаких изысков. Волосы собираю в хвостик, поднимаю голову — и впервые вижу в зеркале не Serein с обложки, не девочку из киносъёмок, а кого-то… настоящего. Настроенного на бой.       Телефон пикает.       «У тебя есть пара минут? Жду за залом. Не нервничай, ладно?»       Сердце дёргается. Конечно, нервничаю. Но он — якорь в этом всём. Ненадолго кидаю взгляд на своё отражение — и выхожу через боковую дверь, ведущую к заднему двору. Углу школьной территории, куда выхожу, можно было бы приписать забытость. Здесь глухо, почти пусто, стена из листвы колышется от ветерка, пахнет теплом и солнцем, которое пробивается сквозь ветви. И Рёта — в тени дерева, с бутылкой воды в руках, прислонившись к стене. Вид у него… расслабленный, но глаза — совсем другие. Глубокие, внимательные. Только для меня.       — Привет, Ни-ччи-спортсменка!       — Привет, фанат, — поддеваю в ответ, подойдя ближе.       Он отталкивается от стены и рассматривает меня — от макушки до кроссовок.       — Тебе идёт! Ты прямо всегда была частью команды.       — Ну, может, внутри меня всегда и была. Как знать, Рёта, как знать.       Он не отвечает — просто тянет руку, обнимает, и, прежде чем я успеваю осознать, его губы касаются моих. Короткий поцелуй. Но в нём — весь день. Всё утро. Вся эта новая, пугающая глава.       — Удачи тебе, — выдыхает он, проводя пальцами по моему запястью. — Покажи им. Покажи всем.       — Обязательно, — отвечаю, касаясь его ладони на прощание.       Но вот от кончиков пальцев до плеч бежит лёгкое, даже горячее напряжение.       Пол в зале отдает упругим гулом под подошвами, когда я вхожу обратно. Пространство наполнено эхом голосов, ударов мяча, свистков. Команда уже почти в сборе — кто-то делает растяжку, кто-то отрабатывает передачу, кто-то просто болтает, смеётся. Но когда я подхожу ближе, многие поднимают головы. Тишина — короткая, но ощутимая — скользит по залу.       — Велицкая-сан, — окликает меня Ачи-семпай. Голос у неё почти бесцветный, но в глазах всё ещё тот живой интерес. — Начнём с разминки. Сможешь повторить за нами?       Я киваю. Это должно быть легко.       И правда — легко. Моё тело давно привыкло к дисциплине, к нагрузке. Тхэквондо, балет в детстве, бесконечные съёмочные смены, где приходилось быть то солдатом, то танцовщицей. Оно помнит. Разминка проходит на одном дыхании — руки, плечи, колени, связки — всё двигается, как надо. А с первой секунды игры я ощущаю, что тело подчиняется без усилий — словно я всю жизнь тренировалась именно для этого. Внутренний ритм мгновенно подхватывает движения других игроков, и я безошибочно ловлю нужную динамику.       Когда Уэхара-сан делает финт, я повторяю его почти в точности. Через пару минут мне подают мяч — и я, не думая, инстинктивно проворачиваю фирменный приём Ачи-семпая: резкий отскок вбок, уход влево, корпус уходит вниз, и я прорываюсь под кольцо, легко обходя защиту. Щелчок. Мяч — в кольце.       — Это был… — слышу кого-то за спиной. — …приём Ачи-семпая?       — Она повторила его с первого раза?!       Я стараюсь не обращать внимания. Прессинг у кольца становится сильнее, но я с лёгкостью его выдерживаю, просто вся жизнь была борьбой с куда более тяжёлыми противниками. Низкий рост? Привычка (о да, тяжко было играть, когда против тебя лоб в метр семьдесят пять сантиметров ростом в средней школе). Нужно быть быстрой. Устойчивой. Нужно играть ещё и умом, а не только весом. Я врываюсь сквозь защиту, на скорости уводя мяч от блокирующей — и снова закладываю.       — Ставим её на позицию тяжёлого форварда, — негромко говорит кто-то из старших. — Но пока что только в запасе.       