Тёмная сторона Бога

Се Лянь тяжело дышит, опуская взгляд на свои руки. Кровь стекает с конца ветки, окрашивая алым грязный снег под ногами. В морозном воздухе витает отчётливый запах смерти. Се Лянь пропустил момент, когда импровизированное оружие в его руке превратилось в настоящую угрозу для жизни небесных чиновников. Развевающиеся рукава одеяний, подобно снегу под трупами тридцати трёх небожителей, почти полностью превратились в сплошное алое пятно. Одежды цвета крови. Хватка на липкой древесине становится крепче, и Се Лянь величественной фигурой ступает между распростёртыми конечностями, пока не приближается к человеку, стоящему на одном колене. Тот сжимает бледные бескровные губы, ладонью сдавливает ранение под рёбрами. Пальцы дрожат не то от боли, не то от ярости, когда он хрипит: — Ты… Спятил. Се Лянь сужает глаза, взирая на Му Цина сверху вниз, произносит нетвердым голосом: — Уходи. Он никак не может прийти в себя после произошедшего, глаза всё ещё застилает мглистая багроватая пелена, грудь сдавливает, в голове звенит от непрекращающегося гула. Но он возвышается грозной тенью, стараясь скрыть напряжение в гордо расправленных плечах. — Тебе было не победить даже с этим сбродом на своей стороне. Думаю, ты с самого начала это понимал, — Се Лянь судорожно вздыхает. — Я даю тебе шанс уйти. Помня о том, что кое-кто никогда мне твоей смерти не простит. Му Цин последний раз ловит взгляд Се Ляня, с отчаянной скорбью вглядываясь в потемневшие глаза. Его лицо на мгновение искажается, брови надламываются, будто внутри что-то безвозвратно рушится. Он стискивает зубы и, собрав последние силы, делает резкий выпад саблей. Се Лянь уворачивается, отпрыгивает в сторону и болезненно жмурится, на пару мгновений замирая в противоречивой борьбе. Се Лянь знает, какой вес будет иметь это решение. Осознаёт последствия для того, что еще осталось от него прежнего, для последних крупиц человеческого в душе. Понимает, что это сделает с его единственным союзником, единственным, кто до сих пор поддерживал и оставался рядом. Убийство незнакомых небесных чиновников — то, на что Фэн Синь в крайнем случае мог и закрыть глаза ради долга служения принцу. Смерть Му Цина же для него… Се Лянь знает, что обрекает себя на вековое одиночество, на пустоту в груди, что ничем и никогда не удастся заполнить. Он медленно выдыхает. Вздымающаяся грудь окончательно усмиряется, пульс выравнивается, и, когда он вновь открывает глаза, в них — лишь беспредельная, давящая пустота. Се Лянь заносит ветку для удара. Лишь голубой огонёк вьется поодаль, опасаясь попадаться на глаза. *** Се Лянь окидывает взглядом сотню сожженных трупов в храме, отмечая, что больше не чувствует того, что должен. Больше не способен чувствовать. Останавливается на ближайшем к нему, обуглившаяся рука которого всё ещё сжимает окровавленный меч. Меч, которым Се Лянь позволил пронзить себя, наблюдая за Безликим Баем и предвкушая, как исказятся лица людей, когда они осознают, что переступили через свои принципы даром и безвозвратно потеряли себя ради фантомной, недостижимой иллюзии. Что смерть, которую они так боялись и не пожелали встречать гордо и с честью, всё равно настигнет их — теперь оскверненных и потерявших себя грешников — когда Се Лянь отберёт их жизни одну за другой. Но теперь Безликий Бай исчез, видимо, предпочтя наблюдать издалека. — И кто просил тебя вмешиваться? — ледяным голосом произносит Се Лянь. Огонёк, что неотступно следовал за принцем, теперь стоит перед ним в человеческом обличии — юноша в практически изорванных на куски доспехах с низко опущенной головой. Демон вздрагивает от этих слов и спешит объясниться: — Этот недостойный не мог смотреть, как… Не мог позволить этим грязным оборванцам ранить Ваше Высочество. Се Лянь морщится. Он помнит огонёк, что был рядом всё это время — видел его на кладбище, на злосчастной духовной горе, но так и не понял, какие именно тот преследует цели. — Назови себя, — гулко звучит его голос под сводами пустого храма, — и объясни, что тебе нужно. Юноша преклоняет колено, несмело отвечая: — У меня нет имени, я всего лишь ваш преданный последователь. Для меня было честью отдать за Ваше Высочество жизнь на поле боя и теперь — честь возродиться во имя вас. Он поднимает на Се Ляня дрожащий взгляд, продолжая: — Если бы вы только позволили... Я бы следовал за вами, за вашей волей до самого конца. Се Лянь наблюдает несколько мучительно долгих мгновений, взгляд его тяжёлый, пронизывающий. — Я буду звать тебя Умин.

