38.7 и одно признание

      Просторная квартира утопала в тишине, нарушаемой лишь редкими ударами дождевых капель о стекло. Полумрак, обволакивающий комнату, казался почти осязаемым — в нём чувствовалась безнадёжная усталость, боль и что-то невыразимо личное. Педри вяло лежал на полукруглом бежевом диване, укутавшись в плед, словно в кокон. Лицо бледное, карие глаза закрыты, на лбу выступила испарина. На журнальном столике рядом остывала чашка ромашкового чая, а электронный термометр, забытый рядом, неумолимо мигал: 38.7. Он не знал, сколько пролежал так, ведь время теряло чёткость. Привычный мир сузился до головной боли, гулкой пустоты в груди и полного ощущения того, что всё немного плывёт. Внезапно — звонок в дверь. Резкий, слишком громкий для этой почти гробовой тишины. Педри лишь недовольно морщится, тяжело поднимаясь и направляется к входу на шатких ногах. — Ты выглядишь просто ужасно, — без церемоний говорит Гавира, как только дверь открывается прямо перед его носом, стоя на пороге с огромным пакетом продуктов в руках. — Спасибо за комплимент, Паблито. Очень мило с твоей стороны, — хрипло отзывается Гонсалес, делая шаг назад и пропуская лучшего друга внутрь. Гави быстро скинул джинсовую куртку и снял кеды, будто знал — задерживаться в прихожей почти неуместно. Парень обострённо чувствовал: Педри едва держится. Он поспешно прошёл на кухню уверенными шагами, не спрашивая разрешения и не оглядываясь, ведь их давно уже связывало нечто большее, чем формальности. — Ты хоть ел сегодня? — чуть громче обычного раздалось из кухни, где уже шуршал бумажный пакет. — Не было аппетита, — отозвался Гонсалес, снова устраиваясь поудобнее на диване. Обычно бархатный голос был тихим, в нём слышалась уязвимая слабость. Почти впервые Гави мог слышать его сдавшийся тон, который Педри ну уж слишком редко позволял себе на людях. — Классика. Пропустил тренировку, и всё — организм сдался, — с лёгкой иронией говорит Гави, хоть и не может скрыть в своём голосе явную тревогу. — Сейчас сделаю тебе чай по маминому рецепту, должен немного помочь. Он немедленно достаёт лимоны, мёд, корень имбиря. Парень буквально знает всё самое нужное наизусть, пока его движения отражают лишь резкость, такую привычную, но в этот раз другую. В каждом его шаге мелькает хрупкая забота, будто он не просто делает чай, а что-то гораздо более важное. Что-то, что могло спасти и хоть немного унять боль дорого человека. Педри же наблюдает за всем из-под вязаного пледа. Он никогда не замечал, как в такие моменты взгляд его карих глаз почти автоматически смягчался и как предательское сердце начинало стучать иначе, ведь этот чертовски искренний испанец, с менталитетом война и обворожительной улыбкой был для него чем-то неописуемым — штормом и тихим причалом одновременно. Наверное, он никогда бы не признался кому-то в этом вслух, но, когда Пабло был рядом ему моментально становилось куда легче дышать. — Ты всегда так заботишься? — спросил Педри, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но вопрос вырвался слишком искренним. Гави обернулся в пол-оборота, взгляд его был чересчур серьёзным, что случается обычно слишком редко и не думая, ответил: — Только о тех, кто мне небезразличен. Проникновенные слова застряли в воздухе, как искра, которую никто не решался разжечь. Он бесшумно подошёл к убито лежащему другу, передал чашку с горячим чаем и их руки, будто бы случайно, по стечению непонятных обстоятельств, соприкоснулись. Так мягко, легко, случайно, мимолётно. Но оба замерли на долю секунды, будто это прикосновение было куда громче любого признания. Педри отвёл свои глаза первым, но уголки