обратная сторона луны

Ужин как-то быстро заканчивается, когда большие часы в гостиной показывают только восемь вечера. Белград за окном — ленивый и яркий, сегодня дождливый и свежий — тянется этой свежестью в распахнутое окно, делясь ею в обмен на тёплый комнатный воздух, сладкой домашней выпечкой. Ванечка, опять от своей вечной скуки с шилом в заднице, нашёл сто пятьсот второй рецепт пирогов на все лады. Ваня съедал их, не разбирая специфики и названий, и чуть не откусывал себе пальцы, каждый раз умирая от того, как это было вкусно, и ржал, что путь к сердцу мужика реально лежал через желудок. Он вернулся с кухни, вымыв всю посуду, мечтая, как завтра наконец закончится его неделя с этой очередью. Но на входе в комнату чуть не наступил на Гришу и, вспомнив, что теперь будет мыть полы от рыжей шерсти, обречённо застонал вслух. Ванечка с дивана посмотрел на него, как на идиота, но милостиво подвинулся, освобождая царское место рядом с собой, которое обычно занимал Гриша. Ваня плюхнулся на него, не рассчитав силы, и тут же огрёб за это — его почти запинали ногами. Они стали шуточно драться, почти прибегнув к помощи подушек, но всё закончилось, как и всегда — одинаково. Ванечка лежал под ним, весь красный — румянец расходился от щёк вниз, на шею, за ворот футболки — и взмыленный, улыбался губами, глазами и будто целиком, всем собой, намекая, что, даже несмотря на такой расклад, именно он и победил. Конечно, блять, — это же и был его изначальный, рабочий, идеально испытанный за много лет план. Очки сползли на нос, длинные волосы — тёмные, раскиданные по белым подушкам — смотрелись как на картине эпохи Возрождения, которую они оба так любили. Ваня поцеловал его сначала в щёку, потом в уголок губ, будто выжидая, по какому из сложенных за много лет путей они сейчас пойдут. Потом укусил нижнюю губу и, наконец, засосал Ванечку от всей души. С языком, на грани удовольствия и боли. Так, чтобы было неповадно драться и доводить его, а ещё — издеваться над своей личной посудомойкой. Ванечка, читающий его мысли, замычал и, высвободив руки из хватки, надавил Рудбою на щёки, чтобы тот отстал. — Ты всё равно будешь мыть полы. И ещё противень! Ты думал, блин, я не замечу, что ты помыл всё, кроме него? Ваня обречённо застонал, укусил ещё раз — теперь под кадыком и ниже, в ключицы. — Почему ты готовишь только в ту неделю, когда я, блять, мою посуду? Скажи мне, пожалуйста? Ванечка отвёл глаза, стараясь смотреть куда угодно, кроме… потому что за эти годы разучился ему пиздеть окончательно, даже по мелочам. Ване стало интересно, как тот выкрутится, но, как только он отвлёкся, размечтавшись, что ещё можно будет сделать в какое-то выдуманное сладкое наказание, Ванечка выкрутился из-под него ужом, сел на диване и для убедительности положил между ними подушку. Вот сука! — Я готовлю для тебя, вообще-то. Это ты жрёшь всякое сладкое говно, не я! — И Гриша! — Ваня почти обиделся, это был честный, а главное — правдивый контраргумент, на который было нечего возразить. Ванечка снова выиграл. — Гриша — кот! Грише похуй, что есть, он жует шнурки от кроссовок, — Ванечка сделал вид, что задумался, и Ваня уже знал, что услышит дальше. — Но я могу вообще перестать. Будешь есть вместе с ним. У тебя же дохуя этих… каких-то там, блять… ну, ты понял! Найков, аэрофор... ты понял! Всё! Они препирались ещё минут десять — абсолютно бессмысленно, но очень весело. Потом всё-таки улеглись смотреть какой-то очередной Машин сериал. Она приносила Ванечке всё новые и новые в каком-то их общем крысином чате, и он пытал Рудбоя совместным просмотром. — А прикинь... — Ванечка тянет это, смешно зажмурившись, как всегда делает, думая о чём-то мерзко-приятном. Типа столкнуть его, Рудбоя, в холодную воду с пирса, спиздить очередную