Der Preis von Rache und Liebe.

      «Один из ваших детей – сын небес и преисподней».              ***              Облака расступились, давая лунному свету озарить озеро. Отражение небесного тела почти в точности повторяло своего автора. Вода толком не тревожилась, лишь изредко пробегаясь рябью от мимолетного взмаха ветра. В воздухе стоял аромат хвои, ягод и влажной травы. И пускай лес всегда был живым, в нем бегали волки, летали и вили гнёзда совы, насекомые ели листья на деревьях, сейчас незаметен стал даже шелест опавших веток под ногами. Лишь вдалеке изредка слышались неясные звуки, с трудом распознаваемые для их доходчивого объяснения.              – Ваше высочество, вы уверены, что стоит идти на встречу? По закону, за них вас не просто сослать, но и казнить могут. В лучшем случае – лишить права на наследие империи. – маленькая версия человека летела недалеко от юноши, оставляя за собой слабый светящийся след. Голос напоминал девчонку лет девяти, пускай Юнги прекрасно знал – она старше его более чем в пять раз.              – Моя дорогая Аделин, вы и сами прекрасно знаете – ради мимолетной встречи с ним, я готов и голову склонить под топор палача. – поправляя спавшую на глаза прядь темных волос, Мин огляделся. Страшился того, не последовал ли за ним кто из дворцовой стражи. Убедившись в их отсутствии, он вновь посмотрел на свою защитницу – в этом существе магии побольше, чем в десяти обученных магах, и от того, страх за себя как рукой снимало, – и продолжил: – Сегодня Его Высочество передало записку через миссис Ван, и сообщил, что встрече необходимо быть, иначе это поведет за собой необратимые последствия. А вот в благо нам они будут – тут уж ему неведомо.              Выказывая беспокойство, Аделин запыхтела, насупилась и остановилась, неодобрительно смотря на подопечного:       – Что, если он придёт сегодня с теми, кто убьет Вас? Или сам подставит кинжал к горлу, дабы сделать вас своим пленным и будет просить у ваших Матушки и Его Королевского Величия выкуп? Дай благословение Вселенная и она не позволит совести Хосока просто убить вас. Пускай я и рядом, каюсь, переживаю, поспею ли Вам на помощь в тот миг.              Вместо ответа, она вновь получила лишь тихий смешок, ухмылку и неожиданный взмах рукой, от чего прямо перед ней образовалось маленькое белое облако, заставившее несколько раз чихнуть, пока та не вылетела из него.              И пускай ей хотелось закричать, с целью достучаться до той части Принца, всегда наперед всё размышляющей, исходивший от неё свет лишь сильнее засветился, маленькими молниями кидаясь в стороны. Годы идут, но Юнги так и не удосужился научиться скрывать смешки, когда замечал уморительный вид своей стражницы в мгновения злобы.              Крона деревьев пропускала десятки лучей, освещая путь, пока наконец не вывела из своих объятий на широкую поляну, с рядом располагающимся озером. Такое тихое, умиротворенное и беспечное, каким всегда хотелось быть и самому Мину.              На небольшом камне, на берегу, показался силуэт, неподвижно смотрящий на луну. Сегодня для него она стала особенной.              Фея встрепенулась и скрылась из виду, став безмолвным хранителем покоя влюбленных. Пока те пребывали в компании друг друга, она охраняла и под нос лопотала о нецелесообразности таких связей. Не одобряла, но как мать продолжала желать счастья тому, кто стал для неё ребенком с самого его рождения.              Шаг за шагом продвигаясь, переживая, как бы не испугать любимого, Юнги положил бледные ладони на чужие плечи, облаченные в шелковую заморскую ткань.              – Повелитель души моей, – прежде низкий и равномерный голос накрылся игривыми, бархатными нотками, – я так истосковал по вам.              Встав с импровизированного сидения, главный наследник враждующей с Минами Империи предстал пред Юнги – Чон Хосок. Величественный, с идеальной кожей, волосами похожими на небесные нити блистающие при свете луны.              Широкой ладонью, на чьём указательном пальце красовалось массивное кольцо с рубином, кронпринц притянул Юнги к себе, мягко и ненавязчиво прижимая к теплому телу. И пускай в воздухе витало ощущение надвигающегося холода, Мину казалось, что его обволакивает яркий свет и тепло солнца. И в действительности так и было – Хосок стал светилом в его мрачной королевской жизни.              – Неужели вновь прочел романтическую книгу, и обрел от неё желание вернуться к формальностям и разговорам на «Вы», Душа моя? – в голосе слышались заметные смешки. Он слишком хорошо знал возлюбленного.              – Ну, почти, – на лице проступила яркая улыбка, которую принц постарался скрыть, опустив голову ниже, и остановил взгляд на небольшом круглом кулоне на груди кронпринца, подушечками пальцев изучая, – я решил сам что-то попробовать сочинить, вдохновившись историями известного автора.              – Правда? И что же за автор? – карие глаза почти не виднелись в тени лунного света, но даже так по миновой спине прошлись приятные мурашки от ощущения беспрерывного взора на него: им любовались, восхищались, хотели на холсте изобразить да в торжественный день захода на престол в главный зал повесить, только бы вечно любоваться чертами, подобными домашнему эльфу – неповторимому и столь недосягаемому, даже когда тот предстает перед ним. Пальцы медленно оглаживали талию, запоминая каждый изгиб желанного тела. Хотя бы так он полностью мог к нему прикоснуться.              – Фрейлина промолвила, что это Малкрафт, кажется. Из головы как на зло исчезло именно сейчас… – тот замолк, подняв взгляд выше и ощутив на щеке столь родное прикосновение. Но ощущалось в нем и неясное чувство, болезненно колющее где-то глубоко внутри. Почему в груди поселилось чувство страха?              – Я был бы очень рад с тобой сейчас поговорить об этом, свет души моей, но нынешняя встреча является необходимой не просто так. – голос оставался по-прежнему спокойным, но тело говорило об обратном, ведь мыщцы под миновыми ладонями заметно напряглись, – Присядь, мне нужно кое-что серьезное тебе сказать.              Мин послушно сел на камень, уже заметно страшась следующих слов. Возлюбленный присел перед ним, сжимая в руках аристократичную ладонь любимого.              – Моего отца настигла страшная хворь. И даже лучшие лекари из других королевств не могут понять, что же у него и какое есть от этого спасение. Ему дают лекарства, но это лишь отсрочивает момент, когда он покинет нас. Ныне я и моя матушка являемся неофициальными регентами государства, ведь с каждым днем силы отца лишь больше покидают его. Говорить о возможных последствиях, если об этом узнает народ, бессмысленно. Ты и сам прекрасно понимаешь это, ведь твоего дедушку так же сверг собственный сын.              – Что ты мне хочешь этим донести?.. – тихий голос задрожал. Мин сжимал чужие руки, в ожидании услышать то, от чего сердце разобьется тонким хрусталем, который не соберешь, сколько не пытайся. И каждый осколок поселится глубоко внутри нежной души, отравляя и не позволяя кровоточащей ране зажить.              – Боюсь, совсем скоро я, как главный наследник, должен буду взойти на престол. И наши встречи на какое-то время придется оборвать, поскольку какими последствия могут быть – мне неведомо. Я, бесспорно, хочу улучшить отношения с твоей семьей и восстановить былые политические отношения, только бы вновь увидать твой светлый лик, но вспоминая о твоём отце…              Хосок не мог смотреть на любимого. Он ощущал на себе взгляд, полный отчаяния, боли и страха за будущее. Будущее, которое в любое мгновение может уничтожить душу и надежды на лучшее. Мин готов молиться, на колени упасть, но осознание происходящего даёт понять - собственный отец пойдет с войсками и желанием забрать часть Империи, нежели согласится на перемирие.              Он готов пойти на многое, даже собственного отца убить, но он не старший наследник, и даже не средний. И ежели соизволят небеса, однажды взор устремится на престол, после смерти собственных братьев. Но такие мысли греховны, и не пристало принцу даже позволять заикнуться о подобном. «Нужно быть покорным судьбе. Соизволят небеса – и ты станешь правителем, а пока, удобряй в себе росточек наследия нашего рода, дабы быть достойным, и в случае чего, получить корону и власть.» – лишь и слышалось от матери, не чаявшей любви к своему младшему чаду.              – Чон… – шепот казался оглушающе громким в объятиях тихого леса. Всё умолкло, слушая беседу людей, которым не посчастливилось родиться сейчас. Не в то время, не в том месте. Мин всхлипывал, вынимая ладони из чужих, и прикрыл ими лицо, опираясь локтями на колени. Его не слышно, но плечи мелко дёргались, руки сжимались в кулаки, но по-прежнему не позволяли увидеть зеркало души – заплаканные глаза, с каждой новой секундой отражающие в себе разрушение несбывшихся мечт, – я не верю, нет. М-мой отец никогда не позволит н-нашим семьям жить в-в мире. О-он монстр. Монстр, у-убивший собственного о-отца из жажды в-власти. И если он убил о-отца, желая воссесть на трон и получить в-в руки земли империи, то и тебя пощадить не захочет, посчитав л-легкой д-добычей… – Мин дрожит, и Хосок ощущает, как внутри него самого бьется хрусталь. Он хочет убрать боль, забрать её всю себе и пережить за любимого, но единственное, что он может сделать – обнять и долго не отпускать, норовя растопить замерзшую внутри Юнги душу, прежде цветущую яркими красками. И главным дождем, помогающим расцвести, долгие годы оставался тот, кто так трепетно и нежно прижимает к себе.              – Мой самый драгоценный на свете Хризолит, – перебил любимого тот, понуждая устремить на себя малую крупицу внимания, – не печалься, я прошу тебя. Когда ты так горько плачешь, я сам чувствую, как душа в клочья разрывается от невозможности помочь. Всё будет хорошо, заверяю тебя. Все мечты, которые мы годами в себе таили, исполнятся, как только я обрету власть.              – Н-но Чон… – ладонь утёрла катящиеся по щекам слезы, но это не помогло, – м-моя семья – маги, а твоя – простые люди. М-мой отец не н-нападет лишь п-потому, что твой отец и его войска в разы превосходят его м-магические с-силы, которые ему не удалось перенять от с-своей семьи… Твой о-опыт в в-военном деле слишком с-слаб, да и в-войска… – воздуха начинало не хватать. В глазах темнело. Ладонь ухватилась за чонову рубашку, пытаясь не утерять связи с реальностью.              – Чш… – вновь он успокоил льющийся поток вырывающегося отчаяния одним лишь голосом, прижимая любимого к своей груди и пригладив растрепанные локоны волос. Даже сейчас они казались мягкой подушкой, в которую Хосок хотел уткнуться и заснуть, чувствуя объятия родственных рук и прохладу тела, так нежно и любимо прижимающегося к нему, желая найти покой в милых сердцу касаниях. – Я весь мир к твоим ногам положу, только поверь и доверься мне, как и все долгие годы до этого.              И Мин верил. Бездумно, влюбленно, глубоко и преданно.              Потому что сам знал – он тоже положит весь мир к чоновым ногам. Каких бы потерь ему это не стоило.              Сидящая на ветках Аделин ходила назад-вперед по широкой ветке, когда чуть не вскрикнула, спустя долгое время наблюдения территории взглянув на принца, прикрыв рот ладошкой. От прежнего юноши, хранившего в запасе небольшую магическую силу, и сияющего оттого заметным лишь для неё фиалковым светом, не осталось ничего.              Никогда прежде она не видела такое с тем, кого сопровождала долгие годы. В мгновения гнева и печали Юнги искрился всё тем же оттенком фиолетового, но никогда не было того, что удалось ей узреть сейчас.              Яркое фиолетовое свечение с красными вкраплениями, которое могло ослепить любого приближающегося к нему человека, заставило осознать: всё больше не будет прежним. И в линиях почти незаметного в этом сиянии силуэта довелось разглядеть четкие очертания существа, веками считающегося лишь детской страшилкой: человекоподобное существо, с острыми когтями, длинными рогами на лбу, непропорционально длинными конечностями, и двумя отростками из спины, где, по-видимому, прежде покоились оторванные давеча крылья.              И теперь она понимала – даже ей, существу, имеющую пред наследником магической империи авторитет, не остановить то, чему суждено случиться. Надвигалось то, что положит конец сегодняшним обычаям.              И пару раз моргнув, она смогла пересилить способность видеть магическую ауру существ. Но даже это не позволило скрыть от неё то, что в заплаканных глазах, подобно отражению рубина, блеснуло сияние, продрогшее её тело до костей.              Теперь то она понимала – чувство беспокойства в сегодняшнюю ночь коснулось её не просто так. Только связано это было не с Хосоком, а кое с чем, гораздо ужаснее человеческого предательства.              ***              – Ваше Высочество, прошу, успокойтесь и присядьте. – феечка летала, ни на метр не отступая от юноши, расхаживающего по просторной комнате назад-вперед. – Если вы отважитесь на это, то впоследствии пожалеете, помяните моё слово. Вы ведь так молоды и неумелы, вы никогда не тренировались контролировать ту силу, что имеете в нынешнее мгновение!              – Мне безразлична судьба империи, если мой любимый человек падёт в схватке с моим собственным отцом, которого я всю жизнь страшился и не ощущал и малейшей любви, – Юнги резко развернулся к стражнице, прокричав все слова на едином дыхании. От случайного взмаха руки яркая пурпурная вспышка поразила на миг комнату, и деревянный шкаф с громким грохотом и книгами повалился на пол, – и пускай весь мир сгорит в пламени ада, если это позволит воссоединиться мне с ним.              – Ваше Высочество… – было начала лепетать она, как неожиданно двери покоев отворились, заставив умолкнуть.              В дверях показалась королева – любимая матушка младшего сына и главная жена короля, подарившей ему троих наследников. Годы не щадили её, но статность осанки, уверенный взгляд зеленых глаз и острые черты лица по-прежнему позволяли понять – она ни на миг не утратила вольность и силу характера.              Но в нынешнее мгновение от величественной госпожи магической империи Элос не осталось и следа – встревоженные глаза выдавали материнскую заботу и беспокойство.              – Мальчик мой, что тут произошло? Что с тобой? Ты в порядке? – приподнимая пышную юбку исшитого золотыми узорами платья, женщина стремительно направилась к сыну, – Что с твоими глазами? Ты плакал? Неужели Чон обидел тебя?              Взгляд каре-зеленых глаз, прежде затуманенный пеленой злобы, на секунду прояснился: именно она не заслуживает быть сожжённой на костре, воспламенённом местью и обидой.              Она знала о Хосоке, и пускай не одобряла, считая подобную связь грешной, видела сияющие любовью глаза сына – и не имела права ему запретить. Лишь настояла на сопровождении Аделин и помогала незаметно получать записки сыну, под видом обычных писем, присланных ей от союзников Империи Элос вместе с подарками, в знак почтения.              Надеясь, что всё это временно, так прошли пять лет. Юнги извечно слушал материнские наставления с беспокойством о его безопасности и будущем. Она знала последствия такой любви, ведь сама некогда имела за своей спиной запретные любовные встречи с принцем, на сегодняшний день являющийся отцом Хосока и братьев Чон, умирающего в собственных покоях. Они так и не стали счастливы. И пускай госпожа Мин хотела, чтобы такая любовь была с счастливым концом хотя бы у сына, понимала: его не будет, как ни старайся.              Эту мысль пыталась донести и младшему, но тот, как околдованный, бубнил себе под нос, что он знает выход.              – Я не позволю ему погибнуть, матушка, – в подтверждении его слов, за окном словно нарочито прорычал гром, с собирающимся на горизонте дождём. Голос казался ниже, чем был всегда. – в моей жизни исчерпается весь смысл существования и пребывания на планете в целом. Я никогда не смогу прикоснуться к кому-то, даже если вы с отцом насильно заставите жениться на нелюбимой дворянке из какого-нибудь заморского рода.              Женщина, сжимая руки на груди, вместе с сыном начала переживать пуще прежнего. Атмосфера накала и гнева разнеслась по всем покоям, отдавая учащенным биением сердца у находящихся в ней существ. Все, казалось, в любой момент могли сорваться.              – Но что же ты надумал делать? Сыночек мой, прошу, чтобы это ни было – главное, чтобы оно не стало удручающим обстоятельством для всей нашей империи, – женщина, как и стражница, продолжила попытки вразумить единственное счастье, питающее чистую любовь и уважение к ней. После потери сыновей, не желающих с ней иметь и малейшего контакта, Юнги – единственное её сокровище. И потеря единственного ребенка станет для королевы концом всего.              – Матушка, как бы я вас не любил, но более я не тот юнец, прячущий нос за вашей юбкой, – подойдя ближе к той, кто когда-то была главной отрезвляющей пощечиной принца, он взглянул ей в глаза. – и я сам в праве принять решение. Особенно если оно касается моей любви.              Королева охнула – в прежде карих глазах, сияющих самым чистым светом, она не увидела и малейшего очертания её сына. То был не её мальчик, любящий звезды, стрельбу и катание на лошадях за городом. От его взора сердце билось в страхе за собственную жизнь, а спину протыкали сотни призрачных иголок. На дне бездны кипела лава, плясал поднебесный огонь и взрывались облака удушающего газа. Страх сковал горло, стал душить при попытке говорить и не давал вымолвить слово. Словно угольки они почернели, утеряв и малейшие цвета весенней листвы и кофейных зерён.              Мать и сын молча глядели друг на друга, пока принц вновь не решил выйти на открытый балкон. Ветер растрепал уложенные волосы и с концами вытянул заправленную в штаны рубашку. Глубоко дыша, пытаясь успокоиться и найти более мирную возможность всё решить, хотелось от отчаяния рвать волосы, царапать кожу, так и зудящую от копившейся внутри злобы – точно ли злобы? – и не дающей покоя.              Зарычав, кулаки прямым ударом встретились с балюстрадой. С небес донесся раскрыт грома, и яркая молния в ту же секунду ударила по острому шпилю над спальней наследника, так напоказ тянущийся ввысь. Из комнаты позади донесся женский крик – королева Мин по-прежнему оставалась в покоях, опасаясь оставлять сына наедине с собственными мыслями.              Теперь великая госпожа империи Элос понимала слова ведуньи, некогда забредшей к ним во дворец: «Один из ваших детей – сын небес и преисподней. Забрав силу предков, посеет он семя, ведущее к адскому котлу».              Тогда Король Мин с криками прогнал старуху, на что та лишь улыбнулась, скрывшись в облаке невесть откуда взявшегося тумана. Но слова отпечатались в голове на долгие годы, изредка всплывая в мгновения забвения. И женщина всё гадала – к чему? Кому из её бедных сыновей подобная участь уготована? Что означает «ведущее к адскому котлу»?              