губ всё же неминуемо дрогнули. — Пей, — тихо сказал Гави, осторожно присаживаясь рядом, пока Гонсалес делал первый, неуверенный глоток. Горячий и даже немного острый напиток почти сразу растекся по покрасневшему горлу, и было не ясно — согревал ли изнутри чай, или это был просто рядом пристроившийся Пабло. Молчание между ними стало более плотным и насыщенным. В нём не было неловкости — только что-то тревожное, настойчивое. Именно то, что они оба прятали слишком долго. Их плечи почти интимно соприкасались и этого «почти» было достаточно, чтобы сердце снова забилось слишком быстро. Педри прикрыл свои карие глаза. Не от усталости — от чувства. От тепла, которое исходило от Пабло. От той редкой, тихой безопасности, которую можно почувствовать только рядом с тем, кого впустил слишком глубоко, даже если сам этого ещё не осознал. Казалось, что под пледом он не просто прятался от холода, а пытался удержать в себе это дрожащее, хрупкое тепло. То, что рядом. То, что так пугающе важно. — Ты точно не умираешь? — еле слышно спросил Гави, скосив взгляд на слабого Педри, будто пытаясь убедиться, что тот всё ещё в сознании. — Пока нет, но, если ты ещё раз вскипятишь чайник — оглохну, — прохрипел Педри, не открывая глаз и плавно откидываясь макушкой на подушку позади. — Переживёшь. У тебя даже шея перестала быть фиолетовой. Прогресс, — хмыкнул Пабло, приземляясь рядом и осторожно потягиваясь, чтобы ненароком ещё не задеть болеющего Гонсалеса. Его голос был лёгким, но в интонации слышалось облегчение. Пауза. Она длилась дольше, чем надо бы, но никто не спешил её нарушать. В тишине можно было расслышать, как бьются сердца молодых испанцев — тихо, неравномерно, но ритмично. Пар клубился между ними, дождь за окном продолжал мерно постукивать, а лампа отбрасывала мягкий, тёплый свет на их лица. — Ты бы неплохим нянем был, — саркастически пробормотал Педри, делая ещё один глоток. Горячий чай приятно обжигал губы, но он не жаловался. — Обзываешь меня «нянем», а потом удивляешься, почему я злой, — фыркает Пабло, делая глоток своего чая из уже ставшей «общей» кружки Гонсалеса. Болезнь лучшего друга его совсем не пугала. — Ты бы видел себя со стороны. Такой… жалкий. Почти как котёнок, которого забыли на остановке. Только шумный. — Приятно знать, что я вызываю у тебя ассоциации с приютом, — недовольно бурчит Педри, но голос его всё же становится чуть мягче и даже теплее. Пар между ними всё ещё не рассеивается. Он словно стал частью этой комнаты, этого вечера, этого медленно растущего признания, которое так и не было сказано вслух. — Знаешь… — Педри смотрит в чашку, шоколадные глаза полуприкрыты. — Я думал, ты придёшь с комментариями в духе «Ну, слабаки с температурой». — Хотел. Даже набрал сообщение, — признаётся Гави после короткой паузы. — А потом подумал — а если ты действительно лежишь один и даже чай не можешь себе вскипятить? — Это что, эмпатия, Гави? — С чего ты взял? Я просто голодный был. Надеялся, что тут будет еда, — он смеётся, но смех выходит глухим, с надломом. Сразу становится понятно, что Пабло не смеётся, а лишь прячется за ним. Педри искренне улыбается, но его улыбка уходит куда-то вглубь. Она мягкая, как плед на его плечах, как этот момент, такой неуловимый и важный. — Мне лучше, — вдруг произносит он, почти шепча. Гави поворачивается к нему лицом, его глаза чуть расширяются, будто он и не ожидал услышать это, а после, он неуверенно, совсем осторожно переспрашивает: — От чая? — От тебя. Тишина после этих слов кажется абсолютной, даже дождь за окном будто замирает. Сердце Пабло болезненно сжимается — в груди, где обычно только мяч и поле, а сейчас — Педри. Его