дорогую шмотку, которая в магазине бесила его и была совсем не нужна, поэтому Рудбой купил себе — или еду из тарелки, когда точно спросил: — Ванечка, ты не будешь? — и в ответ получил вот такую же гримасу: мол, сам ешь свою гадость. А потом съедал из чужой тарелки своей вилкой всю порцию. За столько лет Ваня так и не научился угадывать, что будет съедено таким варварским способом. Ванечка удивлял его и на седьмой год вместе. — Прикинь, — продолжил Ванечка заговорческим тоном, — и сейчас он мог сказать всё, что угодно: от предложения кого-нибудь убить до желания поесть какой-нибудь ебнутой заморской ягоды, типа личи, которую абсолютно точно — иначе бы он вообще не стал предлагать, потому что в этом и был весь смысл, как в русской народной: «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» — не продают в радиусе ста километров, прямо сейчас, вот прямо здесь. — Мы бы жили в мире, где… ну, не вместе, короче. Ты бы не подошёл ко мне после баттла, игнорил бы меня, не любил и всё такое, а я бы... — Ты хочешь поругаться, что ли? — Ваня ожидал всего, чего угодно, но точно не этого, уже перебирая в голове все свои косяки. — Давай придумаем мне какую-то более реальную причину, где я накосячил. Я, может, вчера забыл... Он собирался продолжить шутить и препираться, но увидел, что Ванечка больше не смеётся и как будто реально расстраивается — от совершенно нереальной ситуации, которой даже не существует. Ваня напрягается, но знает, что делать в таких ситуациях, как и в любых других с Ванечкой. Он пробует. — Ну… и почему я там… не знаю, не подошёл к тебе после баттла? Ванечка хмурится так, что очки начинают сползать на нос, и Ваня снимает их окончательно, разглаживая его складку на лбу большим пальцем. — Не знаю. Может, ты тупой там и боишься чего-то. — Чего боюсь-то? Там мне хотя бы сколько лет? Не подошёл после баттла — значит, почти тридцатка? — Тридцатка, тридцатка, — Ванечка как-то совсем расстраивается и тянет не очень весело, — меня. — Меня? В смысле… тебя? — Ваня окончательно перестаёт понимать, куда едет этот странный сюжет. — Ты вообще-то ломался и сам не хотел со мной никуда идти! Ты уверен, что я бы тебя боялся, а не наоборот? — Я не боялся! Я ломался для красоты! — Ванечка начинает смущаться — что вне постели делает крайне редко, — и Ване начинает это даже нравиться. Он окончательно закидывает чужие ноги на себя, накрывает их пледом, откладывает чужие очки на стол и, проверяя, чтобы всем точно было удобно, напоминает: — Ну вот, боялся бы… — Я бы ругался на тебя, а сам страдал много лет! — Ты? Страдал? Из-за мужика? — Ваня повторяет интонацию из рилса, всё ещё не понимая, куда нужно склонить разговор дальше. Ему не нравится расстраивать Ванечку даже в каком-то выдуманном мире, другой параллельной вселенной. Да и он слабо может представить себе ту, другую жизнь. — Встречался бы с какой-то тупой бабой! И игнорировал бы меня! — Ты уже говорил, что Настя — тупая, много раз. Я же соглашался. — Не с Настей… не знаю. Ваня выдыхает преувеличенно тяжело, театрально: — Мне хватает тебя одного с головой! Хуй прокормишь. Ни одного… в смысле, без другой бабы. Я не забыл посчитать Гришу, не думай… — Ну, там нет меня. В том мире. Не забывай. Ваня теряется на секунду, а потом и дальше. Что они вообще, блять, здесь обсуждают? Это перестаёт быть похоже на Ванечкину обычную вечернюю ебаназию, да вообще на его обычное — на него часто накатывают какие-то сказочные или бредовые, или бредово-сказочные сюжеты — про какого-нибудь поросёнка шприца или повара-утконоса — и они разгоняют их вот так, вместе. Но это... — Да в смысле? Что на тебя нашло? Говори нормально. Я что-то не то сказал? Ты обиделся и напридумывал себе хуйни? Ванечка прикрывает глаза, выдыхает, изгибает губы в какой-то