И сейчас, со сверкнувшей молнией, она наконец-то поняла – её единственное счастье в этом мире должно стать сыном небес и преисподней. И было это предзнаменованием грядущего конца эпохи. И нет, было то не предположение. Ныне она знала – после наступления пророчества ведуньи, весь мир ощутит плач небес и гнев адского котла.              Предки семьи Мин, некогда известные на весь мир как величайшие маги, с веками и сменой поколений утеряли былое величие. Нынешний правитель – лишь слабый отголосок той силы, имеющей возможность даже небеса разразиться страхом пред их могуществом. И отец Мина гневался, будучи уверенным, что несправедлива к нему судьба, наделив лишь жалким кусочком сил. И каков будет его ужас и ненависть к собственному созданию, прознай он о том, что вся мощь была отдана не ему. Хотя, быть может, внутри теплилось чувство, заранее ему об этом повествующее, и от того заставляющее зависть и задетую гордость показывать нелюбовью к Юнги.              Королева понимала, и от того сразу дала обещание – чтобы ни случилось, но преданность её отдана лишь сыну. И душа пойдет на всё, только бы он остался жив.              Наверняка это рождалось и от некоего эгоизма, вызванного страхом остаться одинокой госпожой, потерявшей даже внимание собственного мужа, но и любви её было не меньше. Ведь именно она родила, выносила и воспитала, подарив знание о том, что такое истинная любовь, ради которой и собственной жизнью пожертвуешь.              – Сынок, – ладонь легла на нервно вздымающееся плечо, ласково поглаживая, – пускай я и не знаю, что случилось, смея лишь предполагать, но помни: твоя матушка будет на твоей стороне, чтобы ты ни решил.              Юнги повернул голову в сторону единственной женщины, которую будет любить до конца дней, и слабо поднял уголки губ вверх.              – Соберите все самые ценные душе вещи и поезжайте в загородный домик близ Пепельной Рощи. Через время к вам должен будет приехать гонец, если всё пойдет так, как я рассчитал. Он вас отвезет туда, где вы будете в безопасности.              – Милый...?              – Не задавайте вопросов, просто доверьтесь мне. Как и долгие годы до этого доверяли.              ***              Лето сменила осень, а за ним и зима вот-вот норовила подступить, окутав столицу белой пушистой пеленой. Но долгие месяцы беспогодица не пропускала и единого солнечного дня. В один летний вечер всю империю как проклятьем затянуло – бесчисленные дожди, затопления, размокшая земля и грязь. Рыба в близлежащих портовых городах не с того ни с сего всплывала брюхом вверх, пуская за собой запустенье и экономический кризис – один из важных источников дохода и связи с соседними королевствами терял значение. Жена покинула короля, уехав в свой старый дворец, сославшись на нежелание «видеть ожесточившуюся пучину в глубине глаз мужа» и от того не было возможности срывать гнев без последствий. Под горячую руку стали попадать стражники, послы, слуги и собственные сыновья. В городах поползли нелестные слухи о правителе. Произрастали мятежи, быстро подавляемые еще до момента прибытия главнокомандующего на место. Банды разбойников грабили на дорогах путников, делая некогда безопасные дороги – зачеркнутыми красным крестом на картах, висящих на выезде из города.               Король Мин уж как второй месяц, после известия о скоропостижной гибели врага – правителя Чона и восшествие неопытного сына того на престол, – никак не мог позволить оставить страну в подобном положении и направиться с войсками на империю Тенеземье, так долго и горячо им желаемую.              Придворными магами стали замечаться неясные вспышки энергии в произвольных городах. И сила тех пускай и не казалась угрозой, посеяла в груди властителя Элоса неприятно сосущее предчувствие, нагнетающееся еще и собственным сыном, покинувшим дворец в первую неделю «небесного проклятия» - как прозвали такой долгий период кризиса и непогодицы за последние два десятка лет. От него почти не было вестей, а если уж и достигали те столицы, не унимали внутреннее любопытство и – как бы сильно это не ранило гордыню – страх.              Жестокий князь, не знающий чувства сожаления, неуверенности в себе и отнимающий чужие земли со смертями, которых можно было бы избежать, страшился собственного потомства. Старший и средний уже давно не выказывали неуважения к нему, во всём потакая и слушаясь, не имея собственного мнения, поддавшись давлению и авторитету, а от того не имели угрозы для властвования «Князя Черепов» - прозвище, прижившееся к нему после первого же дня восхождения в высшую точку силы над государством. И лишь младший, которого прежде его взор не замечал, считая жалким подобием великой династии, спустя двадцать два года безразличия, стал всё чаще всплывать в голове дождливыми ночами. С ним было что-то не так. Сердце так и вопило об опасности, а дьявол на ушко шептал «Его конечная точка – восшествие на плаху по приказу собственного отца». Но и от этого не станет лучше – народ взбунтуется и обрушит весь свой гнев на дворец, смывая кровью гибель любимого империей принца. А то и войска против своего же главного полководца восстанут – Мин Юнги всегда встречали в штабе, вставая на левое колено пред юным наследником.              Слишком много рисков ради гибели того, кто даже ярким бунтовщиком никогда не являлся. Да и предчувствие на то и предчувствие, что оно не всегда верное. Но даже это осознание не давало покоя.              – Ваше Императорское Величество, – вырвало того из тяжелых дум. Взгляд с дождя за окном устремился на гостя – то был вновь главный придворный маг, чье имя правитель не удосужился запомнить за долгие годы управления, – пришел сообщить вам о скверной новости.              – Да говори же, не тяни, – с накатывающим раздражением промолвил он, махнув рукой в разрешение подать голос.              – Наши феи смогли уследить яркий всплеск магической силы недалеко от портового города Баросса, и… ‒ маг неуверенно замялся, переминаясь с ноги на ногу. Из-за низкого роста он похож больше на гнома с длинной черной бородой, нежели мага.              –Что «и»? Ты язык проглотил? – яркой вспышкой гнева разразился Князь Черепов, в мгновение подойдя к рабу и схватив за воротник балахона, носимый жрецами. – Говори мне, сейчас же, или я лично тебя в этой опочивальне жизни лишу, и не увидишь ты свою почитаемую богиню за неправильную смерть. – подобно раскатам грома, голос императора напоминал рычание дикого льва. Глаза сияли огоньком ненависти ко всему живому.               Маг задрожал, сморщился и закрыл глаза, страшась получить расплату за донесенные им новости:       – …П-По их источникам и сведениям она не то, что превысила все предыдущие – даже те заклинания, что проделывали вы во время походов, по силе уступают ей в десятки раз, и возможно в её ходе город Баросса понесет большие потери, если у этой вспышки была цель, мы пока не знаем, уже послали разведывательный отряд для выяснения… – галдеж напоминал скулёж раненой собаки.              Император удивительно легко отшвырнул мага в сторону, отчего тот врезался в шандал, с грохотом уронив и погасив свечи, пока мужчина разговаривал сам с собой, ходя по комнате, от гнева швыряя книги, сметая документы со стола и громко ругаясь.              Этого не могло случиться. Это ошибка.              А если уж и не ошибка, то, что же будет дальше?              В спальню с грохотом вбежал главнокомандующий войском. Глаза налились кровью и напоминали блюдца.       – Ваше Величество, беда.              – Что еще на этот раз? – учащенно дыша, Мин был похож на огнедышащего дракона – лишь пара из ноздрей не хватало.              – Из штаба на границе новость пришла, – пыхтя, мужчина помахал письмом, с яркой королевской печатью, – Чон Хосок, новый правитель империи Тенеземья, на границу наступает с войском.              ***              Лошади от долгой езды запыхались, и могли двигаться лишь с помощью магической подпитки императором их сил, когда спустя долгие часы безостановочной езды они оказались у границы. Пред глазами раскинулись бескрайние просторы измученных дождями степей и гор в десятках километрах дальше, скрытые завесой плотного тумана. В воздухе царила сырость, неприятно осаждающая на легких. Тишина поглотила всё пространство вокруг. Лишь лязганье металла и ржач недовольных коней слышался в округе. Не было заметно, что хоть где-то назревают вражеские войска. Лишь они, войска сыновей с ними во главе, поспевшие на помощь Родине, и степь. Лишь Юнги остался не при делах. Как и всегда до этого. «Он никогда не смог бы стать таким, как братья – воинственным наследником империи Элос».              Небеса стремительно затягивались тучами, несвойственно им окрасившись почти что в черный. Где-то проблески молний на миг освещали небеса, касаясь верхушек редких деревьев и давая разглядеть на секунду уверенно шагающий по бренной земле силуэт. Мантия развивалась на поднимавшемся ветру, а капюшон скрывал лицо обладателя.              Сидящий на черном коне правитель нахмурился, выпрямив спину и схватив за рукоять меч. Недобрым предзнаменованием являлся этот силуэт. Король нутром ощущал, как всё в нем даёт трещину. Самонадеянности, упрямства и уверенности во всеобъемлющей власти, кою слыхали на всей планете. Но он всегда знал – никогда ему не быть таким же великим магом, как предки. И от того злился, пытаясь доказать всем – и себе в первую очередь – что он стоит своей фамилии и силы.              Наверняка внутри теплился огонек надежды, якобы в один великий день, свет великого огня озарит его, и станет он повелевать этой землей так же, как и великие магические правители Элоса прежде. Но было тому не суждено сбыться, ведь вся сила, такая горячо желанная, любимая и являющаяся ему во снах – настигла не те плечи. Бремя могущества пало не на него.              – Ну надо же, отец, – громкий говор пронесся над насторожившейся армией. Казалось, сами небеса вышли на разговор с правителем, желая поглумиться над человеческой глупостью и недальновидностью, запятнанную грешной гордыней и эгоизмом. Под ногами дрожала земля от каждого произнесенного слова: – стоило лишь единую весточку послать, и ты оставил ненаглядную столицу утопать в беспределе, подкупах, нападениях и грабежах, до этого боясь даже из замка нос высунуть.              Король Мин не мог поверить собственным ушам. Глаза пытались разглядеть во мраке лицо, чей голос был слишком знаком, чтобы не стать неузнанным. Но сердце и разум продолжали спорить, оттягивая момент осознания. Его глаза расширились, губы непроизвольно открылись, наверняка возжелав сказать что-то до боли простое, и в такой ситуации как нельзя более подходящее. Но его опередили:              – Всю жизнь ты лишь что и делал – вознамеривался получить как можно больше власти. Даже над моими братьями, твоими сыновьями, ценой их отречения от собственной матери и беспощадной ненависти к ней. Убил дедушку, безвольно и болезненно доживающего последние мгновения в постели, до этого сговорившись и подкупив лекаря, день за днем отравляя бедный дедушкин организм под видом «лекарства», в конце концов устроив мятеж, когда тот совсем ослаб. И заставил собственную жену, пообещав и пальцем её не коснуться из зла прежде, замолчать на долгие годы силой, храня такую тайну глубоко внутри и мучая её от чувства вины. И ты бы наверняка даже не подумал, что тот, на кого твой взор никогда не падал, осмелится привнести плод справедливости и рока за совершенные тобою деяния. Думал, я слишком слаб, да? – силуэт приближался. Каждый пройденный шаг сопровождался молнией, произвольно ударяющей по просторному морю степи. – Думал, ни на что не гожусь. Верно, папочка? – раскаты грома превратились в непрекращаемую какофонию звуков. Ветер с каждым мгновением всё сильнее гневался. Холодные порывы пробирались до костей, содрогая непоколебимую армию, – Думал, я маленький юнец, ни слухом, ни духом о том, какие козни ты строишь на этот мир и его жителей. И то, насколько ты жалок, что хочешь убить новоиспеченного, юного короля империи, чью армию страшился при прежнем правителе, раз решил уничтожить львенка, пока он не вырос и не начал показывать клыки.              Собственный сын пошел с гневом на своего отца.              То, в чем заключался грех собственной жизни, его настигло в родном ребёнке.              – Воины, вперед! – вытянув из ножен мечи, послышался лязг металла, смешиваясь с гулом грома. Сами горы просыпались от многовекового сна.              Разразился хохот, наполненный безумием и весельем.              В небе заискрилось фиолетовое свечение, разгонявшее в стороны грозовые тучи. Казалось, будто сами небеса расступились пред младым юношей, чьё сердце поработило желание мести и страха. Страха потерять единственное деревце счастья в истлевшем саду королевской жизни. Хосок смог посеять в нем росток человечности, пускай легенды гласили о существе, чьей злобой можно было бы весь мир затопить.              «Матушка, прости меня» – пронеслось в голове.              Поднялся ураган. Редкие деревья вместе с корнем отрывались от земли, проносились над полем и падали, раздавливая под собой лошадей и их всадников. Слышались природные и предсмертные завывания. Люди валились с лошадей и подобно легкой пушинке отлетали в стороны, пока не вставали на пути у других. Мечи вылетали из рук, вонзаясь в землю, деревянную кору и горячую плоть, разрезая подобно маслу каждый слой тела, добираясь до костей и насквозь протыкая солдат. Гул смешался с криками агонии.              Над степью заголосили тысячи воинов. Отчаяние, боль и смертный час настиг каждого, пришедшего на поле по отцовской воле. Все знали – спасения нет. Кто-то смирился, выпуская из легких последний вздох, чувствуя раздавленные ниже пояса конечности. Кто-то пытался бежать, но их настигал неустанный ветер, подбрасывая и отправляя в полет. Летающие в воздухе мечи отрезали головы, и те проносились, оставляя за собой багровый след.              В ту ночь небеса узрели рождение нового правителя.              Правителя, подарившей своей империи былое могущество, окрасив землю багрянцем. Кровью бравых солдат, жалкого короля и собственных братьев. Такова была цена за любовь, ради которой весь мир кладется к ногам любимого.              Король наблюдал за этим, чувствуя, как от каждого неверного движения дерево раздавливает его ноги. Внутри бурлила злость, агония, отчаяние и нежелание верить. Столько лет он строил сильнейшую империю, чтобы её в свои руки забрал собственный сын, самый жалкий из трёх в его глазах. Даже в мыслях звучало жалко. И теперь он понимал – пугающее пророчество дряхлой старухи сбылось, чего он так сильно боялся. И сбылось по его собственной вине – в порыве предотвратить пророчество, возненавидев сына и его создателя – свою жену, взращивая в других сыновьях сильных воинов и претендентов на престол, сам опустил рычаг начала конца.              Взрастив в собственном сыне гнев и обиду, из страха потерять могущество, было суждено ему погибнуть.              Взор метался из стороны в сторону, каждые несколько мгновений слышался гром и сверкали молнии, подбираясь всё ближе к нему. Вокруг царил хаос и смерть. И во всём этом ужасе к нему приближалось своё создание. Во мраке сияли багрянцем глаза, из ладоней выскакивали фиолетовые искры, и развивающейся за Юнги плащ во всей красе вырисовывал могущество. Именно в этом силуэте читалась сила, давно потерянная в поколениях браков с другими семьями. Ровно тринадцать поколений угасала, дабы возродиться в… человеке?              Король Мин попытался вылезти из-под дерева, но сделал лишь хуже. Каждой частицей тела он ощущал, как кожа норовит порваться, мышцы и органы раздавливаются, кости начинают ломаться и от того хрустеть, смешиваясь с криками агонии солдат.              Ладони сына поднялись вверх, разливаясь более сильным свечением, и в тот же миг пред правителем раскинулись его старшие сыновья, изуродованные явно не деревьями. Ноги неестественно вывернулись, шеи вытянулись, лица были окрашены мертвой гримасой пережитой адской агонии, из глаз и рта сочилась кипящая кровь, будто подогреваемая на котле – неужели магия младшего может даже кровь заставить кипеть?              И правитель понимал – Юнги не остановится, и те же мучения ждут через мгновения его.              Лицо единственного живого сына озарилось светом молнии. Показался оскал и блеск в глазах, принадлежавших точно не ему.              Он не мог стать отцом этого чудовища, в чьих глазах читалась лишь обида, гнев и желание мести. Он не мог поверить кипящему котлу ада, мелькавшему на дне души. И до последнего не мог поверить, что его чадо заставит кровь в жилах закипеть и политься из глаз.              Через секунду шею пронзила боль. Каждой клеткой тела ощущалось, как вытягиваются и рвутся сосуды со связками, вызывая внутреннее кровотечение – Юнги нарочито не позволял коже отца порваться. Такой быстрой смерти тот не заслужил.              ***              Сегодня день не отличался от предыдущего, такого же размеренного и спокойного. Но в воздухе блуждало неясное. Проникая под кожу, проплывая по сосудам и прячась в сердце, оно вызывало дрожь в руках, заведенных за спину.              Остроконечные окна тянулись вверх по стенам, открывая взор на город и простирающиеся за его пределами леса. Тенеземье всегда окружало безграничные количества лесов, скрывая земли под тенью деревьев. Хосок любил свою Родину, и гордился осознанием собственного превосходства над братьями, отдавшее в руки полноправное восшествие на престол. И пускай он понимал – будет сложно от чувства неизвестного, пришедшее в руки вместе с короной, – ради Юнги он переборет любые напасти.              С этими мыслями где-то далеко в небесах заалели облака. Впервые удалось узреть подобное. Небеса кровоточили. От парочки небольших пятен вдалеке они стремительно разрастались, поглощая всё больше небесного пространства, стремительно добираясь до купола над городом. Там, где зиял багрянец, проскальзывали молнии. Казалось нечто, скрытое облаками, пронзало полотно, и молнии – каждый нанесенный миру удар. Но мир не мог противиться и лишь послушно подчинялся, кровоточа всё сильнее.              Взоры сотни людей Тенеземья поднимались к небосводу. Их становилось больше. В городе нарастал гул, леса и воздух наполнялись порывами ветра. Кончики деревьев с каждой секундой сильнее дрожали, если бы действительно ощущали нарастающий холод. В отдалении слышались крики грома, проносившие с собой по небесному одеялу неровные ряды молний, тянущееся в разные стороны из центра. И центр этот – империя Элос.              Тревога и чувство неизвестного – две половинки одного целого, создающего равновесие в мире. Кто-то пугается и не двигается навстречу, а кто-то находит силы двинуться прямо в гущу, дабы выяснить, что скрывает за собой туман неизвестного. И тогда есть лишь два варианта конца – либо удостоверение в безопасности, либо растворение в темном облаке, поглотившем тебя с головой, откуда нет выхода и тебя никто не услышит.              И Хосок понимал – он правитель, и страх ему не простится. И от того, в следующий миг был произнесен наказ запрягать лошадей.              