голос, его усталое лицо, его доверие и его мягкий голос. — Мне тоже легче, когда ты не на тренировке, — говорит он, почти теряя голос. — Потому что тогда я могу побыть рядом… не как партнёр по полузащите. А просто… как я. Гонсалес долго смотрит на него. Не говорит ничего, потому что всё уже сказано. Его взгляд — это признание. Его дыхание — это разрешение. — Тогда останься. Хотя бы ещё чуть-чуть. Пабло лишь согласно кивает, мягко смахивая прядку волос с лица засыпающего Педри. Взгляд его становится мягче, чем когда-либо. — Я с тобой, Педри. Уже давно. Просто ты не всегда это замечаешь. И в этой наполненной тишине, где чай давно остыл, а чувства только начинали раскрываться, они остаются. Бок о бок. Молча. Без обещаний. Без слов. Только с чем-то тёплым между ними, что уже невозможно было игнорировать. Педри задремал почти незаметно — убаюканный теплом гостиной комнаты, мягким светом лампы и тем неуловимым спокойствием, что принесло с собой присутствие Пабло. Его дыхание стало ровнее, но всё ещё чуть хриплое, как будто каждая новая волна воздуха с трудом проходила сквозь горло. Лицо старшего заметно смягчилось, исчезли напряжённые складки между бровями, а в уголках губ затаилось что-то тихое, почти детское. Гави смотрел на него, почти не двигаясь. Словно боялся, что любое движение нарушит хрупкий покой, который наконец опустился на этот вечер. Ему казалось, что рядом с ним сейчас не Педри — бриллиантовая звезда Барсы, партнёр по полузащите и вечный стратег на поле, — а кто-то гораздо более настоящий. Уязвимый. Живой. Тот, кого хочется беречь и любить. Медленно, почти робко, он наклонился вперёд и коснулся ладонью лба друга. Кожа была горячей. Слишком горячей. Гонсалеса всё ещё сильно лихорадило, от чего сердце Пабло моментально и тревожно сжалось. Он задержал руку чуть дольше, чем нужно, и в этом касании было нечто большее, чем просто проверка температуры. Это был жест тихого признания от него: ты мне не безразличен, чёрт побери, и я совсем не знаю, как тебе это сказать. Поднявшись на ноги, он задержался у дивана всего на мгновение. Лишь бросил взгляд на Педри — на его спящее, осунувшееся лицо, на приоткрытые губы, на вновь сбившееся дыхание, которое всё ещё будто цеплялось за реальность. Сердце Гави ёкнуло от чего-то странного и тяжёлого, сжимаясь от неясной тревоги. Казалось, если он оторвёт взгляд хоть на секунду, Педри исчезнет, как призрак, растает в воздухе, но он заставил себя двинуться. Тихо, почти бесшумно, ступая так, будто пол под ним был хрупким стеклом. Из гостиной в кухню — мимо мягкого полумрака и света, роняющего длинные тени на пол. Тепло, накопившееся в комнате, сменилось резким, почти колючим светом кухонной лампы, бьющим прямо в глаза. Гави щурился, но не остановился, действуя быстро, как на поле — когда нельзя думать, можно только делать. Он открыл шкаф, достал аптечку — жестко, резко, с тем же напряжением, с которым защищаются на последних минутах матча. Пальцы дрожали, когда он срывал упаковку: не от страха — нет, от накопившейся за день усталости и той новой, непривычной хрупкости, которую принесла забота. Лекарство. Нужно лекарство. Ему казалось, что если он сделает всё правильно — таблетка, вода, тепло — то температура спадёт, голос прояснится, Педри снова станет тем, кем он был. Своим. Но пока — только белая коробка с надписью, слишком яркой, слишком уверенной. Он принялся читать, вслух, почти машинально: — Применять по одной таблетке каждые восемь часов, во время или после еды… Шоколадные глаза метались по тексту. Слова сбивались, раздражали своей банальностью. Мозг лихорадочно искал смысл, хоть какой-то порядок. Но