странной гримасе — будто действительно из далёкого прошлого — и Ваня начинает реально бояться. Совсем без шуток. Что забыл о какой-то годовщине, хотя такого просто не могло быть — он помнил их лучше самого Ванечки. Что… Что? Гриша орёт где-то внизу дивана, отвлекая их на секунду. Рудбой затаскивает его — тяжёлого и жирного, — он третий год пытался убедить Ванечку, что его нельзя кормить по первой просьбе: громкому, требовательному, истеричному «мяу», так похожему на ванечкину интонацию. Но тот не слушал — и ещё иногда щедро отсыпал колбасы или пирогов со стола — Гришу к ним, наверх, на диван. И, укладывая на свои и ванечкины ноги вместе, понимает, что ему уже тяжело дышать под их общим весом. Но это — привычно, по-родному. И так далеко от того, что они сейчас, по какой-то всё ещё неведомой причине, обсуждают. — Мне просто сон приснился, — наконец говорит Ванечка. — Вчера, когда ты на работу уезжал. Я не люблю спать без тебя. Один. Ваня виновато проводит ладонью по коленкам, наверх, по бедру, специально-случайно задевает член, ведёт выше и слышит вздох — а затем получает по руке чужим, смешным возмущением: мол, мы говорим здесь о серьёзных вещах, а ты как всегда за своё. Ведёт дальше, оставляя ладонь на животе. Ваня не может промолчать — дразнить, издеваться и шутить — его любимое: — Я вообще-то работаю на Гришин корм. И на твой — на твои всякие цацки, сладости, вино и… — Всё-всё, не начинай! — Ванечка смешно, кисло кривится, и Гриша, услышавший в разговоре своё имя, будто подпёздывает ему вслед своим громким «мяу» — мол, не жалуйся, нашёлся мученик! — Так вот! Приснился, не знаю, какой-то долгий сон. Что мы вообще не вместе. И, знаешь, познакомились год назад… Ты там даже за руку меня боялся взять, а я много лет об этом мечтал, страдал там, плакал. А ещё… Соня там не живёт рядом. В смысле, она не соседка наша, а… не знаю, как сказать… я женился на ней вообще... Сначала Ване становится как-то грустно и не по себе. Но на моменте про Соню снова прорывает на хехе: — Женился? Да она бы скорее тебя отпиздила сковородкой, когда вы срались за очередной фанфик. Кого там у вас там… Гарри… — Драрри, Вань. — Ну вот, эту вашу муть, да. Не согласилась бы она, короче, никуда за тебя выходить. — Э! — Ванечка обижается — видимо, ещё за себя того, странного страдальца из другой вселенной. — Я был бы хорошим мужем! — Был бы? — Рудбой берёт его ладонь с кольцом, не стараясь быть слишком аккуратным, трясёт ей у Ванечки перед глазами. — Ну, для Сони. — Не знаю, давай у неё спросим, — Ваня делает вид, что задумывается, но уже знает, что сейчас выдаст свой контраргумент. Да, у него тоже есть такие. У них обоих есть — почти поровну, иначе бы их игра стала совсем нечестной и не имела бы смысла. — Утром напомним ей, как ты проспал прогулку с Шоной, когда она уехала к маме. Это работает. Конечно. Странно бы, если бы нет — за столько лет Ваня знал его лучше, чем самого себя. Ванечка не любил слушать о своих проёбах, поэтому сразу насупился: — Всё, не перебивай меня! Короче, ты меня игнорировал. Там — я тебя в кино позвал, а не ты меня, ты не согласился… И потом ещё много лет… всё боялся какого-то чужого мнения. Меня, наверное. Или… не знаю. Я страдал, женился на Соне, продолжал страдать, а ты мутил постоянно с какими-то левыми бабами и был каким-то грустным и несчастным всё время… И мы там даже не встретились ещё. Там и Мирон был, и какие-то твои старые друзья — всё так непонятно и страшно. И ты такой, ну… чужой там. Странный, пугливый, непонятый. В тишине квартиры сон — вот так, рассказанный целиком — теперь звучал не только бредово, но действительно страшно, густо, муторно и тяжело. Внутри всё как-то неприятно зашевелилось, свело от тоски на секунды. Ваня не нашёлся ещё, что сказать, теряясь