Утречка

             Михаил Юрьевич откинулся на подушках, наблюдая, как бледные лучи зимнего рассвета пробиваются сквозь узоры на замёрзших стёклах. Рядом, на роскошной кровати, затянутой бархатным покрывалом, лежал Александр Романов — изящный, бледный, с взъерошенными тёмными кудрями и румянцем, ещё не схлынувшим с щёк. Он прерывисто дышал, глаза его светились томной истомой, а по телу разливалась приятная тяжесть. Объятия, сплетённые из страсти и нежности, постепенно угасли, оставив после себя тепло и сладкое онемение в мышцах. Сознание тонуло в блаженной пустоте, будто после шторма, сменившегося штилем.       Страсть между ними ещё не успела остыть до конца. Михаил, с его навыками искусного любовника, сумел разбудить, причём буквально, в Александре доселе неведомые горизонты утреннего секса. Москве всегда нравилась эта часть Петербурга, всегда сдержанного и аристократичного, но отдавшегося во власть московского темперамента, позволяя себе забыть о приличиях и условностях.       Петербург, с его бледным обликом и утонченными чертами, казался особенно хрупким в утреннем свете. Москва, охваченный нежностью и умилением, подолгу задерживал на нём взгляд. Былые вражды ныне казались далекими, а на смену холоду и отчужденности пришли забота и тепло. Их отношения, подобно простому и ясному: «мы вместе», никто из них не мог передать точнее.       Тишину комнаты нарушил тихий шорох. Внезапно, Александр, во сне ли, в полузабытьи, сладко потянулся. Всё ещё опьянённый недавней близостью, он не удержался на краю кровати и, издав тихий вскрик, рухнул с высоты на паркетный пол, запутавшись в одеяле. Боль пронзила тело, выбив дух, и Александр закашлялся.       Грохот, раздавшийся в тишине спальни, заставил Михаила подскочить. Он уже через мгновение был рядом, опускаясь на колени. Александр, растерянно моргая, полусидел на полу, прижимая руку к ушибленному боку.       — Саша! — в голосе Михаила звучала неподдельная тревога. Он вмиг оказался рядом, помогая Петербургу подняться. — Что случилось? Ты как?        Александр застонал, прижимаясь к сильному плечу Москвы. В глазах стояли слезы. Не от боли, а от унижения и внезапного разрушения той хрупкой идиллии, что царила между ними.       — Я… я просто упал, — прошептал он, чувствуя, как щеки заливаются краской. Михаил нежно провел рукой по его волосам, заглядывая в глаза полные смущения.       Михаил бережно усадил Александра обратно на кровать, внимательно ощупывая ушибленный бок. А сам как бы невзначай окутал покрывало вокруг его талии.       — Здесь болит? А здесь? — допытывался он, стараясь не причинить лишней боли. Александр лишь слабо кивал, пряча взгляд. Михаил заметил его искреннее смущение и понимающе улыбнулся.       — Ничего страшного, со всеми бывает, — мягко произнес он, притягивая Александра к себе. — Сейчас посмотрим.       — Миш, я рукой пошевелить не могу…       Внимательно осмотрев руку, Михаил нахмурился. Вид у нее был нехороший. Пальцы Московского осторожно обвели распухший сустав, задержались на неестественном угле плеча. Кожа под его прикосновениями горела жаром.       — Похоже, вывих, — констатировал он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжалось от беспокойства. — Надо бы к лекарю.       Александр побледнел еще больше. Лекари, осмотры… Ему не хотелось никого звать, никого видеть. Хотелось зарыться под одеяло и забыть об этом нелепом падении. Михаил понял его без слов. Он знал, как Александр не любит все эти медицинские процедуры и назойливое внимание. Ещё и слухи поползут.       — Ладно, — сказал он, решительно качнув головой. — Никаких лекарей. Сам все сделаю. Я когда-то в юности кости вправлял. Потерпи немного, хорошо?       Александр кивнул, крепко зажмурившись. Михаил осторожно взял его руку, стараясь не причинять лишней боли. Однако, он хотя и был уверен в своих действиях, но всё равно нервничал. Его сердце яростно колотилось, а ладони вспотели. Он говорил ласковые слова, отвлекал от неприятных ощущений. В комнате повисла напряженность, нарушаемая лишь тихим успокаивающим шёпотом. Вдруг, раздался щелчок, и Александр вскрикнул.       