вместо утешения — только новые строчки, ещё более странные: — …возможны побочные эффекты: сонливость, головокружение, нервозность, сухость во рту и… агрессивное поведение?! Он оторвался от текста, будто не поверив глазам. Поднёс коробку ближе к лицу, потом повернул, как будто другая сторона объяснит, как это вообще работает. Лицо скривилось в смеси недоумения и абсурдного возмущения. В груди бродило всё сразу — и напряжение, и страх, и усталость, и тревожная, настойчивая привязанность, которую он не знал, как выразить, кроме как яростью на текст: — Кто это вообще пишет? Что за «или» в «во время или после еды»?! — пробормотал Пабло. Голос дрожал, но от неуверенности — а от слишком острого желания всё сделать правильно. — А если я съел чипсину — это считается? И тут — как вспышка сквозь тишину — из гостиной донёсся голос. Хриплый, слабый, но всё равно цепкий, с тем фирменным, усталым сарказмом, в котором всё ещё теплилась жизнь: — Съешь чипсину и проверь… Если взорвёшься — скажи мне. Я успею спрятаться под пледом. Гави застыл, совсем растерянный, а потом, сам того не ожидая, коротко фыркнул. Смех вырвался неожиданно — не громкий, но такой, что заставил его плечи слегка опуститься. Напряжение в теле сдулось, как воздух из мяча. Этот голос… Этот идиотский, упрямый, живой голос. Он был как подтверждение: он здесь. Он всё ещё он. Пока говорит — всё не так плохо. Гавира провёл рукой по лицу, смахивая усталость, и покачал головой, снова взглянув на инструкцию. На секунду ему захотелось прижать её к груди и пообещать, что разберётся, что вытащит Педри из этой лихорадки, из этого бессилия, как когда-то выносил мяч с чужой половины под свист трибун. Только теперь поле было другим. И ставки — гораздо выше. Он вернулся в комнату и, не колеблясь ни секунды, забрался на диван рядом — прижав ноги, чтобы не мешать, устроился ближе, почти впритык. Как будто его присутствие могло быть лекарством. Плед слегка сдвинулся, открыв тонкую, болезненно бледную шею и край мятой футболки. Пабло тут же потянулся и осторожно укрыл друга снова, не раздумывая. Это было почти неосознанное движение — как вздох, как рефлекс. Как потребность защищать то, что дорого. — Ты вообще хоть одну таблетку выпил по-человечески? — пробормотал он, протягивая капсулу и стакан. — Или тоже ждал, когда появится агрессивное поведение? Педри чуть приоткрыл глаза. Усталые, тусклые, но живые. На губах — блеклая, едва заметная усмешка: — Я уже чувствую побочку… ты начал читать вслух. — Ха-ха. Очень смешно, Педрите. Ну прямо стендап. Пабло наклонился ближе, почти касаясь лбом его виска, внимательно следя, как тот глотает лекарство. Не только потому, что беспокоился — потому что не мог иначе. Потому что этот кашель и горячее дыхание сбивали ему собственный ритм. — Давай. Глотай. Не вздумай умереть у меня на руках — я даже CPR нормально не выучил. — голос чуть дрогнул, он быстро отвёл глаза, делая вид, что смотрит на стакан. Педри сглотнул таблетку, сделал глоток. Горло обожгло, но он не сдался — просто выдохнул и откинулся назад, позволив Пабло забрать стакан. — Обнадёживающе, — прошептал он, глаза почти закрыты, но уголки губ всё ещё предательски приподняты. Пабло смотрел. Молча. Смотрел, как он дышит. Тяжело. Медленно. Но дышит. И с каждым этим вдохом будто внутри него что-то отпускало. Как будто сам он до этого момента затаивал дыхание и только теперь позволил себе существовать рядом. — Ты шумно дышишь, — бросил он почти шепотом, но взгляд не отводил. — Я болею, Гави, — голос Педри звучал как ржавый шелест, но в нём было тепло. — Ну, просто говорю… — Пабло пожал плечами. — Как сломанный пылесос. — И