Намордник для царя.

Бенкендорф не сказал бы, что это была проблема. Скорее из раза в раз повторяющееся действо. Император имел склонность каким-либо образом оставлять клеймо на своём шефе жандармов, даже при условии, что об этом никто не узнает. Николаю достаточно было знать о ярко-красных или не очень метках на его коже. А ежели в присутствии монарха, забывая приличия, кто-нибудь осмеливался задать вопрос графу о странных пятнах на шее, открывавшихся из-за случайно выбившегося шарфа, то в этот же день пятен становилось ещё больше, просто они меняли своё местоположение, сосредотачиваясь преимущественно на бёдрах. Причём им необязательно было заниматься любовью. Романов мог спокойно посреди рабочего дня приехать в III отделение специально ради того, чтобы оставить где-нибудь на запястье Александра отчётливый укус, непременно при этом смотря ему в глаза и наблюдая за постепенно краснеющими кончиками ушей. Бенкендорфу иногда казалось, что его пытаются съесть заживо. Будто хищник, который наконец-то нагнал свою добычу и неторопливо, смакуя каждый кусок, поглощал её. Сам генерал бесстрастно относился к такому роду проявления чувств. Он мог прикусить губу императора, оставить отметены пальцев на его коже, но подобная практика была редкостью. Влажные следы от поцелуев или просто двигаться языком по телу ему нравилось гораздо больше. Жандарм не препятствовал пылкому порыву царского собственничества, когда тот мог оставить на нём даже кровоподтёки. Но после особо безудержных ночей все эти государевы награды отзывались в теле тянущей болью. Терпимо, но всё равно неприятно. Граф периодически возвращался к оброненной когда-то фразе про намордник. Сказал первое, что пришло в голову, не задумываясь над возможными последствиями. Но, как оказалось, намордник действительно был нужен. Хотя бы на один раз. Сделать паузу в череде отметин. Отыграться.

***

Послеобеденное время было одним из самых спокойных во дворце за весь день. Венценосные члены семьи, особенно младшие, отбывали ко сну или были заняты занятиями со своими воспитателями. Никто в это время не мог потревожить императора в его покоях. Несколько часов негласного отдыха было в распоряжении Александра для осуществления задуманного. Даже возле дверей не стояли гвардейцы. В любой другой ситуации Бенкендорф бы непременно высказал своё недовольство из-за отсутствия охраны, но сейчас это было ему только на руку. Лишние уши сейчас не нужны. Лучи солнца бесцеремонно пробивались сквозь стекла, наполняя помещение теплым золотом. С улицы было слышно задорное пение птиц, так и манившее к себе на свежий воздух. Где-то неподалеку лошади отбивали копыта о камень дорог. Солдаты, чеканя шаг, сменяли своих товарищей на карауле. Мундир был небрежно повешен на спинку стула, оставляя на теле одну лишь накрахмаленную блузу. Романов стоял возле бесчисленных книжных полок, листая страницы какого-то произведения со скучающим видом. Сверлящий спину взгляд дал понять, что в комнате он больше не один. Книга с хлопком закрылась и отправилась на место, а царь уже хотел было отчитать нарушившего его покой гостя. Но всё встало на свои места, когда перед взором оказался граф. — Александр Христофорович, я думал, вы в отделении.– Николай со светящейся от радости улыбкой быстрым шагом преодолел расстояние между ними, сразу сгребая жандарма в свои объятия.— Если бы я знал, что вы соизволили себе устроить перерыв, обязательно наведался бы к вам.– император чмокнул его в скулу, слегка отстраняясь и заглядывая в глаза. — Николай Павлович, обычно моя занятость не мешает вам приезжать в Канцелярию.– руки неторопливо поднялись к горлу правителя, развязывая шарф. — Обычно вы меня и не останавливаете, mon trésor.– ткань оказалась отброшена в сторону кровати. Государь с предвкушением наблюдал за тем, как щёки генерала постепенно становились краснее. Генерал подавлял в себе чувство смущения, сохраняя невозмутимое лицо. Жёсткое сукно  жакета неприятно тёрлось о голую кожу. Он пошёл на смелый шаг, явившись в покои монарха чуть ли не раздетым. Но тратить ограниченное время на одежду не хотелось, а вот на правителя– очень даже. Николай наклонился к нему, желая наконец-то примкнуть к тонким губам, но граф увернулся, выпутываясь из объятий. — Вы мне доверяете, Николай Павлович?