Я хмыкаю. Вопрос времени.       После пятнадцати минут, когда тренировка сбавляет обороты, ко мне подходит одна из игроков — высокая, с собранными в пучок волосами и с явным любопытством:       — Эй, Ника-сан. А кто тебя вообще учил так играть?       Я приподнимаю брови и, сделав глоток воды, спокойно отвечаю:       — Ну… Дайки. Потом немного Рёта. И, о, Сейджуро, если быть совсем честной, тоже как-то помогал с анализом стратегий. Ну, э-э, Аомине Дайки, Кисе Рёта и Акаши Сейджуро.       Повисает тишина.       — Что?.. — раздаётся справа.       — Аомине… как Аомине? — переспрашивает кто-то. — Из Тоо? Который ас "Поколения Чудес"?!       — Она сказала «Кисе»? Кисе Рёта?.. Он самый?!       — Акаши?.. Тот Акаши?..       Как пчелиный улей, команда начинает перешёптываться. Я закручиваю бутылку с водой и пожимаю плечами, я ничего особенного не сказала. А что такого?       В раздевалке, стоило мне только сесть на лавку и начать расшнуровывать кроссовки, напротив меня присаживается Юна — ловкая защитница с коротко остриженной чёлкой и звериным чутьём. Её глаза блестят от нетерпения.       — Эй, Велицкая-сан. А можно, ну… задать немного нескромный вопрос?       Я косо улыбаюсь, вытаскивая ногу из кроссовка.              — Вперёд. Не впервой.       — Ты правда знакома с Аомине Дайки и Акаши Сейджуро?.. И ты… ты сказала, что с Кисе Рётой?       — Угу, — стягиваю с головы ободок и массирую голову. Видимо, до них слухи о наших "отношениях" не дошли. — Мы с Рётой дружим с той поры, как я переехала в Японию в последнем классе младшей школы. Сначала он ко мне не подходил — застенчивый был ужасно, но потом… как-то сдружились. А Дайки и Сейджуро были в Тейко. Тейко как особая планета. В своей орбите. Сильные игроки тянутся друг к другу.       Кто-то с соседней скамьи — кажется, Ханэми, форвард с косичками, — ошеломлённо выдыхает:       — Ты и с ними до сих пор общаешься?       — Конечно. Не так часто, как хотелось бы, но мы на связи. Я, э-э, в мае виделась с Дайки в Тоо, в апреле с Сейджуро. А что?       — Боже, Велицкая-сан, — Юна хватается за сердце. — Ты ходячая легенда. А можешь… ну… если вдруг увидишь их… взять автограф? Или фотку?       — Пожалуйста! — вразнобой подхватывают остальные.       — Хорошо, хорошо. Если подвернётся шанс — выжму из них по полной. Особенно из Дайки, он терпеть не может фоткаться. Будет вам автограф.       — И Кисе тоже! Он же модель! — подаёт голос ещё одна девочка.       — И баскетболист, вообще-то. В соседнем зале занимается, — подмигиваю я, закалывая пряди у лица заколками. После стрижки теперь даже хвост толком не соберёшь. — Так что, в следующий раз берите мяч покрепче. Возможно, вам ещё придётся с ним сыграть.       — Ну, значит, все слухи про то, что вы с Кисе встречаетесь, были просто слухами, да? — бросает Юна. — А то половина школы на уши встала, когда вы с ним в коридоре вместе прошли. А подойти к нему… это вообще за гранью. Он как миф — все видели, но никто не трогал.       — Слухи — штука живучая, — я качаю головой. — Но да, мы с Рётой просто очень близкие друзья.       Очень. Может, даже слишком.       Я вытаскиваю футболку из шорт, стряхиваю с неё пот и аккуратно сворачиваю, пока волосы всё ещё липнут к затылку. Усталость после тренировки сладкая — как после хорошего танца или долгого бега, когда тело поёт от работы. Я чувствую мышцы, чувствую сердце — и чувствую, что жива.       Сумка захлопывается с приглушённым щелчком, и я, на ходу проверяя телефон, вижу сообщение от незнакомого номера.       «Умри, тварь.»       