Бремя наследия

Облаченная в богато украшенные траурно-черные традиционные одеяния высокого дворянства Древней Альбии Священной Терры, всегда нарочито надменная, гордая, вечно пышущая необузданной энергией и мрачным величием госпожа восьмого стояла в полном одиночестве посреди непомерно огромного для космического корабля зала мертвых с понуро опущенными плечами и переполненным горечью взглядом черных словно смоль глаз, что выдавало в ней ребенка Нострамо. Слегка сгорбившись в шее, ее фигура более не вселяла той былой внутренней силы, свойственной тем, кто был воспитан астартес. Увидь ее кто-то сейчас из членов экипажа "Благословенной леди", нашли бы образ госпожи до невозможности человечным. Высокая, хорошо сложенная женщина на вид не старше 30 стандартных терранских лет, неотрывно смотрела куда-то вперед. Лицо её, словно посмертная маска одной из жриц-заклинательниц Тизки, чей образ остался в приданиях народов Просперо, было почти неестественно правильным — лишённым мелких изъянов, будто отполировано временем и молчаливой дисциплиной. Высокий, безупречно ровный лоб скрывала тяжёлая, густая чёлка цвета старого малахита — глубокого, словно тихие воды Талассара. Под ней покоились изогнутые, точно вычерченные брови, придающие взгляду оттенок вечного испытания и скрытой мудрости. Глаза смотрели прямо, почти не мигая, и в их спокойной неподвижности ощущалась отрешённость древнего мира, слишком давно утратившего иллюзии. Длинные, как у храмовых наложниц Колхиды, ресницы отбрасывали тени на верхнюю часть щёк, что лишь подчеркивало выражение сдержанной отрешённости. Нос был маленький, прямой, почти хрупкий — словно его предназначение заключалось лишь в том, чтобы не отвлекать от глаз, в которых утонул бы и самый стойкий исповедник. А губы — ровные, замкнутые, с легким изгибом, в котором угадывалась и надменность, и тень детского упрямства. Их бледно-розовый цвет напоминал о чём-то забытом, мирном, что давным-давно было выжжено из жизни, но почему-то осталось в облике. Подбородок — тонкий, едва заострённый, говорил об упрямстве, не нуждающемся в словах. Всё лицо, от высоких скул до вытянутой шеи, будто создано для молчания. Молчания, которое тяжелее молитвы и красноречивей любых клятв. Глаза её медленно опустились. Перед ней, под дрожащим светом свечей, тёмным силуэтом высилась каменная фигура — не вычурная и не идеализированная, но исполненная суровой мощи и величия, каким был и сам человек при жизни. В богато украшенном, словно из теней выкованном лучшими оружейниками легиона боевом облачении, он держал своё смертоносное оружие с той же решимостью, с какой однажды держал её детскую ладонь — аккуратно, но с ощущением четко контролируемой внутренней силы. Шипы, черепа, застывшая в металле ярость... и всё же даже сквозь броню, даже сквозь оскал шлема — проглядывало нечто, известное только ей одной: защита, жертвенность, бессловесная любовь. Лицо её вновь исказилось почти незаметной, мучительной судорогой воспоминания, обжигающей ее разум словно каленным железом. Плечи дрогнули. Губы шевельнулись, но не издали ни звука — одни только слова, что застряли в горле, разбиваясь о глухую тишину склепа. Она перевела взгляд вниз, к подножию статуи, где среди влаги и мха чёрной вязью высокого готика было высечено: «Яго Севатарион, магистр первого когтя, принц воронья, верховный лорд обвинитель легиона, верный брат, непрощённый сын и любящий отец». И с каждым словом из этой надписи внутри неё словно ломалось что-то хрупкое. Не потому что она жалела его, нет — но потому что он никогда не жалел себя. Потому что всё, чем он был, он отдал без остатка. Потому что он, даже став символом ужаса и кары, навсегда остался для неё тем, кто когда-то нёс её на плечах по руинам сожжённого мира, рассказывал сказки, которые знали только двое, и молча закрывал её от шальной боли галактики своим телом, своими решениями, своим проклятым именем. И теперь, когда в этом ледяном склепе не осталось никого — ни братьев, ни свидетелей, ни даже тени в пустых нишах — только она, одинокая у камня, что больше не ответит, — госпожа восьмого стояла, не в силах оторвать взгляд. Потому что её вечная маска безразличия, годами тщательно выстраиваемая и питаемая из дисциплины и злобы, наконец дала трещину. Потому что боль, спрятанная так глубоко, что казалось уже забылась, вдруг поднялась наверх, как прах древней звезды. Потому что ей больше некуда было унести эту глубокую, понимаемою лишь ей и ее приемным отцом привязанность. Слова прощания, так и не сказанные при жизни, тяжело звенели в груди, не находя выхода. А потом — по её щекам медленно побежали тонкие, почти незаметные струйки слёз. Горьких, немых, неистово стыдных для нее самой. Таких, которые не прощают слабости — но