Михаил мгновенно прижал его к себе, успокаивая дрожащего Александра. — Всё, всё, уже всё, — шептал он, целуя в висок. — Сейчас полегчает, мой хороший.       Александр, задыхаясь, уткнулся лицом в его грудь. Боль действительно постепенно отступала, уступая место облегчению.       Михаил быстро нашел в сундуке шелковый шарф и бережно обвязал им руку Александра, закрепив ее в удобном положении.       — Так лучше? — спросил он, заглядывая в глаза Петербургу.       — Спасибо, — прошептал он, слабо улыбаясь. — Ты всегда меня спасаешь.       Михаил усмехнулся, целуя его в макушку.       — Всегда буду, — пообещал он. — А теперь лежи спокойно, я принесу тебе чего-нибудь поесть и выпить. И никаких больше падений, слышишь? Иначе меня точно удар хватит.       Петербург слегка надулся от такого замечания и быстро проговорил:       — Приноси и посиди со мной, пожалуйста, — тот согласно кивнул, весьма спешно оделся сам, а затем помог одеться в халат Петербургу, чтобы тот не выглядел столь вызывающе. На всякий случай.       Александр едва улыбнулся, прикрыв глаза. Ему нравилось хотя бы иногда чувствовать себя защищенным после тяжелых дней, ощущать нежную заботу и защиту Москвы. Хотелось забыться в его объятиях, спрятаться от всего мира и просто наслаждаться его присутствием.       Михаил быстро вернулся с подносом, на котором стояла чашка тёплого молока, тарелка с кашей и вазочка меда. Он усадил Александра поудобнее, подложив под спину мягкие подушки, и начал кормить его с ложечки, как маленького ребенка. Их взгляды встретились, и в глазах обоих блеснула нежность. Александр чувствовал, как напряженность постепенно отступает, уступая место умиротворению и благодарности.       — Знаешь, — прошептал он, отставив чашку, — я иногда думаю, что, наверное, в прошлой жизни я был кошкой. Михаил рассмеялся; его глаза светились любовью и заботой.       — Ну, если так, то я твой самый лучший хозяин, — шутливо ответил он. — Смотри, я даже принёс тебе еду. Михаил, поднося ложку с кашей к губам Александра, вдруг фыркнул, не выдержав:       — В народе говорят: «С кровати свалился — жениться собрался». Может, нам пора к ювелиру бежать? — Он лукаво поднял бровь, намеренно коверкая пословицу. Александр чуть не поперхнулся молоком, но тут же парировал:       — Да, если уж жениться — то только на мосту. С разводными пролётами, как полагается.       — Ага, чтоб я каждое утро вправлял тебе не руку, а шпиль Петропавловки? — Михаил нарочито вздохнул, протирая уголком салфетки губы столицы.       — Кстати о руке! — вспомнил Петербург, скосив взгляд на бандаж — Как ты научился этому?       Михаил замер с ложкой в воздухе, на мгновение возведя глаза к потолку, будто выуживая ответ из глубин сознания.       — А, это… — он нарочито медленно облизал мёд с ложки, — Видишь ли, дорогой мой, когда батюшка ваш в прошлом веке строил свои ажурные мосты, мы, москвичи, учились более приземлённым вещам. — он щёлкнул пальцами — Например, как вправлять челюсти купцам после кулачных боёв на Болотной. Или… — тут голос его стал таинственным, — возвращать на место шарниры у Царь-пушки, когда её сдуру пытались пальнуть холостым. — Александр прыснул, подозрительно щурясь.       — И сколько же «шарниров» ты на самом деле вправил, прежде чем добрался до моего плеча?       — О! — Москва воздел руку, показывая пальцами цифру. — Целых два! Тыща семьсот восемнадцатого года — торгашу одному на Софийской стороне в Новгороде. А шестнадцатом веке шут один как навернулся на пьянке, так мы его всей Радой поднимали.       — Прекрати! — Александр фыркнул, посмеиваясь. — Я же по глазам вижу, что хитришь. Что там на самом деле было-то?       — Ладно, признаюсь, — Михаил чуть серьёзно потёр переносицу. — Всё дело в 1612-м. Когда литовцы под городом стояли, я там много чего делал. Сначала ополченцы орали у меня как медведи, но чуть позже приловчился.       