– царь таких вопросов никак не ожидал, а тем более он не ожидал, что от его ласк будут отворачиваться. Взгляд любимого подчинённого был острый, как шпага, но алый оттенок скул выдавал его волнение. — Александр, mon cœur et mon âme sont entre vos mains. Конечно, я вам доверяю. — В таком случае,– ладони жандарма легли поверх грудной клетки, отчётливо ощущая участившиеся сердцебиение царя, потом чуть сместились, освобождая от сковывающей рубашки. – Ложитесь. Романов сделал, как было велено, всё ещё не понимая задумки своего генерала. Бенкендорф поднял ему руки над головой, привязывая их за запястья к изголовью кровати императорским шарфом. Он оседлал бёдра царя, расстёгивая свой жакет и бросая его на пол к рубашке. Николай под ним удивлённо раскрыл глаза. Последний элемент одежды соскользнул с горла, открывая вид на украшение. Мало того, что Глава III отделения добирался до Зимнего дворца без верхнего белья, так ещё и на шее у него красовался ошейник. Чёрный кожаный ошейник. Подарок для цепного пса. — Вы пришли ко мне в таком обличие и лишили законного права прикасаться к вам? Это жестоко, mon cher. – император наигранно надул губы, предпринимая тщетные попытки воззвать к состраданию графа, чтобы тот развязал руки. Стало не до шуток, когда поверх его рта лёг генеральский шарф, закрепляясь узлом на затылке. — Пусть это послужит вам намордником, Николай. Не хочу осквернять ваше прекрасное лицо подобной вещью.– взгляд Романова, медленно скользящий по телу, будто обжигал кожу. Не имея доступной возможности, царь всё равно продолжал клеймить своего подчинённого. Бенкендорф никак не удивился, если бы шарф сейчас скрывал хитрую улыбку правителя. Александр склонился над ним, прикасаясь губами к шелковой ткани, прятавшей чужие. Языком прошёлся по верхней, отстраняясь и подмечая начинающие покрываться краской щеки Николая. Губы поднялись к скуле, потом коснулись мочки уха и опустились к шее. Граф провёл носом по коже, будто вампир, желающий испить крови и оставляющий наконец-то первый укус. Государь шумно выдохнул, дёргая связанными руками, желая вырваться. Но узел был крепкий˗ военное прошлое жандарма даже здесь дало свои плоды. Такая же участь постигла и плечи. Генерал приникал то к одному, то к другому, стараясь оставить как можно больше меток. Далее шли острые ключицы. Губы прихватывали мраморную кожу, слегка оттягивая её, а затем оставляя очередной укус и заставляя императора сдавленно мычать. Дорожка из поцелуев прошлась вдоль груди. Бенкендорф сжал бусинку напряжённого соска зубами, наблюдая, как Романов откинул голову, глухо простонав. Александр выпрямился, непроизвольно виляя бёдрами и упираясь ягодицей в бугор на брюках царя. Копна медных кудрей резко оторвалась от подушек, пронзая взглядом. Граф на себе чувствовал, как янтарные очи пожирают его, как им не терпится уже скинуть оковы и наброситься на свою жертву. Но император сможет что-либо сделать только после того, как жандарм ему это позволит. Сейчас Бенкендорф был выше власти. И эта власть находилась полностью в его руках. Александр вновь приблизился к лицу государя, оставляя на подбородке слабый укус. Бедра как бы невзначай вновь качнулись, проходясь по возбуждённой плоти. Николай чувствовал себя как в бреду. Шарф, лежащий на губах, полностью был пропитан запахом генерала. Он будто вдыхал пары сладкого яда, заставляющего дрожать кончики пальцев в нетерпении. Поцелуи жалили все открытые участки кожи, а после них неизменно следовали укусы. Романов весь сделался одним оголенным нервом, ярко реагирующим на каждое прикосновения. То выгибаясь навстречу в пояснице, то дёргая подвешенными руками, то ненароком толкаясь бёдрами, страсть как желая лишний раз потереться о графа. Бенкендорф следил за каждым его движением, умиляясь такой реакции. Кажется, он нашёл слабые точки на теле императора. И этим несомненно нужно будет пользоваться. Ещё один укус в ключицу, ещё один приглушённый стон и Александр отстранился, решая, что с терзанием светлой кожи можно закончить. Государь лежал с закрытыми глазами, нарушая тишину комнаты своим неравномерным дыханием. В омуте возбуждения он даже не сразу понял, что граф теперь сидит на нём полностью нагой. По комнате расползся запах лаванды, на брюки попало несколько капель масла. Николай распахнул глаза, абсолютно не веря тому, что видит пред собой. Его самый преданный и отрешенный от других, правильный до невозможности слуга возвышался над ним на коленях, вводя в себя сначала первый, затем второй палец, подготавливая. Налитый кровью член вызывающе прилегал к животу. Взгляд карих глаз метнулся к ошейнику, поднимаясь к пунцовым