Я даже не морщусь. Только закатываю глаза и, не читая дальше, кидаю номер в спам. Один из сотни. Один из тех, кто тратит свою жизнь, чтобы испортить чужую. Я больше не реагирую. Уже нет.       Нога за ногу, я выхожу из зала, набирая сообщение.       «Слушай, у нас тут в раздевалке визг подняли, когда я сказала, что ты был моим учителем. Спрашивали, правда ли ты такой страшный, как о тебе пишут. Мол, «демон в кроссовках». Я сказала, что ты скорее демон в футболке без рукавов (◡‿◡✿) »       Нажимаю отправить, и уголки губ непроизвольно поднимаются. Дайки наверняка отреагирует смесью «да пошли вы» и «чё ты врёшь, велицкая», как всегда. Но всё равно ответит.       Уличный свет уже мягкий, рассеянный. Вечер пахнет пылью и остатками дневного солнца. Я закидываю сумку на плечо и направляюсь к станции — медленно, без спешки. Пусть весь мир ещё не знает, кто я теперь, но я уже начинаю догадываться.       Телефон вибрирует в руке, когда я ещё не дошла до станции. Дайки. Ну конечно, быстро же среагировал.       "О, ты там что, фан-клуб собрала? Скажи им, что я беру автографы в обмен на фотки с сиськами. А лучше пусть тебе покажут, ты выберешь лучших — я доверяю твоему вкусу"       Я вслух фыркаю и резко набираю ответ, не стесняясь ехидства:       "Господи, ты в своём репертуаре. "Сиськи, блин, подай, поднеси, подпиши" . Не надо мне доверять, я тебе потом фотку с грудью Рёты пришлю, посмотрим, обрадуешься ли :^)"       Через секунду — ещё одно вдогонку:       "И да, заведи себе нормального пиарщика. Потому что твой имидж сейчас — это три демона, пачка жвачки и недотрах."       Спорю, сейчас он начнёт защищаться или скинет стикер с рожей. Он всегда так делает, когда не знает, что сказать — или знает слишком хорошо.       "Ты в курсе, что ты безнадёжный извращенец, а, Дайки?"       "Не извращенец, а ценитель. Это, между прочим, инстинкт. Биология, всё такое. Влечение к большим сиськам — это вшито в ДНК."       Я закатываю глаза так сильно, что почти вижу затылок.       "Ну да, и ты, конечно, великий учёный из Академии грудолюбов. Переименую тебя в Дай-хентай тогда. Дайки, тебе хоть раз в жизни удар в висок помог? Или ты просто родился с этим уровнем пошлости?"       "Ага, и каждый удар только улучшает вкусовые рецепторы. Слушай, а у твоей новой команды там никто не в моём вкусе? Скинь фотки, я по-братски гляну."       "Всё. Хватит. Я тебя заблокирую. Вот прям щас."       "Ну и зря. Тогда кому я буду слать свой обзор на лучшие формы баскетбольной Японии?"       "Перешлю это Сейджуро. Пусть выдаст тебе запрет на приближение к школам."       "Эй! Предательство! Я думал, мы одно сосисочное братство."       "Придурок, блин. Сам ты сосисочное братство."       Он бесит. Он всегда бесил. Но где-то между строчек — та самая непрошибаемая, честная дружба.       На перекрёстке мелькает знакомая фигура. Высокий, в капюшоне, с сумкой, идущий вразвалочку — Рёта. Я прищуриваюсь — точно он. Он замечает меня, и ускоряет шаг, пересекая улицу на жёлтый.       — Ни-ччи! — зовёт он, уже почти на бегу. — Эй, стой, подожди!       Я останавливаюсь, дожидаясь, пока он добежит. Он даже не запыхавшийся, с непокорной прядью волос, упавшей на лоб. Пахнет дождём и жвачкой. Улыбается, как всегда — и в этой улыбке растворяется весь остальной мир.       — Я думал, ты уже дома. Я шёл к тебе.       — Решил перехватить меня прямо на маршруте? — я поддеваю его локтем. — Ну, раз уж ты пришёл… придётся выполнять квест.       Он смотрит на меня вопросительно, но уже с прищуром. Я достаю телефон, открываю чат с девочками и показываю ему экран.       — Команда хочет автограф. Своего кумира. Кисе Рёты. Представляешь?       