Отныне, единственная для королевства цель – найти младшего наследника империи Мин в живых.              Он не знал наверняка, но в ту ночь был уверен – внутри его возлюбленного погиб сад, и возрос огромный лес, наполненный тенями и туманом, скрывающим даже то, что находится под носом. И сегодня пришло понимание – именно перед его взором слой тумана начинал рассеиваться, раскрывая тайные уголки самого близкого для него человека, до нынешнего дня скрытого глубоко в пучине раскидистых деревьев.              ***              Каково было Чоново удивление, когда на границе империи Элос не оказалось и единой живой души, дорога к которой заняла порядком нескольких дней без перерывов, а к столице, которая уже была под носом – еще меньше. В мыслях рисовалась картина сопротивления и нападения армии Элос, к чему Хосок был готов, даже если вся армия сляжет костьми на поле, только бы Мина смог увидеть. Но его встретил завывающий ветер, проносимый сквозь ряды воинов крики агонии усопших, так и не получивших покой.              Верхушки деревьев колыхались. Пролегающая вдаль дорога тревожила отсутствием даже одной живой души. Между кронами, только если попытаться и восхотеть увидеть, мелькали резвые тени, и уж не было ясно, точно ли животных. И каждый, кто был замечен, дарил наблюдателю своему болезненно клокочущий внутри трепет, переворачивающий душу наизнанку.              Небеса громыхали, свирепо кидая молнии где-то вдали, время от времени проскакивая поблизости. Тучи казались сгнившей кожей, с мелькающими и текущими из её пор каплями крови, падающими на Землю. Чон не видел во мраке ночи, какого они цвета, но размазывая по доспехам, оставались темные разводы. Что-то наверху мучалось, плакало, и пачкало своё обиталище. У Небес всё болело, и попытки остановить кровотечение не увенчивались успехом.              Никто не решался говорить вслух. Армия молчала, и лишь иногда лошади недовольно фыркали, пугаясь звуков измученной природы. Над всеми висела лишь одна мысль, с которой безмолвно соглашался каждый. Природа гибнет. И причиной тому не бывалая хворь или холода. Что-то проткнуло самое нутро, пробралось сквозь ребра, раздирая больную рану всё сильнее, совершенно не жалея, подобно кинжалу, ковыряющему рану. И стоило лишь немного ей затянуться, как очередная молния насквозь пронзала испещренную порезами кожу, заставляя раскатистому грому разнестись по миру.              Хосок медленно, рассматривая каждое место, продвигался на лошади вперед. Воины двинулись за ним. На плечи каждого возлегло ощущение тяжести, заставляющего сгорбиться. Из глубин блуждающей вокруг тьмы смотрело нечто, желающее дотянуть острые ветви деревьев до доспехов. Вокруг ничего не тянуло свои лапы к ним, но они знали – агония оживила мирно спящий мир. И Хосок страшился узнать – что могло принести боль природе, прежде любящей каждое живое существо на себе? Или… кто? От последнего предположения по спине прошлись мурашки.              Новоиспеченный правитель, норовя не беспокоить ноющую рану природы, пробирался с воинами как можно тише, смешиваясь с рокотом боли, погрузившей мир в хаос. Чем ближе становились ворота города, тем менее живым казалась некогда процветающая империя, от которой жизнь ощущалась за долгие протяженные единицы земли. Она была во всём – растущих цветах, бегающих по веткам белкам, охотящимся волкам и лисам, шуршании листьев сосен, дубов и редких ив, разросшихся около водоёмов, с плавающими в них цветастыми рыбами.              Теперь не осталось ничего. Лишь пустота, смерть, и гниющие заживо небеса, покрывшие весь небесный купол столицы.              И страшно обнаружить среди умирающей империи любимого, ставшего жертвой павшей под натиском природы Империи. Если только не он сам стал причиной этого.              Главные ворота в город более не охранялись. И сквозь них свободно пролетал вой ветра и опавшие листья. Меж плитами струились маленькие реки небесных слез, образовывая где-то лужи. Около домов вдоль улицы мелькали тени людей, но даже живые перестали казаться таковыми – стеклянные глаза выдавали лишь оболочки, несшие с собой бремя бессмысленного существования.              Хосок слез с коня и несколько воинов вместе с ним, направились к первой встреченной душе, намекавшей, что хотя бы что-то от прежнего королевства осталось.              – Здравия желаю, сэр! – окликнул того король, но в ответ получил лишь широко раскрытые глаза, да неожиданный побег, с последующим забеганием в одну из хижин и громким хлопком увесистой деревянной двери. Мужчина удивленно нахмурился, пускай отчасти понимал, что плохое предчувствие его не обмануло – действительно этот город настиг кошмар, кой даже самый извращенный разум придумать не в силах. Ноющее внутри чувство тревоги нарастало, не давая покоя, и лишь ускоряя и без того резвый шаг чужеземца, пока то и вовсе не перешло на бег – и даже выкрики солдат чуть позади не останавливали. Он и сам наверняка не сказал бы, почему не сел на лошадь.              Ноги несли его вперед, будто не он, а само сердце отдавало приказы. Проносился мимо пустующих переулков, с качающимися вперед-назад жителями, да шепчущими что-то себе под нос, напоминающее всевозможные молитвы. Где-то слышался громкий плач детей и женщин, маленькие таверны казались покинутыми, будто в спешке ушедшие хозяева не успели их закрыть, но казалось то совершенно бессмысленным – никто и не пытался что-то красть. Каждый встречный пребывал словно в трансе и ужасе после пережитого, но чего именно – никто ответа дать не осмеливался.              С каждым метром он всё приближался к вратам замка, и уже издалека виднелись лишь их ошметки – кто-то явно не сильно церемонился о сохранности внешнего вида столицы. Рядом валялись бездыханные тела стражи, и пускай выглядели они подобно иссохшим трупам, чью кровь высосали форвалаки, Чон прекрасно знал – смерть их не от животного была.              В воздухе пестрел такой странный, но до щемления в груди знакомый аромат. Напоминал смесь ладана, сирени и непривычного добавления – пепла, но в разы более сильный, вызывающий болезненную мигрень. Слышался он во все разы, когда в прошлом принц позволял себе нарушить законы, забыть о ненависти, накрыв вуалью часть личности, чьё лицо пестрело среди горожан своей страны, помогала путникам и во всём потакала отцу, и выпускал наружу истинную, не бремененую тягостным титулом наследника, с нежностью касающуюся лицо врага отца и своего возлюбленного. И от того лишь тревожнее становилось, когда у входа в цитадель встретилось знакомое лицо – Ким Чонгук, офицер стражи и один из тех, кто знал и помогал Мину с Чоном встретиться без посторонних глаз.              – Приветствую, ваше Величество. – подбежав и наспех поклонившись, стараясь отдышаться, наверняка стараясь прибежать вовремя, тот продолжил, – Его Величество Мин ныне находится в своих покоях, под надзором лекарей, я вас сопровожу, а то, что произошло – вам поведает сам король, это его желание.              – Чон, будьте так любезны, ответьте на лишь один мой вопрос – прошлый король Элоса мёртв...? – последнее слово, пускай и произнеслось гораздо тише, но было наполнено нескрываемой надеждой, которую лишь осталось подтвердить.              И офицер подарил подтверждение безмолвным кивком, заставляя всё внутри сотню раз перевернуться, прежде чем до разума дошёл смысл данного действия. Но радость от услышанной новости не смогла перекрыть нарастающий страх, выступивший нервным вздохом и мелко трясущимися руками – его Хризолит сейчас окружали лекари. И причиной тому могла быть лишь легкая вымотанность, либо то, чего ему не хотелось даже представлять – страшился, как бы все самые глубокие ужасы фантазий не стали жестокой реальностью.              Легкая улыбка от новости сменилась нахмуренным бровями и стальным голосом:       – Ведите меня к Мину. Живо.              ***              В коридорах дворца бегали слуги, стража и дворецкие, последние из которых давали указания остальным, куда тащить бесчисленные мешки, некоторые из которых даже троим было тяжестью нести. Хосоку не приходилось даже гадать, что в них было. Пускай вокруг всё было чисто, без единого следа крови и боя, пред взором проносились ужасы прошедших дней – не нужно было действительно застать это, чтобы знать, как всё произошло.              Но не удалось ему всё детально разглядеть, когда офицер стражи уже сторожил вход в спальню. Стоило ему подойти, как высокая двустворная дверь, украшенная филенкой, с трудностью поддалась, раздаваясь гулким эхом по длинному коридору. И было смело называть Хосока трусливым, когда тот прикрыл глаза, боясь увидеть сцену из собственных кошмаров, когда его возлюбленный лежал на ложе, и чьё теплое дыхание было почти призрачным.              И вот, скачущие над новоиспеченным королём лекари, расступились, удивленно вскинув брови от представшего пред ним, застыв на пару мгновений, прежде чем склонили головы. Никому и в разум бы не пришло представить картину, в которой сын всеми известного врага оказался здесь, в стенах покоев, столь сильно защищенные от проникновения недругов. Но каждый не осмелился и слова выдать – был ли тому страх, или помешательство, стало неважно. Все осознали точно – с этого дня, не только глава государства изменилась. И только королева, в попытке слабо улыбнуться, не выказывала и малейшего удивления. Она и летающая рядом Аделин знали больше, чем все в этой комнате.              Шаг за шагом король вражеской империи приближался к постели, не решаясь поднять взор на любимого, и лишь присев рядом, ощутив, как матрас промялся под весом тела, карие глаза оглядели парня, чей затуманенный взгляд пристально наблюдал за гостем.              