***

О большем Умин не смел и мечтать. Его принц, его Божество, в котором находят отражения его самые беззаветные желания, самые жертвенные страсти, позволяет находиться рядом, быть посланником его воли, подчиняться его приказам и из раза в раз преклонять колено, не скрывая, насколько велика эта слабость, какой пронизывающий трепет вызывает сие действие. Его Высочество — карающий меч правосудия в бренном мире, праведный вестник, ниспосланный вести суд над грешниками. Для Умина весь мир, вся суть существования сводится к его горящим холодом, пронизывающим нутро глазам, что даруют великое благословение просто лишь смотря на него. И Умин плавится, томится, умирает и вновь возрождается под давлением этого взгляда — такого желанного, сладострастного, что быть рядом становится буквально жизненно необходимой потребностью. Рукава белых одеяний трепещут на пронизывающем, пахнущем кровью и дымом ветру. Маска, сдвинутая на бок, безмилосердно смеётся, в зрачках отражается пламя, поглощающее жителей и строения нечестивой Юнани. Его Высочество подобен святыне, которой Умин и поклоняться должен быть недостоин, но ему великодушно позволено это — за что не расплатиться и тысячей лет служения. Город опоясан мором, последние звуки, словно траурный марш, растворяются в мёртвом зареве. И среди этой огненной геенны Он — суть всего сущего, Он — олицетворение судного дня над отступниками. Багряный закат, словно распоротая утроба, бросает отблеск на алые ткани, облачающие Умина. То были одеяния, милостиво дарованные Его Высочеством, заменившие оскорблявшие его взор лохмотья. «Одежды цвета крови», — задумчиво выразился он тогда, поглощённый отдалёнными мыслями. Он отводит взгляд от пламенных всполохов у подножия, обращая внимание на Умина, и что-то в глубине этих невозможных глаз заставляет ноги безвольно подогнуться. Так на пустое место не смотрят. Его Высочество выглядит, будто признаёт его существование, признаёт в нём нечто, достойное взгляда, достойное своего приказа. Нечто заслуживающее оставаться с ним в одном мире, даже если сам Умин был бы абсолютно счастлив затеряться в огненном пламени вместе с безликой толпой. От его рук он бы с благодарностью принял всё что угодно. Задыхаясь, Умин падает на колени, пачкая одежды о землю. Его ведёт, мёртвое сердце бешено стучит в груди, когда он бесстыдно хватается за полы белоснежных одежд, судорожно сжимает пальцы, будто если отпустит — сразу рассеется в пыль. Разрываясь от своей же возмутительной смелости, он хрипло шепчет: — Я бы отдал всё за возможность и дальше быть вашим слугой, исполнять вашу волю. Всё, что угодно, только чтобы быть рядом, чтобы было позволено смотреть на вас, внимать вам. Я… я… — он запинается, захлёбывается в терзающих, раздирающих нутро чувствах. Умин горбится, его давит к земле, он тяжело дышит, прикладываясь лбом к подолу священных одежд, будто к намоленной святыне. Место соприкосновения горит, жжётся праведным огнём — как и его горло, как и всё его существо. Внезапно он чувствует лёгкое, невесомое прикосновение ледяных пальцев, и его будто молнией прошибает, встряхивая. Он отстраняется, пугаясь, как бы не вызвал истинный гнев небес, но его лишь подцепляют за подбородок, заставляя поднять голову. Застывшим, неверящим взглядом Умин останавливается на чуть ли не сверкающих божественным свечением, прекрасных, богоподобных чертах лица — и весь расплавляется, воспаряет, словно оторвавшись от тленной земли, под ответным взглядом. — Ты не слуга, — бесстрастно произносит Его Высочество. — К тому же… Взгляд слегка ожесточается, становится требовательнее. — Прекрати называть меня «Ваше Высочество». Моё государство пало, и теперь этот глупый титул звучит лишь насмешкой. Разве посмел бы Умин противиться, посмел бы хоть словом возразить своему Божеству? Он лишь молча продолжает вглядываться в воскрыляющую темноту глаз, несмело любоваться бледностью кожи, не в силах произнести ни звука. Хватка пальцев становится крепче, прикосновение обжигает, и Умин теряет последние крупицы самообладания, последнюю нить здравых рассуждений, приоткрывая губы. Они деревенеют, когда Умин сдаётся под проникновенным взором и еле слышно шепчет имя: — Се… Лянь. Имя, что выжигается клеймом на кровоточащем нёбе, что термоядерной реакцией взрывается глубоко в естестве. Имя, что отбрасывает тень и вместе с тем разгорается пламенем сокровенной молитвы. Се Лянь довольно улыбается и наклоняется, подцепляя губы в омертвляющем, ядовитом своей греховностью поцелуе. Но Умин, в противовес, будто оживает: застывший и ошеломлённый, он наполняется самой сутью жизни — горячей, тягучей, словно благословенный солнечный свет, ниспосланный с небес. Умин знает: поцелуй — не божья милость, но приговор, сакральная клятва, навеки связывающая их. Обещание гореть вместе до последнего дня мироздания.