от этого становятся только чище. Таких, что льются не ради мёртвых — а ради тех, кто всё ещё помнит, дабы наказывать их. Тут внезапно — с той холодной четкостью, с какой хищник ощущает чужака в полумраке своего логова — женщина почувствовала присутствие. Не звук, не движение, не дыхание. Лишь едва уловимый излом пустоты — как если бы кто-то попытался стать частью реальности, к которой не принадлежал. Это было нечто глубоко инстинктивное, почти звериное, сохранившееся в ней с рождения и отточенный годами обучения и боевого опыта — дар выживания, унаследованный ею от тех, кто вырос в тенях улиц Нострамо. Она мгновенно взяла себя в руки. Лицо застыло и лишь глаза — снова холодные, черные, как ночь до появления звёзд, — выдали напряжение. Резким, полным грациозной прытью движением она развернулась, шлейф тяжелого траурного одеяния змеёй заскользил по полу. Взгляд её впился в полумрак, освещенный лишь дрожащими языками свечей. Каменные колонны, ниши, саркофаги — всё казалось неподвижным, как поблекшая от старости картинка на экране галлолита. Но она знала — кто-то здесь есть. Кто-то наблюдает. Кто-то, кто посмел нарушить её одиночество. — Покажи себя, — её голос, тихий, но отдающий нотками стали, раздался в тишине. — Я устала от призраков. Из теней, словно выныривая из ниоткуда, бесшумной, отточенной до совершенства походкой появилась фигура в длинной мантии. Никаких звуков — ни скрипа брони, ни шороха ткани — только ощущение присутствия, ставшего внезапно слишком плотным для воздуха склепа. — Прости меня, Велария. Я не хотела нарушать твой покой, — раздался негромкий, но ровный женский голос. Он звучал просто, без нажима, но с интонацией, от которой госпожа VIII-ого напряглась всем телом — в нём было сочувствие. А она его не выносила. Подойдя ближе, фигура откинула капюшон. Мгновение — и Велария узнала незваную гостью. Женщина была закована в легкие доспехи с эмблемами Гвардии Смерти, поверх которых спадал полупрозрачный хамелиолиновый плащ — бело-зелёный, с вытертыми медными кантами и следами коррозии, едва заметно светившийся в тусклом свечном свете. Наплечники, исполненные в упрощённой манере, несли следы геральдики 7 великой роты легиона — эмблема легиона цвета бледной латуни. У бедра покоился шлем, стилизованная под череп с интегрированной традиционной маской-респиратором жителей Барбаруса. Но взгляд Веларии задержался на её лице. Оно казалось слишком юным для ее возраста, почти детским, хрупким. Бледная, фарфоровая кожа, невысокий, чуть заострённый лоб, обрамлённый лёгкими прядями серебристо-белых волос, отливавших холодным светом в свете свечей. Глаза — большие, миндалевидные, глубокого карминового оттенка, в которых не было выражения. Всё лицо дышало тишиной и отрешённостью. Оно не выдавало чувств, и тем страшнее было осознавать, что их в этой женщине, возможно, всегда было куда больше, чем в самой Веларии. — Зачем ты тут? — голос Веларии прозвучал резко, почти как удар. Она скрестила руки на груди, запрокинув голову, чтобы смотреть на вошедшую свысока — и всем своим видом, от приподнятого подбородка до едва заметного изгиба губ, излучала раздражение. — Лишь за тем, чтобы почтить память наших мертвых, — вторженка вскинула руки в примирительном жесте. — Пускай я ему и не дочь, но он тоже был мне дорог. Позволь присоединиться к тебе. Велария раздражённо вздохнула — глухо, как будто выпуская усталость, скопившуюся за все долгие годы. Губы дрогнули в презрительной полуулыбке, но через мгновение она, не произнося ни слова, коротким движением ладони указала на свободное место у подножия статуи. Жест был сух, но не враждебен. Вторженка благодарно кивнула и медленно подошла, её шаги всё так же оставались бесшумны, будто она не ступала по камню, а парила над землей. Встав рядом, она застыла, вытянувшись как струна. Долгое, тяжелое молчание повисло между ними. Тьма, свечи, треск фитилей, удары сердца. — Велария, ты часто видела его без шлема — наконец, нарушила тишину Иерсиния. Говорила она сухо, будто не своим голосом. — Я редко видела его лицо. В основном в детстве. Он ещё улыбался тогда… иногда. — В последние годы, он почти не показывал лица, — тихо ответила Велария. — В какой то момент мне показалось, что теперь этот скалящийся череп, это мой отец. Велария чуть склонила голову, не глядя на собеседницу. — Он был… неправильным, — произнесла она с неожиданной мягкостью. — Одновременно и лишком ярким, и слишком мрачным. Говорил так, что даже легионеры испытывали некий трепет, граничащий со страхом, по крайней мере настолько близко, насколько это было возможно для астартес. Смотрел — будто видел всех насквозь. Даже меня, когда я пыталась прятаться за маской притворства. — И всегда делал то, что считал правильным, — добавила