Щеки заливаются розовым, Рёта неловко чешет затылок.       — Автограф?.. Серьёзно?       — Серьёзнее не бывает, — смеюсь я. — Дома достану тебе тетрадку. Целую. Ты только потренируй подпись. Чтобы красиво.       — Ни-ччи… — он отводит взгляд, но улыбается — нежно, по-особенному. — Это как-то… странно. Ты ведь всегда надо мной прикалывалась, когда я расписывался даже на банданах.       — Да потому что ты писал «От Кисе Рёты с любовью» на всём, что дышит. Даже на воздушных шариках.       Он тихо фыркает, а потом делает шаг ближе и заглядывает мне в глаза:       — А как прошла тренировка?       — Хорошо. Даже лучше, чем думала. Все удивились. Я же сказала, что меня тренировали ты, Дайки и Сейджуро. Девчонки теперь хотят и у тебя автограф, и у них теперь теория, что ты — мой бывший. Или будущий.       Рёта кашляет. Реально кашляет. А потом:       — Бывший?.. Будущий?.. А сейчас я кто?       Я улыбаюсь и утыкаюсь носом в его плечо, пряча слишком быструю улыбку.       — Сейчас ты тот, кому придётся подписать все двенадцать листов моей самой красивой тетрадки. Так что, пошли домой, мистер Знаменитость.

***

      Всю учебную неделю мы с Рётой были чертовски заняты — время решило ускориться и сжать в пять дней целый месяц. Он — матчами и финальными тренировками перед последним отборочным на Интерхай, я — собственными баскетбольными муками. Четыре вечера в неделю я торчала в спортзале, пропитанная запахом пота, магнезии и разгорячённого воздуха, отрабатывая прорывы и броски во втором составе. Я всё ещё училась дышать в ритме команды.       В среду они выиграли последний матч — и это было красиво, сильно, уверенно. Я сидела на трибуне и знала: они пройдут дальше. А он… он снова оказался невероятен. Но сказать ему "молодец" обычным способом было недостаточно. Мне хотелось большего.       И вот — пятничный вечер, наш стол, обычный домашний ужин: гратен, салат, зелёный чай. Рёта тянет ко мне тарелку, а я, нарочно делаю вид, что очень занята соевым соусом.       — Обещанный сюрприз за победу будет завтра, — небрежно бросаю я. — Но нам завтра придётся очень рано встать. Так что будь готов.       Не спрашивает ничего — Рёта умеет ждать.

***

      В пять утра мы зомби-версия себя. Такси пахнет дешёвым освежителем, дождь хлещет по лобовому стеклу, и я практически умираю от недосыпа, свернувшись на плече Рёты. Его голова склоняется к моей, и на пару мгновений наступает такая тишина, что я едва не забываю — нас везут в самую настоящую авантюру.       Дальше — терпкий, почти обжигающий кофе на станции. Горячие стаканы греют пальцы, глаза всё ещё наполовину закрыты. Мы не говорим почти ни слова, и в этом молчании — уют.       Синкансен на линии Тохоку проносится по стальным путям с едва слышным гулом. За окнами мелькают равнины, рыбацкие городки, дымчатые холмы. Я прячусь в капюшон, а Рёта притягивает мой рюкзак, чтобы устроить из него подушку для моей головы. Мы сидим в углу вагона, скрываясь от мира, который пока нам не нужен. Полтора часа спустя — Сендай, затем пересадка. На следующем поезде — в Исиномаки. Мы едем в полупустом вагоне, на этот раз болтая чуть больше. Я улыбаюсь его шуткам, он потягивает вторую банку своей любимой минералки (ведь "много кофе вредно для кожи, Ни-ччи!"), а в его взгляде уже начинает проскакивать подозрение. На станции Исиномаки — пересадка на автобус. Я прижимаюсь к стеклу, наблюдая, как пейзаж медленно трансформируется: от городских кварталов до побережья. Воздух становится солёным, свежим, с примесью чего-то водорослево-острого. Вдалеке поблескивает море.       — Мы уезжаем с материка? — решается задать вопрос Рёта наконец, но я просто пожимаю плечами.       — Терпи. Осталось чуть-чуть.       Когда паром отходит от берега, качнувшись на серых волнах, и ветер треплет наши волосы, он уже прижимается ко мне, как кот, поймавший запах корма. Полчаса в раскачке — и наконец вдали вырастает остров.       Остров Таширо или же Тахиро-джима.       — Ни-ччи! — Рёта хохочет — удивлённо, счастливо, с искренним детским восторгом. — Остров кошек! Ты правда… ты запомнила! Я же говорил тогда просто так… несколько раз… Чёрт, ты помнишь!       Я, покраснев, киваю.       — Аошима слишком далеко, а Тахиро — как раз. И… один обратный паром в день. У нас всего пара часов. Надеюсь, они нам устроят тёплый приём.       Он смеётся, и глаза у него светятся. Этот свет — самый лучший из всех, что я видела.       Паром глухо чиркает о причал — деревянный настил скрипит под ногами, стоит нам сойти на берег. Воздух тут… особенный. Мягкий, солоноватый, как будто в нём растворились чьи-то воспоминания, кошачьи сны и звук прибоя.       — Ну что, господин-завтрашний-именинник, — произношу я с ленцой, закидывая рюкзак на плечо. — Это лишь первая часть подарка. Вторая будет завтра, после пресс-дня. Так что наслаждайся, пока можешь. Потом снова вспышки, фотоаппараты, вылизанная причёска…       Рёта скалится, как если бы ему сейчас выдали золотой билет в мир без интервью.       — Это лучший день рождения, Ни-ччи. Честно. И это… только начало?       — Именно, охисама, — подмигиваю. — Дальше будет только страннее.       Он хохочет, и в этой улыбке — нечто удивительно тёплое и живое. Он снова становится тем Рётой, что в средней школе мог часами смотреть видео с котятами, уткнувшись в мой планшет.       — Кстати, — подхватываю, — предупреждаю сразу: местные пушистые — настоящая мафия. Неко-якудза. Им плевать, кто ты. Хоть сто раз звезда "Кайджо", хоть лицо рекламной кампании для шампуней. Они — хозяева.       — Они… — он осекается, — они повсюду…       И правда. Только мы ступаем на пыльную тропинку, как нас уже окружают. Белые, серые, чёрные, полосатые, с подранными ушами и королевскими мордами. Некоторые валяются на спине, подставляя пушистые животы, другие прохаживаются по каменной дорожке, как по подиуму.       — Ни-ччи, ты только посмотри! — Рёта приседает, осторожно протягивает руку к коту, который похож на миниатюрного льва. — У него шрам на носу. Он, наверное, вожак. Давай его назовём… Ханзо.       — Ханзо? — приподнимаю бровь. — Ты слишком много играешь в игры, Рёта.       — Стой-стой, тише. Видишь? Это инстинкт, — шепчет он. — Я должен их всех погладить.       — Ты не сможешь. Их здесь больше, чем подписчиков в твоём фан-клубе.       — Ты недооцениваешь мою силу воли, — Рётап показывает язык и уже тянется к следующему коту.       Коты облепляют нас, один лезет в рюкзак, другой трётся о мои ноги. Рёта не может определиться, кого погладить, а я достаю из пакета кусочки сушёной рыбы, заранее купленные в Иокогаме.       — Корми всех, а не гладь, герой. Или они начнут разборки между собой.       — Ты специально всё продумала?       — Разумеется, — отвечаю с невинной улыбкой. — Я гений сюрпризов. У меня же IQ 160, между прочим.       — А у меня… кошачья душа, — бормочет Рёта, в полубессознательном экстазе гладя седьмого кота подряд.       И это сияние — моё лучшее вознаграждение за весь этот долгий путь.       Мы петляем по узким улочкам, выложенным крупными серыми камнями, мимо крошечных домиков с выцветшими ставнями, мимо ржавых велосипедов, забытых у порога, и сеток с сушёной рыбой, натянутых между покосившимися деревянными столбами. Всё кажется… тихим. Настолько, что слышно, как ветер перебирает сухие стебли травы за забором. И как мяукает вдалеке ещё один местный житель.       