скулам и встречаясь с тёмными очами. Третья фаланга вторглась в нутро, закушенная губа сдержала протяжный стон и император не выдержал, дёргая руками сильнее, чем до этого. Послышался звук рвущейся ткани, после которого оба замерли. Бенкендорф с судорожным вздохом оставил своё занятие, подтягиваясь ближе к спинке кровати и развязывая узел на шарфе. Предохранители были сняты, выстрел стал неизбежен. Романов толкнул его в грудь, заставляя упасть лопатками на простыни. Шелковый намордник был сорван и оставлен висящим на шее. Рука правителя легла на щёки, надавливая, заставляя графа открыть рот. Николай порывисто столкнул их губы, врываясь языком в рот, сплетая его с чужим. Жандарм простонал в поцелуй, обнимая самодержца за плечи, ладонью зарываясь в вихри волос и стискивая их в кулаке. Император целовал с остервенением, терзая тонкую кожу губ, слизывая языком капельки появлявшийся крови. В этой яростной страсти было не разобрать, кому именно принадлежала кровь, потому что генерал отвечал с не меньшей жадностью и желанием. Романов расправился с застёжкой брюк и вошёл сразу до основания, смешивая свой стон с чужим. — Вы так порочны, Саша.– произнёс государь, разрывая поцелуй. Быстрый темп вырывал из груди всё больше вздохов наслаждения, мешал здраво мыслить. — Благодарю за комплимент.– с придыханием произнёс Бенкендорф. Именно в постели он мог позволить себе такую развязность в общении с государем, прекрасно зная, что это заводит обоих ещё сильнее. Царя− нахальство, графа− ответ на такое поведение. — Какая дерзость.– Николай накрыл ладонью его член, в такт толчкам лаская плоть, заставляя генерала короткими ногтями оставлять красноватые полосы на спине. — И где же ваша спесь?– спросил Романов после очередного низкого стона. Рука правителя удобно расположилась возле головы генерала, что позволило ему, смотря точно в тёмно-карие от возбуждения глаза, укусить чужое запястье. Мурашки прошлись по всему телу Николая, который и так был близок к концу. Александр глядел на него с вызовом и кривой усмешкой на губах. — Боюсь задеть вашу хрупкую гордость, Николай.– граф сам подивился тому, что у него хватило сил на выражение столь длинной мысли. Движение утончённых пальцев по головке стёрло с его лица заносчивое выражение, заставляя прогнуться в пояснице, поддаваясь вперёд к ладони. Император сделал несколько размашистых толчков и резко вышел, вызывая у Бенкендорфа недовольный стон. Ропот захлебнулся в наслаждении, стоило Романову соединить их члены, заключая их в плен своего кулака, создавая приятную тесноту и до искр из глаз необходимое трение. Терпеть и сдерживаться ни у кого не было сил. Государь наклонился к шее своей пассии, оставляя отчётливый след от зубов аккурат возле ошейника, и это довело обоих до пика. Томные возгласы экстаза затихли под потолком. Николай, тяжело дыша, выпрямился, проводя запачканной рукой по торсу графа, размазывая их смешавшееся семя по вздымающемуся животу, чувствуя, как сокращаются под кожей мышцы. Пока Александр в силу возраста приходил в себя, государь собрал разбросанные по комнате вещи, опрятно складывая их на кровати. Зеркала рядом не оказалось, но на шкапе стоял прозрачный флакон масла, хорошо отражающий все красующиеся на теле монарха бордовые пятна и укусы. Они были даже на руках, самым ярким из которых покоился на запястье. Казалось, будто он выжил после смертельной схватки с каким-то диким зверем. Хотя зверь этот, сидящий на краю кровати и также осматривающий императора, был далеко не дикий. Очень даже послушный зверь, любящий иногда поиграть со своим хозяином. — Est-ce que tu as aimé m'attacher? Êtes-vous heureux avec vous-même?– Николай навис над ним, опираясь руками по бокам от него о простыни. — Покорнейше благодарю, Ваше Величество, за то, что позволили сделать это.– Бенкендорф чуть склонил голову, приковывая янтарные очи к чёрному обручу кожи. — Ты даже не представляешь, как многое тебе дозволено.– жандарм схватился за царский "намордник". — Даже это?– с усмешкой спросил он, притягивая государя ближе к своему лицу. — Даже это. Однако, милый мой,– Николай увернулся от любимых губ, склоняясь к горлу и оставляя ещё один укус, вырывая тем самым из уст графа блаженный вздох. Слышать русскую речь при обращении было непривычно, но не менее приятно. Любое слово, произнесённое сейчас государем, заставляло разморённое тело вновь гореть. — Последнее слово будет за мной.– проговорил он, напоследок целуя клятый ошейник.