в своих эмоциях, и протянул: — Надо отрезать Маше интернет. Нахуй. И вам перестать обсуждать всякие гороскопы, потусторонние миры и вот эти другие вселенные. Это пока единственное, что Ване приходит в голову, потому что эмоции путаются. Этот странный, другой, несуществующий мир начинает пугать даже его. И он понимает, наконец, почему Ванечка вообще расстроился, помнил об этом даже спустя день и просто не забил хуй. Это всё так тупо звучит. Он не может себе представить ничего из сказанного, поэтому сначала не знает, что на такое ответить. Но на Ванечку работают только логические факты, и в голову не приходит ничего, кроме как докрутить — даже в том ебнутом мире — им счастливый финал. — Ну, тогда бы я… не знаю, я бы всё равно в итоге тебе ответил. И мы бы, ну… записали фиток? Ну хоть один? — Фу, — Ванечка ожидаемо кривится, вообще удивлённый этой темой. Никто из них не пишет музыку уже много лет, и уж тем более… — Фу! Я бы не стал записывать с тобой фиты! У тебя и так ебнутые фанатки! — Фанатки? — Ваня снова веселится. — Нихуя себе, чё вспомнили! Ты давно видел хоть одну фанатку? А на Твич давно заходил? — Не помню… года три назад. Или четыре — в карантин, когда нечего было делать. — Ага, да конечно, не помнит он, — Ваня намеренно говорит это, как будто мысленно, — и спалил им тогда новую квартиру. — Ничего я не спалил! Они и так всё знали! — Ванечка топает ногой, но смешно, никуда её не убирая, просто бьёт Ване по ногам. Плед, Гриша и все они вместе, их причудливый бутерброд смешно качаются от того, как он препирается — даже по поводу очевидного. Это умиляет, как в первый раз. — Ничего они не знали, блин. — Не знали они! Эта толпа ебобошных всё ищет у Олега жену! — О! — Ваня радостно вспоминает повод наконец-то съехать с этой дебильной темы и лезет за телефоном. Он быстро копается в одном из закреплённых диалогов и врубает видос, где Арина — по-детски искренне, но уже заносчиво, с задатками вырасти в сучку, как в папином треке — ахуевает от огромного зелёного торта какой-то причудливой формы: её любимой игрушки. — Пиздец, — с чувством говорит Ванечка, пытаясь скрыть зависть и желание получить такой же торт, ещё не зная, что Ваня его уже заказал. — Вот Рома ебобо... — Тебе нравится, не прикидывайся! — добивает Ваня, заодно проверяя, правильно ли всё понял. — Ничего мне не нравится! — Ванечка не подводит, правильно. Вот если бы он сказал «да, нравится», — было бы реально страшно. — Детям вообще нельзя давать столько сладкого! — Ты же даёшь Грише пирожные. — Ты съехал с темы, Ваня! Специально! Ванечка молчит ещё пару минут, потом опять становится каким-то грустным, серьёзным. Его эмоции сегодня, впервые за долгое время, действительно поражают Ваню, ставя в тупик. Будь он сейчас с девушкой, он бы подумал, что весь этот странный разговор и смены настроения — а теперь ещё и это — точно к разговору о детях, о пополнении в семье. Но ничего такого им не грозило, а он всё ещё — слава, блять, Богу! — был с Ванечкой и только с ним. А детей, огромные зелёные торты и всю прочую чушь они и так уже обсуждали. Давно, нормально и долго. И решили, что есть такие торты, а ещё — капризничать и вести себя как маленький — Ванечка прекрасно может один. И никто другой, тем более мелкий, громкий и с еблей головы документами, им точно не нужен. — Шона так и была, жила с нами, — Ванечка делает паузу, снова вдох — какой-то странно-тревожный, но всё равно договаривает: — А Рома вообще умер… Ваню передёргивает и резко сушит во рту. В отличие от всего остального, это вполне сходит за реальный факт. И, наверное, если бы они тогда все вместе послушали Мирона — всё так и случилось. Но они не послушали. Не стали писать тот ебнутый альбом, который бы принёс кучу бабла, но она была бы никому уже не