В мгновение сердце сжалось – расфокусированный взгляд, пытающийся найти точку опоры в родном силуэте, не мог заметить, как глаза напротив неспешно застилает пелена слез. И без того бледная кожа приобрела болезненный синий оттенок, и на фоне бессчётного золота замка, Мин казался призраком, готовящийся раствориться в полуденном свете скрытого за тучами солнца. Было ли то чоновым воображением, но казалось, тот даже исхудал – выступившие наружу скулы и тонкие запястье стали лишь сильнее обтягивать кожей кости.              – Госпожа Мин… – лишь удалось Хосоку выдавить из себя, посмотрев на мать возлюбленного, да мотнув головой в сторону лекарей. И та, без слов осознав просьбу мужчины, отдала приказ покинуть покои абсолютно каждому, оставив двух юношей, так долго тоскующих по друг другу, наедине.              Юнги и головой не шевельнул – сил не было даже на то, чтобы руку поднять. Словно из него высосали каждый грамм магической силы, некогда питавшей сильный организм, которому никакая болезнь не была помехой. Яркий сад, стоящий на самом пике своего цветения, ушел из сезона весны, перейдя к промозглой и убийственной зиме.              Стоило Мину лишь попытаться поднять руку, как тут же был прижат к теплому телу, услышав сердцебиение желанное. Ему не надо было говорить, просить о чем-то, пусть только двинется, взгляд бросит – Хосок выполнит всё. Только пусть его не покидает.              – Прости меня, Хризолит, прости, прошу, прости, прости, прости… – как молитву повторял Чон, почти неслышимо шепча и зарываясь руками в некогда шелковистые волосы, но ныне потерявшие тот блеск жизни, видимый в свете ночных лучей. Он видел, что происходило с его смыслом жизни, но не решался даже пронестись тем мыслям в голове, которые упрямо крутились вокруг него, норовя забежать в черепную коробку, прокрасться под сердце, и зародить в глубине отравляющие душу страхи.              Стало радостью ощутить на своей спине холодную ладонь, медленно оглаживающую, так же нежно и ласково, как прежде.              – Король сердца моего…              По телу пронеслись мурашки, щекочущие чувства и воспоминания. Сколько он не слышал этого обращения? Хосок сам не мог сказать – казалось, что долгие столетия в его сердце было лишь эхо тех слов, что некогда поселились и успокаивали каждую ночь. Страшно стало от осознания потери того, как именно звучал голос любимого, и наконец ему удалось вновь услыхать его – такой же низковатый, лишь рядом с ним отдающий мурчащими нотками, как кот рядом со своим хозяином после долгой разлуки.              Чон застыл, подобно статуе, совершенно не двигаясь, лишь отдавая всё свое внимание мягким прикосновениям и ожиданию очередных слов. В покоях царила тишина, лишь приоткрытый балкон впускал в стены замка звук идущего издали дождя, вот-вот, и настигающего столицу.              – Только пообещай, что не отвернешься от меня, как только я всё расскажу… – сколько сил ему требовалось чтобы сказать – трудно даже Хосоку осознать. Чувство собственной беспомощности и слабости злило нового короля, заставляло взорваться от отчаяния, ведь буквально несколько дней назад он мог всю страну разрушить, оставив огромное пепелище. А теперь, даже притянуть к себе стакан воды стало непосильной задачей. Раздался неожиданный громкий кашель, заставивший вздрогнуть Чона.              – Обещаю… – внутри задвигалось ощущение того, что следующие слова возлюбленного заставят содрогнуться, ощущая недостаток кислорода от перехваченного дыхания.              И неспешно, замолкая на мгновения на каждом третьем слове, тот рассказал о пережитом ужасе – как решился свергнуть отца, убить собственных братьев, заручившись поддержкой лишь одного человека – матушки, очень долго пытающейся отговорить ныне единственного сына от второго действия. Уехав далеко за пределы столицы, затерявшись среди бескрайних лесов и полей, взращивал в себе силу, тренируясь, слушая наказы Аделин по наиболее аккуратному расходу энергии – пускай та и была существом иного толка, суть растраты магии почти везде одинакова. Говорила, что опасно за один раз истратить все свои силы, не рассчитать высоту возможностей, а там и до смерти недалеко. Но Юнги остался дураком, обуреваемый злобой и местью, забыл вовсе об угрозе, отдав всё на поражение армии империи, да так, чтобы в последние мгновения жизни единственное, о чем все молились – поскорее умереть. А ныне оказался здесь, невидимыми цепями прикованный к постели.              Юнги пытался поднять голову, увидеть лицо напротив, желая постараться прочесть то, что было на лице. Блуждал ли там страх, боль, отвращение или лишь отчаяние? Но стоило попытке оттолкнуться от чужой груди произойти, как тут же была остановлена более сильными, но по-прежнему аккуратными объятиями – будто в руках Хосока хранился не человек, а настоящий хрусталь, столь хрупкий и тонкий.              – Отныне ты видишь во мне монстра, не так ли...? – почти неслышимый шепот, где-то на грани с усталостью и страхом услышать ответ на него, но желающий, чтобы услышал его только тот, кому он был адресован.              Тишина казалась давящей. Она оседала на плечи, заставляя скрючиться от ноющей боли под ребрами. Только бы хоть чуть-чуть унять, выпустить из оков, снять давление. Юнги прижал нижнюю часть тела ближе, наверняка желая опутать собой Чона – а вдруг захочет сбежать? – но лишь смог несильно коснуться коленями того. Не прошло и секунды, как Хосок ловким движением рук придвинул и ноги Юнги к себе, будто перед ним лежал не новый король империи Элос, а маленький ребенок, у которого что-то болело.              – Как бы я не относился к таким методам, мой Хризолит, последнее, что сделаю – это начну видеть в тебе чудовище. – раздался такой же тихий шепот, будто его владелец боялся, как бы никто не подслушивал их разговор. Слишком откровенно, чтобы быть услышанным другими. Слишком опасно, ведь может быть использовано против них.              Всхлип. Еще один. За ним посыпались бесчисленные всхлипывания, попытки сильнее схватиться за одежду, словно страх, что Хосок в любой момент развеется, и всё произошедшее окажется лишь предсмертным бредом. Попытки успокоить не увенчались успехом, и были тому причиной вовсе не неумение Чона. Совершенно нет. И он понял, почти сразу, что было не так.              Долгие месяцы копить в себе лишь злобу, поражающую подобно страшной хвори каждый миллиметр твоего тела, она текла по венам, с её помощью работали органы, всё твоё существование было лишь ради того, чтобы наконец отомстить. И после свершения мести – исчезало понимание, что ныне делать и как жить. Истратив все силы, Юнги и не подозревал, какие будут последствие, надеясь на счастливое будущее. Но камень в груди давил с каждым мгновением лишь сильнее, отнимая шанс вздохнуть и подняться с места. Это больно. И порой единственное, что может спасти – поток слёз.              В тот день произошла первая ночь, когда они провели её вместе, без попыток скрыться, дрожи от любого неестественного шороха и четко отведенного времени, когда нужно было в очередной раз развернуться, уйти, сделать вид, что вы незнакомцы. Незнакомцы, выучившие каждое движение друг друга наизусть.              В ту ночь у Юнги ничего не болело.              ***              Новость о новом правителе Элос разлетелась с небывалой скоростью, ровно так же, как и информация о соединении двух империй – Элос и Тенеземье заключили мирный договор, отныне став союзниками. Долгие годы бывалые враги стали друзьями, и было это настоящим кошмаром для соседних королевств, вынашивающие план о попытке лишь сильнее сцепить два государства, а ныне потерявшие столь выгодный для них конфликт. Но почти никто не смел и слова сказать, на очередном празднестве в честь окончания долгой холодной войны, лишь двулично улыбаясь правителям.              О новом короле Мине так же потекли не самые лестные слова. Мало кто верил, а те, кто видел – с ужасом ведал о том, насколько ужасна была однодневная война: «Будто сами небеса разверзлись пред могуществом правителя, скрутились, завопили что есть мочи. И лились безостановочные реки слёз, затапливая всё, что встречалось им на пути. Улицы затопило кровью, и любой неугодный был стерт с лица земли, стоило лишь мысли о попытке остановить правителя появиться». Будет ложью, если Юнги скажет, словно ему это не нравилось. Нравилось, пускай конечным результатом являлось вовсе не попытка запугать людей.              За миновавший год он и подумать не мог, сколько всё придется пережить. И грешна попытка скрыть факт помощи Чон Хосока, нередко встающего за его спиной серым кардиналом, нашептывающим на ухо верное решение.              Так было и сейчас – очередной бал в замке Мина, пышные юбки, море заграничного вина, подарков и лживых поздравлений.              – Чон, будет неэтично если мы с вами уйдём на балкон? – шёпот смешался с гулом гостей, танцующих очередной вальс под мелодии умелых музыкантов, приехавших ради этого пиршества с другой страны. – Претит мне всё это. Почему-то перед тем, как свергнуть отца, не подумал я о последствиях своего действия.              – Весьма неэтично. Правитель должен находиться на балу, дабы иметь возможность познакомиться с каждым важным гостем, иначе такое поведение могут счесть за неуважение. – прикрывая рот рукой, Хосок немного наклонился, стараясь скрыть свои уста от любопытных глаз. Мало ли, кто мог за ними наблюдать.              