Александр закатил глаза, подбирая ответ, но вдруг пискнул — Москва неожиданно щёлкнул его по носу:       — Всё, курс молодого костоправа завершён. Следующий урок — как шины из берёзы гнуть. Приготовься. — Михаил рассмеялся, наблюдая, как Александр потирает нос, но тут же смягчился, притянув его ближе. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь иней на окнах, окутал их теплым сиянием, словно сама зима благословляла эту странную идиллию.       — Ладно, ладно, — Москва провел пальцами по его спутанным кудрям, — сегодня ты заслужил отдых. И никаких берёзовых шин.       — Сколько сейчас времени? — быстро перевёл тему Александр.       Михаил поднялся с кресла около кровати и неспешно зашагал к небольшим часам в стороне, а после негромко ответил на вопрос:       — Пятнадцать минут восьмого. А что такое? — он вопросительно выгнул бровь, подходя к кровати обратно.       — Время ещё есть. Отлично. Ляг со мной. Хочу ещё минут десять подремать с тобой и вставать надобно, иначе зазовутся.       Михаил, усмехнувшись, устроился рядом, обвивая рукой узкую талию, стараясь не задеть больное плечо. Петербург прижался к нему, вдыхая знакомый запах кожи и ладана, смешавшийся с морозной свежестью, просачивающейся сквозь окна. За ними, меж тем, солнце поднялось выше, и иней на стеклах начал таять, оставляя мокрые следы. Пятнадцать минут растянулись как сладкий миг, но пролетели они слишком быстро. Александр осторожно приподнялся, морщась от легкой боли, и потянулся поправить халат со стороны повязки.       — Секунду, — Михаил пригладил ему одежду, ловко избегая касания поврежденной руки. — Только не вздумай снова падать. Николай и так вечно шутит, что я тебя «разбитным московским нравом порчу».       — Он просто завидует, — Александр игриво щурился. — Его имперская чопорность против твоей… ммм… непосредственности.       Михаил хохотнул, вставая. Выудил из сундука необходимую одежду и принялся за дело:       — Моей? Это ты давеча в Аничковом орал на камергера, что он «испортил линию паркета каблуком». Чопорность, говоришь…       Одевание превратилось в ритуал. Москва, с невозмутимым видом придворного, застёгивал пуговицы на рубашке Петербурга.       — Как с малым, ей Богу — съязвил Александр, но тут же сморщился, пытаясь натянуть брюки. Пояс упрямо не желал застегиваться одной рукой. Михаил, присев на корточки, ловко справился с пряжкой, его дыхание обожгло кожу на животе Петербурга даже через ткань.       — Миш… — Александр замер, чувствуя, как кровь приливает к щекам.       Михаил замер, его пальцы зацепились за тыльную сторону бедра, а взгляд скользнул вверх по тонкой линии пуговиц к распахнутому воротнику. В комнате внезапно стало невероятно тихо, даже ветер за окном перестал выть. Александр, чувствуя, как горит кожа под пристальным взглядом, нервно облизал губы.       — Ты же… — начал он, но голос сорвался, когда Москва медленно провел большим пальцем по чувствительной коже ниже пупка, едва касаясь.       — Я же? — Михаил опёрся щекой о бедро столицы. —Ты же сам начал. Стоило только намекнуть… — его губы коснулись колена, заставив Александра вздрогнуть. — Что в Питере не любят опозданий.       — Миша… — прошептал он, чувствуя, как дрожит под ладонью, скользнувшей под рубашку. — Мы… опоздаем…       — Знаю, — Москва прикусил ткань вместе с кожей на внутренней стороне бедра, заставив тихо вскрикнуть. — Потому и остановлюсь. Через минуту.       Его руки, вопреки словам, двигались с обманчивой неспешностью — поправляли складки на плечах, завязывали шейный платок, как бы смакуя каждое движение. Китель пришлось оставить висеть на плечах, ибо продеть больную руку через такой узкий рукав было решительно невозможно. Прикосновения стали сладкой пыткой. Александр, стиснув зубы, уставился в зеркало напротив, наблюдая, как яркий румянец заливает его шею и щëки.       — Вот и готово, — наконец отступил Михаил, оценив собственную выдержку.       