Рёта всё ещё в состоянии благоговейного восторга — глаза у него блестят, на рубашке следы от кошачьих лап, а волосы взъерошены после особо настойчивой бело-серой мадамы, которая решила, что его голова — идеальное место для привала.       — Ни-ччи… — он не сводит глаз с покосившейся будки, на крыше которой дремлют три кота. — Мне кажется, я умру от счастья. Прямо здесь. Под глазами этой пушистой банды.       — Нет уж, — фыркаю, отгоняя одного из котов, который пытается украсть у меня пустую обёртку. — Ты мне ещё нужен живой. Хотя бы до второго подарка.       — Он будет лучше этого?       — Он будет другим, — уклончиво отвечаю. — Но ты запомнишь его. Навсегда.       Рёта смотрит на меня, хочет что-то сказать — но в следующий момент на него прыгает очередной кот, вцепляясь в ремень его сумки, и Рёта взвизгивает не хуже девчонки.       — Ками-сама, они всё-таки банда, — он отцепляет хулигана. — Ты только посмотри в эти глаза. Он явно убийца.       — Его зовут, наверное, Курасу, — я беру кота на руки, глажу по хребту, и тот довольно урчит.       — Почему Курасу?       — Потому что он смотрит, как будто знает твои оценки по рисованию. И про те фотки с пляжа в восьмом классе.       Рёта фыркает, обнимает меня за плечи и притягивает ближе.       — Спасибо тебе, Ни-ччи. За это всё. Даже если завтра мне придётся снова вернуться на пресс-дни, на камеру, на этот вылизанный блеск — я буду помнить Тахиро. Помнить тебя. И этот день.       — Ты слишком драматичный. Это просто остров кошек.       — Нет. Это наш остров кошек.       Мы идём дальше, мимо старого домика, который переделали в приют для уличных животных. Кошки следуют за нами шлейфом личн армия хвостатых телохранителей. Где-то вдалеке звонит колокол — кто-то зовёт домашних на обед, и на миг всё вокруг затихает. Я ловлю себя на мысли: да, это один день. Да, он закончится. Но сейчас — он наш. Без вспышек. Без прошлого. Без страха. Только мы и эти пушистые боги в шерстяной шкуре.       На ближайшей скамейке — старой, покосившейся, с облупившейся краской и клочком тряпки вместо подушки — мы садимся передохнуть. Рядом, на плоском камне, свернулись трое котов, как клубки шерсти с ушами. Один — рыжий с белым брюшком — укладывается прямо на сумку Рёты и начинает вылизываться, объявляя её своей собственностью.       — Ни-ччи, — Рёта берёт меня за руку, глядя, как один из котов дерёт когтями табличку «не кормить с рук». — Мне кажется, нас окружают. У них план.       — Конечно, — говорю я, облокачиваясь ему на плечо. — План по порабощению человечества через меховую мимими-атаку. Работает же.       — Если честно, я бы сам поработал на них. Пушистый режим с обязательной сиестой и пятью кормлениями в день звучит как моя мечта.       — А взамен ты должен будешь мурлыкать, когда тебя гладят.       — Я уже почти умею, — Рёта наклоняется ко мне и добавляет: — Когда ты рядом — вполне себе получается.       Чёрт с ним, пусть. Даже если это банально. Даже если он играет в романтика.       — У тебя на щеке след от лапы, кстати, — говорю я, отворачиваясь, чтобы не дать ему увидеть, как я улыбаюсь.       — Это трофей. Я его не смою, пока не вернёмся. Пускай знают, что я был принят в их племя.       — Принят? Да ты у них уже старший по хвосту, Кисе Рёта, лорд Когтистой Стаи.       — Это потому что у меня самый мягкий загривок, да?       — Потому что ты умеешь быть хорошим. Даже слишком.       Мы сидим так какое-то время, пока ветер не приносит запах жареной рыбы с ближайшей лавки. Один из котов тут же поднимает голову.       — Пошли? — Рёта кивает в сторону прилавка. — Проголодался. Только учти: если я куплю ту штуку с тунцом, делиться не буду.       — В таком случае, — говорю я, поднимаясь, — мне придётся купить две. И одна из них будет МОЯ.       Он смеётся. Заливисто-громко, звонко — как тогда, у моря, в самом первом сне, где он ещё был живой. И я почти верю, что всё будет хорошо.       Мы идём к лавке, где дремлющий дедушка кивает в нашу сторону и показывает на поднос: "Для вас сегодня особая партия — с любовью и кошачьим благословением".       — Думаешь, если мы их не покормим, они нас потом сожрут?       — Они просто выстроят пикет у парома и не выпустят нас с острова.       — Тогда придётся остаться здесь жить. Снимать домик. Завести кота.       — Два кота. Или двадцать два. А потом будем спорить, кого из них назвать Кисе.       — Ни-ччи!       — Ну а что? Только один из них сможет с таким мастерством делать глаза «я-невиноватый», когда испортил обои.       Только мы взяли рыбу и намеревались свернуть на тихую тропинку, как прямо по жанру дешёвого фильма, внезапно обрушивается дождь — без предупреждений, без редких капель-разведчиков. Просто резкий порыв ветра, и небо, не выдержав напряжения, разрывается водопадом. Мелкие капли тут же превращаются в густой поток, с шумом падающий на черепичные крыши и тропинки из утоптанной глины. Кошки бросаются врассыпную — кто в лавки, кто под телеги, кто под навесы из бамбука. Люди спешно ищут укрытия, открывают зонты, кутаются в плащи.       А мы стоим посреди дороги. Рёта поднимает лицо к небу, и я вижу, как по его щекам стекают капли — и дождя, и восторга.       — Ни-ччи! — своим криком он перекрывает шум. — Ты вообще видела когда-нибудь ливень на острове? Это же святое!       — Ты идиот! Мы вымокнем!       — Ну и что! Нам всё равно через час на паром! — он хватает меня за руку и тащит прочь от укрытия, несмотря на протесты.       — Рёта! Ты ненормальный!       — Да! Зато счастливый! — отвечает он, почти не оборачиваясь.       И я сдаюсь. Буквально. Руки опускаются, рубашка прилипает к спине, волосы облепляют лицо — но я всё равно улыбаюсь. Дождь хлещет с неба так, и мне думается, что остров пытается смыть всю пыль и тревогу мира. И в этом есть что-то очищающее. Мы выбегаем на центральную площадь. Вокруг — пусто, только с навеса старенькой лавки доносятся аккорды сямисэна. Дедушка, тот самый, что продавал жареную рыбу, не уходит, а сидит, прикрывшись от дождя зонтом и перебирая струны. Мелодия грустноватая. И почему-то идеально подходящая под дождь.       — Давай! — кричит Рёта, делая нелепое па в сторону. — Танцуй со мной, Ни-ччи!       — Ты издеваешься?! Я вся промокла!       — Ну и я тоже! Зато… — он поворачивается, как на баскетбольной площадке, и вытягивает руку. — Пожалуйста.       Я смотрю на него. Мокрый до нитки, растрёпанный, слипшиеся волосы, лужа под ногами… Но глаза сияют, как в тот день, когда он впервые дал мне пятюню в младшей школе и сказал: «Ты клёвая, буду звать тебя Ни-ччи».       Я вкладываю руку в его ладонь. Он тянет меня на себя, осторожно, чтобы не поскользнулась, и мы крутимся в середине площади — под дождём, под музыку, среди запаха соли, мокрой глины и жареной рыбы, с кошками, выглядывающими из-за углов. Он обнимает меня за талию, я кладу руки на его плечи — и нам уже не важно, кто видит, и что будет дальше. Важно, что сейчас — этот момент, этот дождь, этот остров, эта музыка.       — Ни-ччи, — Рёта склоняется к уху, — вот бы остановить время.       