Придерживая в одной руке костыль, другой Мин неспешно попивал бокал, время от времени делая в ней воронку одним легким движением кисти – на неё явно было смотреть интереснее, чем на танцующих мазурку людей. После сражения прошло не мало времени, а по ощущениям, Юнги лишь вчера встал с постели, найдя скопившиеся после многонедельного лежания в постели силы. Голова гудела, глаза щурились от яркого света, а попытки прикрыть уши быстро заканчивались очередным подошедшим герцогом с его женой.              – Ваше императорское Величество и Ваше Высочество, позвольте вам представить герцога Зальцгарда Эммануэля де Кроя и его прекрасную дочь – леди Амалия Луиза де Крой, – неожиданно оказавшийся рядом с правителями дворецкий представил очередных гостей, приехавших – на удивление Мина – из достаточно далёкой страны, уже давно пытающейся завести с ним дружеские отношения.              – Очень приятно познакомиться, ваше королевское Величество, – голос герцога соответствовал его внешнему виду – довольного жизнью человека, низковатого и достаточно плотного телосложения, с зализанными назад волосами, блестящими от этилового спирта.              Одарив гостя сдержанной улыбкой, Мин протянул руку герцогу, а затем его дочери, стараясь побыстрее закончить сие действие – с бокалом в руке и попыткой удержать трость было несколько неудобно. А вот Чон в свою очередь с очень милой улыбкой пожал тому ладонь, не забыв заодно подарить девушке поцелуй руки. Внутри правителя Элоса на мгновение вспыхнуло недовольство, быстро скрывшееся за усиленной хваткой трости и натянутой улыбкой, с мимолетными взглядами на возлюбленного.              – Наши чувства взаимны, герцог де Крой. Нравится ли вам бал, который мы устроили? – пытаясь вернуть свой взор на гостей, Мин незаметно, словно ненарочито, толкнул Хосока в плечо, возвращая на лицо сдержанную улыбку.              – Ваше Величество, праздник выше любых похвал. С детства слышала о том, что ваша империя – умеет создавать такие пиршества, что ни в каких мечтах не смели грезить. И мечтала попасть, наконец исполнив свою мечту спустя столько времени. – отозвалась девушка, немного прикрывая склонившуюся голову белым веером, тихо хихикая, да мелко помахивая. На этот раз уже Чон с трудом удержал на лице слабую ухмылку, сжимая ладони в кулаки.              – Мне очень льстит слышать такие благие слова от столь прекрасной леди.              Не смотря на отвлеченный разговор, чувство липкости неприятно облепило впечатлительное сердце короля торжества, посему не смог отделаться от чувства облегченности после окончания разговора. Очевидно, герцог норовил впутать свою дочь в сети брака, выискивая подходящую партию здесь, попытав удачу охмурить даже императора. Жаль только, что не было у неё и малейшего шанса, пускай красоты та не была лишена.              Сколько в этих балах было лжи, попыток найти для себя выгоду и никакого места для искренности, которая порой так и желала вылезти наружу. Высшие чины желали залезть в очередные политические связи, укрепить возможности для себя, совсем забывая о любых моральных принципах. Ведь неважно, какие действия совершаются за спиной, когда статус всегда мог сделать тебя сладострастным желанием в умах других. За год правления Юнги понял это, и любые этические установки дали с громким треском разлом, пробирающийся всё глубже в сердце. Маленький Мин внутри него всю жизнь кричал «стану королем, и буду самым честным и добрым!», а взрослый ныне лишь смотрел на него, да незаметно посмеивался, закрывая рот ладонью.              Бал закончился таким же погруженным в собственные мысли мгновением, когда взгляд цеплялся за уходящие макушки людей, скрывающихся за парадными дверьми. Попытки выцепить нечто знакомое, родное, не прекращались. Среди высоких темноволосых мужчин, казалось, на мгновение мог показаться силуэт двух молодых парней, чьи курносые носы заметно отличаются на фоне привычных «идеальных» ровных очертаний, а высокий рост выделял на фоне знати.              И когда последние остатки гостей почти рассосались, лишь один из них остался, став уже и не гостем вовсе – скорее негласным членом его семьи. Широкая ладонь легла на плечо, слабо массируя, пытаясь разогнать ноющую боль по венам – знал ведь, что на костылях передвигаться по-прежнему оставалось трудно.              – Вновь пытался увидеть своих братьев? – не слышалось в голове сожаления – Мин ненавидел жалость – лишь понимание, приправленное грустью от понимания, ведь Чон в юношестве сам потерпел смерть младшего брата, скосившего неизвестная хворь. Формальность более была ни к чему – во всём замке лишь слуги, чьим словам никто не поверит, а королева давно знала о связи.              – Мой разум по-прежнему не может забыть их лиц, искаженных в гримасе агонии и ужаса, – плечи заметно поникли. Наверняка, даже самому себе было тяжело подобное признать – он стал палачом собственных братьев, пускай и не любящих его, но по-прежнему остававшимися любимцами народа империи, добрыми людьми, еще не порабощенными алчностью жестокой власти. – Неужели это – цена власти...?              – Пойдем в покои, тебе стоит отдохнуть после бала. Попросить кухарку приготовить настой от мигрени? – прижимая того ближе, уже без страха лишних глаз, завёл он любимого под руку обратно в замок, слыша громкий гул от закрывшегося за ними входа. И пускай Мин никогда не признается, ему нравилось чувствовать, как король Тенеземья брал его на руки, уверенным шагом помогая преодолеть расстояние до столь желанной постели.              – Буду безмерно тебе благодарен. От этих балов и вечных политических забот только голова сильнее устаёт. – «и безмерно благодарен за то, что ты делаешь ради меня» пронеслось в голове, но так и не было произнесено в слух. Только слабо поднятый уголок губ свидетельствовал об этом, а Хосок и не возражал – лишь одарил такой же нежной улыбкой, желая облегчить мучения своего Хризолита, так и не оправляющегося полностью, как ожидалось, после значительной потери магической силы.              ***              Стоящий в воздухе аромат палочек, привезенных от послов империи Дзюрейно, умело снимал чувство напряжение, даря сладковатый запах, оседающий на легких. Свечи неспешно догорали, окрашивая спальню в полумрак. Прежние золотые детали исчезли по настоянию нового короля, отныне даря взору шанс насладиться сочетанием легкого голубого оттенка, окаймлённого тонкими узорами из серебра. Утонченно и статно, точно их хозяин. Раскрытая дверь балкона пускала слабый ветерок, колышущий волосы юноши, сидящего на постели, безмолвно глядящего в удаляющийся горизонт, почти истративший оттенки закатной зари.              И стараясь не испугать задумчивого короля, в постель аккуратно пристроился Чон, прижимаясь к спине Хризолита. Но тот и не шелохнулся, так и прижимая к груди колени, насколько позволяли ему его силы.              – Правильно ли я поступил, убив собственных братьев...? А если бы сослал их в Весенний дворец, около моря, приставил охрану? Может был шанс всё изменить? – ели различимый с тишиной раздался шепот, обуреваемый ветрами, желающими дать ответ на повисший в воздухе вопрос.              – Ты не хотел устроить междоусобицу, и в этом действии поступил как король, желающий лучшего для своего государства. Оставь братьев в живых, мало что изменилось ныне – только народ стал бы пытаться сплотиться в группы, дабы отомстить за сверженного короля, и посадить на трон их. И от того неспокойная ситуация в империи, а там и попытки с ними разобраться, которые при твоем состоянии не увенчались бы успехом. Всегда будут чужие сторонники среди верхушек, пускай в лицо мало кто осмелится об этом сказать. – раздался ответ, блуждающий где-то на подкорке у Мина, и теперь приобрётший форму слов в устах родного. Руки Чона окольцевали плечи, прижимая к себе, успев устроиться за спиной Юна. – Пускай у меня была ситуация немного иная, когда я сел на престол, мне принесли доказательства о государственной измене одного из командиров войск, с которым я практически всё детство провел. Он практически заменил мне отца, но мне, как правителю, пришлось отдать приказ о его казни. И по сей день, спустя минувшие два года, думаю о том, стоило ли, позже приходя к ответу «Да, не просто стоило, а нужно было», так как он был причастен к смерти моего отца, отравляя того день за днем, и пускай был верен мне подобно псу, более не мог я с тем доверием относиться. А вдруг, и меня отравил бы, посадив на престол брата?              На попытку осознать сказанное, Юнги потребовалось время, пока за окном солнце уже ушло на покой, накрывая небо звездным полотном. Хосок не просил ответа, даже не ждал, лишь давал бушующим внутри юноши сомнениям поутихнуть, и пускай ему нужно будет долгие часы, а то и всю ночь, просидеть за наблюдением и анализом – он просидит с ним, не отпустит, не оставит наедине, не даст прошлому с головой захлестнуть его, тьмой накрывая и так непростое существование своего негласного мужа. Будет щитом, когда всё вокруг наставляло копья, пытаясь проткнуть его и добраться до Мина.              Мин спас его от войны, а Чон спасал его от демонов, настигающих глубокой ночью.              Сквозь тонкий хлопок, вдоль спины, прямиком наверх, потянулись неспешные поцелуи. И пускай Мин не подавал и малейшего звука, заметно тающие под ладонями мышцы отзывались наслаждением от теплых прикосновений. Из головы почти выскользнули любые мысли, вызволяя из оков колких воспоминаний, и наполняясь чувством душевного бриза, столь редким ныне ночным гостем.              