***

      Дорога в столовую оказалась испытанием. Александр, стараясь не выдавать боли, шел чуть медленнее обычного, а Михаил неотступно держался рядом, будто невидимой нитью привязанный к его плечу. В коридорах Зимнего уже царило утреннее оживление: лакеи спешили с подносами, придворные, заслышав шаги великого князя, почтительно кланялись, но их взор скользил по перевязанной руке Александра с любопытством. Михаил отвечал на это ледяными взглядами, заставляя любопытствующих поспешно опускать глаза.       — Терпеть не могу эти шепотки за спиной, — проворчал Петербург, когда они миновали очередную группу фрейлин.       — Зато теперь у них будет повод для новых сплетен, — усмехнулся Москва. — «Его Высочество, павший с высоты любви».       — Миш! — резко зашипел Александр, но его возмущение растворилось в воздухе, едва они переступили порог столовой. Просторный зал, залитый светом хрустальных люстр, гудел от звона посуды и приглушенных разговоров. Паркетный пол блестел отполированным воском, а длинный дубовый стол ломился под серебряными тарелками с разнообразнейшими явствами. Воздух дрожал от смешанного аромата кофе и свежеиспечённых булок. Александр, стараясь держать травмированную руку ближе к телу, сделал шаг к своему месту, но тут же замер — из-за высокой спинки кресла показалась знакомая шапка каштановых волос.       — Ваше Высочество, — внезапно раздался звонкий голосок. Из-за высокого резного стула вынырнул Константин Николаевич, щегольски одетый в мундир кадета. Его глаза, яркие и любопытные, устремились на перевязанную руку. — Что с вашей рукой? Вы дрались?       Александр замер, чувствуя, как Михаил напрягся рядом.       — Константин Николаевич, — начал он, стараясь сохранить учтивый тон, — дуэли не в моде со времен вашего прадеда.       — Тогда, может, вы упали? — мальчик не отступал, опершись ладонями о край стола. — Мой гувернер говорит, что взрослые часто падают, когда…       — Когда учатся танцевать мазурку на только что вымытом паркете, — перебил Михаил, подхватывая серебряный кофейник. Его голос звучал непринужденно, но взгляд, брошенный в сторону Константина, заставил мальчика чуть отпрянуть. — Ваш папенька, государь Николай Павлович, не одобряет излишнего любопытства за завтраком.       Константин надул губы, но замолчал, уткнувшись в тарелку. Александр поймал взгляд Михаила — в его глазах мелькнула благодарность, смешанная с тревогой.       — Спасибо, — шепнул он, отодвигая чашку здоровой рукой.       — Не за что, — Москва налил ему кофе, добавив две ложки сахара, как любил Петербург. — Но помни: кошки падают на лапы. Тебе бы хвост отрастить. Для равновесия. — напомнил он об их утреннем разговоре.       Александр едва не поперхнулся, подавив смех. Их тихий разговор вновь прервал детский голос.       — Александр Петрович! — Константин, словно нарочно, протянул руку через стол, задевая повязку. — А правда, что вас с Москвой вчера видели в Летнем саду после полуночи?       В столовой воцарилась тишина. Даже лакеи замерли с подносами. Николай Павлович опешил и шикнул на сына, бросая в сторону столиц виноватый взгляд. Александр почувствовал, как под воротником мундира выступил холодный пот. Михаил медленно положил вилку, его пальцы сжались в кулак.       — Константин, — голос Москвы звучал мягко, но в нем зазвенела сталь, — ты сегодня такой говорливый. Не иначе, зуб болит? Или гувернер не выучил с тобой параграф о придворном этикете?       Мальчик побледнел, отдернув руку.       — Я… я просто…       — Просто решил блеснуть остроумием, — Михаил улыбнулся, но в его глазах не было веселья. — Советую тебе вместо сплетен заняться математикой. Говорят, твой последний балл по геометрии напоминал температуру в январской Неве.       Стол взорвался смехом. Даже дамы захихикали в кружевные платки. Константин, покраснев до корней волос, швырнул салфетку и вышел из столовой.              Александр под столом коснулся колена Михаила — тихий жест благодарности.       — Ты переборщил, — прошептал он, но в уголках губ дрожала улыбка.       — Зато теперь у него будет стимул учиться, — Москва отпил кофе, прищурившись. — Через пять лет сам напишет трактат «О вреде праздных вопросов».       Александр подавил смешок, вдруг обнаружив под тарелкой свёрнутый листок. Развернув здоровой рукой, он прочёл почерк Михаила: «После завтрака — в библиотеку. Встречу у лестницы. Принесу шоколад. М.»       Солнечный луч, пробившийся сквозь шторы, упал на стол. Александр поймал взгляд Москвы и едва заметно кивнул. Боль в плече вдруг стала терпимой.