нужна. Мирон потом всё равно окончательно ебнулся, и Ваня уже много лет ничего о нём не слышал. И был, наверное, даже этому рад. Дружба с ним не принесла ничего хорошего, но хотя бы не оставила на нём клейма, как на других. Никто не считал, что Ваня — имперская собственность, и воспринимали его отдельно. Это всё, оставшееся в России, из которой они укатили при первой же возможности, до сих пор отдаётся странной тоской. Но не по Мирону, чужим альбомам, старым друзьям. По их первой квартире, где даже не было кровати — в пустой комнате лежал огромный матрас и стоял компьютерный стол. Но зато она стала местом, где с ними всё происходило впервые. Местом, где они первый раз потрахались, поругались, помирились и снова потрахались; первый раз встретили вместе Новый год — тот самый, с 17 на 18, — где они жили свой первый год вместе, когда ещё никому не сказали и шарахались от соседей, но всё равно начинали целоваться прямо на лестнице, или Ванечка стонал глубокой ночью — громко, надрывно и со всей отдачей, как умел, кажется, только он один, — так, что этим самым соседям точно было слышно. Там они били посуду и учились разговаривать, ничего друг от друга не утаивая, учились не обижаться друг на друга по пустякам. После бесконечных ссор о бытовухе первый раз придумали мыть посуду и закидывать вещи в стиралку по очереди — через день или неделю. Там он научил Ванечку одеваться в дорогие шмотки, ни на что особо не надеясь, но тот неожиданно, резко распробовал, и Ване пришлось купить новый большой шкаф и в срочном порядке выучить все сайты самых дорогих цацок: ботинок, ремешков, нижнего белья и прочей лабуды, хотя изначально он рассчитывал на пару футболок и рубашек. Там они первый раз задумались, что делать дальше, и стали придумывать и строить план переезда. Там рассказали всё ванечкиной маме, весь день до этого просто шарахаясь по квартире от страха — неизвестно зачем и перед чем, — а она посмотрела на них, как на дебилов, и сказала, что всё поняла и знала ещё с лета, хотя на дворе уже стоял май следующего года. Там Гриша первый раз болел, там Ваня первый раз узнал, что потрахаться наоборот — когда тебя, а не ты — тоже круто и не страшно. Туда к ним в гости приходили Слава с Сашей в первые дни своего знакомства, туда Маша — вместе с шумом, тортом и вином — первый раз принесла мысль уехать в Сербию. Ваня тогда не вник, почему именно Сербия, и весь вечер просто гладил под столом ванечкину коленку. Но они всё равно оказались здесь — хотя и спустя четыре года после того разговора. И действительно, по-настоящему скучал он, пожалуй, только по маме. И по удобному, огромному подоконнику, выходящему в пустой двор, на котором было так удобно вдалбливать Ванечку в оконное стекло, оставляя на нём отпечатки контраста — холодной улицы, лавы помещения и чужой кожи. Здесь, в Европе, не было таких, сколько бы он ни искал. Ваня искренне надеялся, что никто и никогда не узнает, о каких двух людях и в каких положениях он думал в одном предложении: мама и, сука, подоконник для... И по машине, да. По своей баснословно дорогой, по тем годам, бэхе, в которой они впервые поцеловались в тёмном дворе. Вокруг было тихо, в ярких тёплых прямоугольниках жили своей жизнью чужие, далёкие люди, а они целовались, наверное, полчаса без перерыва — начав и не сумев остановиться. Ваня не знал тогда, что будет дальше. Он позвал Ванечку в кино от балды, больше по рофлу — на свидание звал по-серьёзному, а в кино — ну, просто так, придумал, как было бы потом смешно вспоминать, что на первое свидание они, как школьники, пошли в кино. А Ванечка согласился. Хотя Ваня бы скорее поверил в то, что просто получил бы по ебалу. Он не помнил ни минуты того фильма — и даже, что это был за фильм, — зато помнил потом каждую минуту вместе и