Сначала наши шаги неловкие, почти смешные — мы разулись, и босые ноги скользят по мокрому камню, лужи шлёпаются под ступнями, и дождь хлещет в глаза, сбивая дыхание. Но мы не отпускаем друг друга. Рёта хихикает, когда я оступаюсь, а я шутливо скалюсь, когда он подражает балетной позиции и едва не падает назад. Музыка сямисэна льётся, как вечерний чай: с тёплыми нотками ностальгии, и кажется, что всё это уже было — и снова стало возможным.       Но с каждым поворотом, с каждым движением, с каждым вдохом — всё меняется. Мы входим в ритм. Мокрые ладони уже крепко держатся друг за друга. Мои пальцы впиваются в его запястья, его руки уверенно охватывают мою талию. Слова кажутся лишними в мире, где всё сказано глазами, чувствами, дыханием между плеч. Я кружусь под его рукой, юбка липнет к ногам, но я уже не думаю о мокрой ткани или простуде. Только о нём. О нас. О том, как его ладонь сжимает мою в страхе отпустить. Как взгляд его, даже сквозь капли, остаётся таким — ясным, настоящим. Мы двигаемся в едином ритме, как будто репетировали этот танец всю жизнь. И это… страшно. Почти до боли.       Потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Дождь замедляется. Или это сердце так стучит, заполняя всё вокруг. Я ощущаю, как он дышит — глубоко, неровно. Как прижимается лбом к моему. Как его пальцы замирают на моей пояснице, а потом медленно поднимаются выше, с таким трепетом, что я — не девочка в мокрой футболке, а самый хрупкий фарфор на свете.       — Ни-ччи, — едва слышно, — я не знаю, как это получилось, но… с тобой — всё получается.       Я не отвечаю. Горло сжимает. Грудь тоже. Потому что в этой фразе — всё. И радость. И страх. И признание. И я боюсь. Боюсь, что потеряю это снова.       Под навесом, выложенным побитыми временем досками, пахнущим водорослями и старым деревом, нас встречает тот самый дедушка с сямисэном. Он сидит, не торопясь, и смотря на него понимаешь, что дождь — это не повод укрыться, а лишь продолжение беседы с миром.       Он не говорит сразу. Сначала протягивает два металлических стакана, в которых клубится горячий чай — терпкий, с лёгкой горчинкой, возможно, с имбирём и цитрусом. Пальцы согреваются от прикосновения к металлу, и я впервые за весь день чувствую, как дрожь отступает. Рёта благодарит, кланяясь, я повторяю жест с ноткой неловкости.       — Хороший танец, — голос у дедушки с хрипотцой дождя — мягкий, старческий, но цепкий. — Не у каждого сердце слушает музыку лучше, чем уши.       Мы молчим. И он, удовлетворён этой тишиной, продолжает.       — Много пар сюда приезжает. Смотрят на кошек, кормят, фотографируют. Некоторые даже кольца приносят. Но никто не танцует под ливнем.       Он встаёт и копается в старом деревянном ящичке, который стоит у его ног. Через секунду возвращается с двумя вещами. Первую он вручает мне — небольшая керамическая фигурка в форме кота, с крошечным сердцем, нарисованным на груди.       — Для защиты дома. Ставьте где-нибудь рядом с окном. Чтобы дождь знал, что здесь любят друг друга. Дождь добрый, он понимает.       Второй предмет — бамбуковый жетон, на котором вырезаны иероглифы. Он вручает его Рёте.       — Это старое пожелание. "Вернись, если потеряешься. И иди, если хочешь найти". Ты поймёшь, когда время придёт.       Рёта берёт жетон бережно, и в руках у него оказывается что-то гораздо большее, чем кусочек дерева. Я чувствую, как моё сердце сжимается от этих слов.       Дождь стекает по козырьку. Листья шуршат. Чай остаётся тёплым дольше, чем можно было ожидать. И только потом, когда мы вдвоём, я касаюсь пальцами талисмана в форме кота и вздыхаю:       — А вдруг он прав?       — О, Ни-ччи, он определённо прав.