всё-таки, — выдохнул Педри, повернув голову, и теперь их лица были совсем рядом, дышали одним воздухом, — ты… милашка, когда волнуешься. Гави резко моргнул. Словно кто-то щёлкнул выключателем внутри. — Не милашка. Суровый. Угрожающий. Хищник. — Жестокий — когда споришь с упаковкой? — Педри едва улыбнулся, его голос дрожал от слабости, но в нём была жизнь. И тепло. И что-то ещё — невидимое, но ощутимое, как электричество в воздухе перед грозой. Гави хотел фыркнуть. Отмахнуться. Сказать что-нибудь колкое — как всегда. Но слова застряли в горле. Осталась только тишина. Глубокая, настоящая. Та, что наступает не от отсутствия звука, а от присутствия чего-то важного. Большего. Педри смотрел прямо на него. Прямо в самое нутро. Взгляд не был умоляющим. Но в нём было ожидание. Надежда. И — полное, безусловное доверие. Безоружность. И Пабло сделал шаг. Без резкости, без спешки. Просто… позволил себе быть рядом иначе. Он вздохнул — почти неслышно — и опустил взгляд. На губы. На те самые губы, что только что шутили сквозь жар, что всё утро кашляли, но всё равно улыбались ему. Он колебался. Один-единственный миг. Потом, будто поборов в себе сто страхов, наклонился ближе. Медленно. Почти с трепетом. Как будто боялся дотронуться — и боялся не дотронуться одновременно. Его губы коснулись губ Педри так осторожно, словно это была молитва. Или прощение. Или признание, которое он не умел произносить словами. И в этот миг всё стихло. Мир за стенами исчез. Остались только они. Двое. Один поцелуй. Педри ответил сразу — неуверенно, но искренне. Его губы были тёплыми, чуть сухими, но жадно живыми. Не слабыми — нет. Он целовал, как будто помнил Пабло всё это время. Как будто ждал. Поцелуй был хрупким. Замирающим. Он дрожал не от слабости, а от чувства. От слишком многих эмоций, сжатых в одном прикосновении. Это не было признанием. Это не было решением. Это было разрешением — быть. Быть рядом. Быть важным. Быть его. Когда губы Пабло медленно отстранились, он не сразу открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони дрожали. Он чувствовал, как горячее дыхание Педри касается его кожи, смешиваясь с его собственным. Он посмотрел на него. И впервые за долгое время — по-настоящему выдохнул. — Ладно, — прошептал он, откидываясь на подушку, снова рядом, но уже совсем иначе. — Может… чуть-чуть милашка. Педри улыбнулся — слабой, почти детской, искренней улыбкой. И ответил так же тихо, почти не слышно: — Сильно чуть-чуть.       Пабло отвёл взгляд, уткнувшись лицом в подушку, словно пытаясь спрятать туда вспыхнувший на щеках румянец. Всё внутри горело — не от стыда, не от страха. От нежности, от слишком тёплого чего-то, что он ещё не научился называть. Он не привык к таким моментам. Особенно — к таким тишинам, в которых сердце говорило громче любого слова.       — Дурак, — пробормотал он почти неслышно, и тут же подался ближе, обнимая Педри. Не глядя в глаза. Просто так. Просто быть рядом.       Педри не отстранился. Только улыбнулся — мягко, почти сонно, и ответил объятием, словно это было не что-то хрупкое, а их нормальное, единственно возможное состояние.       Мир за пределами комнаты исчез. Остались только они, это дыхание на коже, и тепло, которое вдруг оказалось важнее всего.       …А потом где-то в шею Гонсалеса послышался громкий кашель.       — Блять, — сипло прокашлялся Гави. — Я просто хотел воды.       Пабло резко закашлял по новой, будто обжёгся, но Педри даже не шелохнулся — только закрыл глаза на секунду, качая головой с обречённой усталостью и усмехунлся:       — Флик нас убьёт, мелкий, — вздохнул он. — Центр поля заболел, и всё теперь на де Йонге...