Иерсиния. — Даже когда все вокруг считали это безумием и все равно поступал по своему, подчиняя всех своей воли. Обе замолчали. В полумраке свечей статуя Севатара словно слушала, погружённая в вечное оцепенение. — Он учил меня, — сказала Велария. — Не словами. Взглядом. Присутствием. Страшно, как многое он мог объяснить, просто стоя рядом. Иерсиния сжала руки за спиной, будто пытаясь удержать в себе то, что рвалось наружу. Губы её дрогнули, прежде чем она решилась говорить. — Ты знаешь… я всегда завидовала тебе, Велария. — Голос её был тихим, но в нём чувствовалась горечь, годами таившаяся под маской безупречной выдержки. — Для большинства он был страшным. Жестоким. Вселявшим ужас чудовищем. Но ты никогда не сомневалась, что он любит тебя. Он не прятался за масками. Он... был рядом. Велария молчала. Лишь боковым зрением отметила, как Иерсиния слегка опустила голову, словно извиняясь за то, что посмела это произнести вслух. — Мой отец... — продолжила она, — был великим. Почитаемым, суровым но справедливым военноначальником, защитником людей. Для всех он был зловещим героем, владыкой смерти. Вечно сдержанный, немногословный. Полный непоколебимой стойкостью лордом Империума. Я никогда не знала, улыбался ли он хоть раз думая или наблюдая за мной. Как бы я ни старалась, как бы не трудилась в поте лица, он... Если бы не старые записи матери... я бы не поверила, что он вообще способен на улыбку по отношению ко мне. Велария повернулась к ней, её чёрные глаза смягчились. — Мортарион... не тот, кто умеет быть отцом. Его изуродовала тьма Барбаруса и отпечаток тех ужасов, с которыми он тогда встретился. Он никогда не был любимым сыном ни при чудовищном великане-колдуне, ни при Императоре — так как же он мог стать хорошим отцом? Я это понимаю, — с трудом выдохнула Иерсиния, после короткой паузы. — Я приняла это. Его строгость. Его холод. Его вечную тень. Но, Велария... даже зная, что он любит меня — я всю жизнь чувствовала, что расту одна. А ты... ты никогда не была одна. Даже когда Севатар молчал, даже когда был жесток... ты всегда была его дочерью, не просто ученицей. Она подняла взгляд, и в нём не было ни гнева, ни жалобы. Только старая, как сама Галактика, тоска. — Прости, — добавила она, — это не место для зависти. Велария покачала головой. — Нет, Иерсиния. Это как раз то место. Потому что если где и можно быть честными — то только перед мёртвыми. После недолгого молчания Велария медленно опустила взгляд и неожиданно мягко заговорила, не глядя на собеседницу: — И всё же, несмотря на это... ты стала тем, кем он хотел тебя видеть. — Её голос звучал спокойно, почти тепло, что было редкостью. — Стойкой. Невозмутимой. Волевой. Ты — дочь Мортариона, и это видно во всём, что ты делаешь. Он не смог дать тебе ласки. Но он дал тебе силу. И ты справилась. Ты выросла настоящим лидером. Я уверена — когда придёт твоё время, ты не только выдержишь бремя властвования над Легиона, но и преумножишь славу и величие Гвардии смерти, неся в себе всё лучшее от своих отца и матери. Иерсиния молча слушала, не перебивая. Это признание явно тронуло её. Но она ничего не ответила — не по гордости, а потому что в такие моменты слова излишни. — А я... — вдруг сказала Велария, и в голосе её появилось что-то тяжёлое, будто ржавчина на стали, — я часто думаю, что Севотар ошибся. Иерсиния с удивлением посмотрела на неё. Велария по-прежнему стояла прямо, с гордо поднятой головой, с той же непоколебимой осанкой, что отличала её всегда. Но голос больше не был стальным. — Все вокруг видят во мне наследницу. Владычицу Повелителей Ночи. Ту, что держит когти в кулаке и умеет говорить, как говорил он. Но внутри... — она тяжело вздохнула, — внутри я часто чувствую себя ребёнком. Мне страшно. Не за себя — за них. За легион. За наше наследие. За наше будущее. Страшно, что я однажды ошибусь. И всё, что отец оставил мне, всё, за что погибал каждый из моих братьев — будет утрачено. Стерто без следа. Или, что еще хуже, очернено чудовищным позором и вымарано из истории нашего народа. Она медленно опустилась на одно колено у подножия статуи и коснулась ладонью камня. — Я могу выглядеть сильной, могу держать голос ровным, могу приказывать и вести за собой воинов в пламя войны. Но втайне я боюсь. Боюсь быть последней. Боюсь стать той, кто поставит точку. Иерсиния медленно опустилась рядом, на другое колено. — Это и делает тебя достойной, — тихо сказала она. — Страх — не признак слабости. Он признак того, что тебе не всё равно. А тем, кому не всё равно… часто удаётся невозможное. Они замолчали. Теперь — не в одиночестве. А вместе. Две наследницы разных линий крови, двух отцов, ставших символами целой эпохи. Две дочери, которые понесли их бремя дальше — не по приказу, а по зову сердца.