все их первые разы всего. Оттого было так странно думать о том, о чём только что говорил Ванечка. Разве могло быть так? Разве он мог не понравиться, как понравился — с первого взгляда? Разве мог Ваня его игнорировать, бояться чего-то? Да хоть того же Мирона или своих друзей? Кто он вообще такой, Мирон, чтобы его бояться? Не император всея Руси же. Да и друзья... чужое мнение... Ване тогда было похуй на любых друзей или каких-то незаметных фанаток, которые испарились куда-то ещё в том 17–18 году, когда он окончательно бросил стримы и концерты, уйдя в бизнес, — чьи-то теории и мнение. У него был — только он один, единственное и самое важное — Ванечка. Был с первой — и Ваня хотел надеяться — но не просто хотел, а всё для этого делал: семь лет, каждый день — до последней минуты. И таких минут будет ещё очень много: минут, дней, недель, месяцев и лет. Ещё семь таких же, а потом и десять, и двадцать. И теперь его неожиданно царапала изнутри та вселенная — выдуманная и нереальная, душная своей несправедливостью и чем-то тупым и странным, необъяснимым. Ему где-то глубоко внутри захотелось, чтобы они были счастливы даже там, потому что — он не сомневался — они были счастливы. Вместе. Вдвоём. Везде. При любом раскладе. Он взял Ванечку за руку — тот, уже, кажется, забыв, о чём они говорили, пока Ваня думал и вспоминал, гладил Гришу по ушам и почти заснул, — погладил костяшки, ободок кольца, татуировку — тонкую и красивую, как все ванечкины руки, — и он сам, весь, целиком — точно такую же, как у себя, — и начал с того момента, на котором они остановились: — Ну… тогда я бы тебя увёл у Сони, — Ванечка смешно свёл брови, сначала вспоминая, о чём они вообще, а потом почти не обидно засмеялся, показывая всем собой: мол, ты! меня! у Сони, — и, не знаю… забрал бы к себе, извинился, что так долго тупил — и всё бы всё равно было хорошо… стало… стало хорошо, как здесь. В любой вселенной, даже в той ебнутой, я бы себе не разрешил тебя проебать. Ванечка как-то тяжело, поражённо выдохнул, будто не ждал таких слов — ой, как будто Ваня не говорил ему каждый день, как его любит, как будто был тем самым мужицким мужиком, который пиздел бы об этом только по великим праздникам — или не показывал бы это своими поступками: каждую минуту, каждый час и каждый день. Потом робко улыбнулся и переплёл их пальцы: — Я бы тебя всё равно простил. Даже там. Даже если бы ты тупил, — сказал он после недолгого молчания. — Я бы тоже не хотел без тебя жить. Нигде. Ни там, ни здесь.

***

Уже ночью, закрыв окно и забираясь к Ванечке в кровать — теперь уже огромную, больше, чем тот матрас и чем любая из тех, что были у них в России, — Рудбой привычно обнял уже спящего Ванечку со спины, прижался всем собой, поцеловал в щёку, в уголок губ, покрутил кольцо на безымянном и — так же привычно — положил руку на чужой живот. Стало тепло. Перед тем как уснуть самому, проваливаясь в спокойный сон, ему почему-то захотелось сделать сопливую, несвойственную себе глупость. Он поднял голову, вглядываясь туда, за окно, в больше бескрайнее сербское небо, на яркую, белую полную луну, рассыпающуюся холодным светом на комнату, — мысленно пожелал тому Ване, из какой-то другой странной вселенной, удачи. Это было бредом и тем, что никогда бы не вспоминалось наутро, но почему-то иррационально, странно хотелось, чтобы тот он, не он, а… чтобы он всё равно нашёл Ванечку. Тоже не такого, как здесь, но своего. Был с ним — и не смел его проебать. Гриша забрался под одеяло, придавив их переплетение ног своим немаленьким весом, и Ваня, успокоившись, что всё на своих местах, уснул. Луна — полная, яркая — сверкала в синем небе, уверенная, что даже на другой её стороне теперь всё пойдёт как надо. Она никогда не показывала глупым людям случайных снов.