Недоверие, озлобленность, одиночество – всё стало почвой для растущих изнутри шипов, колющих каждого, кто смел прикоснуться. А он словно с самого начала, подобно околдованному удачей принцу, ловко обходил каждый шип, приблизившись так близко к стеблю, как никто другой не мог себе вообразить. Смог смягчить углы, выпустить наружу человека, желающего любви и близости. Словно смастерил ключ к замку, чьи затейливые зубцы были сложны для любой на свете отмычки, и лишь истинный знаток мог туда добраться.              Когда-то шум настигающего столицу грома становился предвестником бессонной ночи, погруженной в темные глубины бесчисленных мыслей, страхов, предчувствий и вопросов, столь желающих получить ответ. Он провел так бесчисленные года, заточенный в клетку, подаренной ему отцом по праву рождения как самый младший наследник. И никто не силился ему ответить, только завывающий ветер блуждал вокруг, внимательно выслушивая. Стал на долгие годы слушателем, молчаливо восседающим то где-то в углу комнаты, то под потолком, а иногда присев рядом, будто в знак присутствия окропляя каплями дождя из открытой двери на балкон.              Ныне ночной гром стал лишь волшебной колыбельной, покрывающей и без того задумчивую голову поволокой покоя и истинной тишины. Если раньше сердце облепляло отвратительная липкая тоска с давящей болью, когда хотелось поскорее закрыть глаза, да уснуть на долгие часы, как можно дольше – сейчас же хотелось растянуть часы мрака на больший промежуток, заполнить им каждую секунду дня, позабыв о королевских обязанностях.              Хосок не просто его возлюбленный, товарищ, король королевства, с которым заключил мирный договор и появляется на публике вместе. Он стал частичкой души, которую теперь не убрать. Сплелась та с шипастыми стебельками миновой души, вросла, стала единым целым, и единственный шанс убрать – с болью отрезать, оставив на месте незаживающий шрам.              – Став королём, ты начнешь совершать действия, которые станут для тебя вечным тяготеющим воспоминанием. И единственно верное решение – постараться с этим жить, не анализируя другие варианты решения. Ты поступил правильно для собственного блага и счастья государства.              Мин помолчал, окинув взглядом спальню, наполненной непозволительной близостью, без какого-либо отзвука вульгарности. Теперь спальня не казалась обжитой комнатой тюремного заключения.              – Раньше моим голосом разумом был я, пытающийся анализировать каждое действие холодной головой. И знаешь… – Юнги повернул голову в сторону, но по-прежнему не разворачиваясь к любимому. Даже так стало ощутимо, как пристальный взгляд блуждает по аккуратному профилю лица, с трепетом рассматривая каждый дрогнувший на лице мускул. И он знал – в этих глазах была заключена гораздо большая любовь, чем выражена мужчиной в действиях и словах.              Они оба знали – внутри них ласково блуждают те чувства, которые привыкли рассказываться в книгах, мечтах юных ребят и горящих в их сердцах ярким пламенем. Но их никогда никому не удавалось описать – лишь нечто эфемерное могло сравниться с тем, что ощущалось глубоко в сердцах любящих. Связь, нерушимая даже самой судьбой, когда на другом конце материка ты будешь чувствовать каждый его тяжкий вздох, обиды, боль, счастье. Пустоту. И последнее было слишком уж частым ощущением в последнее время.              – …Было очень тяжело нести в себе бремя одновременно и обычного юноши с чувствами, который нуждался в чьем-то совете, и взрослого, который этому же юноше говорит, смотря на ситуацию трезвым взглядом. – протяжный вздох, сопровождающийся прикрытыми глазами, повествовал о тяжести воспоминаний. – Казалось, что внутри две армии, которые борются, и ранят изнутри. Это было больно. И тяжело.              Чон не спешил прерывать монолог, внимая каждому слову, произнесенному изо рта желанного человека, чья душа навсегда останется с ним. И даже в мгновения тишины, блестящие глаза говорили сами за себя – Юнги искал в себе силы продолжить делиться тем, что так долго таилось внутри.              – И я даже не мог допустить мысли, что когда-то дам волю чувствам, без попыток мыслить на холодную голову. – взгляд каре-зелёных глаз устремился назад, выцепляя в освещенной ночными лучами спальне, отблески родного взора. – Ты смог унять чувство тяжести в моей груди, и теперь ночи не кажутся такими уж обремененными лишними размышлениями. Смог моим эмоциям, подавленным внутри, выйти и обрести купол, не дающий им захлестнуть всё вокруг. И выпустил наружу ту часть меня, что казалась прежде чем-то мне неестественным. Не знаю, хорошо ли такое поведение, но мне так хочется отблагодарить тебя за это.              – Благодарят за то, что делается не по собственному желанию, Хризолит. А я это делал лишь потому, что люблю, и хочу от всего мира укрыть тебя, да каждый день видеть твою счастливую улыбку, которую так редко могу узреть. Была бы моя воля – никуда не отпускал тебя, и позволял лишь рядом лежать, прижимаясь поближе, только бы не замечать, как много муки ты успеваешь пережить за день.              – А я бы растянул ночные часы наших разговоров, только бы утро не наступало. – тихий голос, измученный вечной борьбой тела с попыткой продержаться очередной день, казался Чону нежной колыбелью, напеваемой матерью, под которую только и хотелось спать. Он всегда погружал Хосока в сладкую дрему. Так же, как и сейчас:              – Твой спокойный голос имеет волшебную способность успокаивать, помнишь об этом? – почти пробубнил мужчина, прижимаясь к исхудавшей спине, ощутимо покрывшейся мурашками и немного двинувшейся от бесшумного смеха. И уже было вот-вот прикрыл глаза, желая зевнуть, как чужие холодные руки касаются широких плеч, и с мягкой напористостью прижимают к мягким простыням.              Белоснежное лицо освещали лунные лучи, окропляя незаметным сиянием, видимым лишь на уровне чувств. Темные глаза, глубокими ночами казавшиеся совсем черными, слабо искрились огоньком, который за время их совместной жизни стал как никогда узнаваемым среди других взглядов возлюбленного.              Чон слабо улыбается, удобно устраивая голову на шелковой подушке, не отрывая пристального взора от любимого, столь подходяще устроившегося на нём, неспешно касаясь оголенных бедер, чувствуя под пальцами нежный бархат кожи. Прошло достаточно времени, чтобы привыкнуть к мысли – теперь он может касаться каждого сантиметра, любоваться, целовать, не боясь, что их застанут. Но прежний трепет, как в ту первую ночь, когда было дозволено ощутить всю теплоту родного тела, его никогда не оставит. Столь сильный и неумолимый, играющий с сердцебиением, пока пальцы смущенно касаются грудной клетки. Это немыслимо. Невероятно. И заставляет вечно, словно в первый раз, переживать кульбит эмоций, заставляющих лишь с наслаждением вздохнуть – после него будет идти сладкая нега расслабления и покоя.              Молчание затягивается. Только сладкая улыбка на лице напротив выдает удовлетворение от происходящего. Ему всегда нравилась тишина, проведенная рядом с Чоном. Она никогда не была гнетущей, как встречала его, будучи в одиночестве. Тихий треск свечи с ним не казался треском собственного сердца, порабощенного страшными мыслями и морем мучений. Он напоминал возгорающийся огонек чувств, теплящийся глубоко внутри и обретший отголосок в этом мире, казавшемся таким бесчувственным и холодным.              Мин приспустился, потянулся к родным губам, только бы соединить два силуэт в один, неотделимый друг от друга. Играющий нотками нежности, подобно весенним лепесткам орхидей в королевском саду.              Ладони в ответ коснулись бархатной кожи лица напротив, ощущая мягкость подушечками больших пальцев, пока те её оглаживали. Юнги ощущал, как от сжатия на бедрах плечи покрываются мурашками. Всё внутри натянулось, сжимая низ живота в приятном тепле.              Хосок приподнялся, не разрывая поцелуя, блуждая рукой по нежному бедру, проникая глубже под королевскую сорочку, ныне казавшейся столь ненужной вещицей. Поплелся дальше, нырнув к пояснице, несильно надавливая, заставляя возлюбленного выпрямиться, пока сам немного приподнялся, не желая разрывать соединение двух душ, сплетенных незримыми нитями, доступные лишь для избранного взора. Им редко доводилось услышать друг от друга слова о любви – все было очевидно по одним только мягким, осторожным прикосновениям, мимолетным взглядам и уложенной на плечо голове. Они не говорили лишь потому, что каждое их движение кричало об этом, почти что вопило, срывая призрачные связки.              Тихий скрип деревянной кровати раздается под двумя телами, переплетенных в единый силуэт, лишь отдаленно заметный под светом луны, благоговейно наблюдающей за возлюбленными. Будто охраняет от возможных напастей, скрывая под покровом ночи всплеск безразмерной нежности, страсти и желания соединиться в единое целое, неотделимое, каким они всегда будут являться для других.              В такие моменты им казалось, что нет никого и ничего – лишь убаюкивающий шелест высоких деревьев, гул моря вдалеке, горячие прикосновения и прерывистое дыхание. Весь мир становился лишь аккомпанементом под мелодию чувства, гораздо более глубокого, чем простая любовь. Чего-то, тянущегося через года и столетия, тонкой нитью, пронизывающей каждую их жизнь, в каждой из которых им суждено воссоединиться. И пускай не в каждой они наверняка счастливы, но есть лишь истина – их чувства бессмертны. В любых воплощениях, в каждом вздохе, в каждом движении.              Эта связь никогда не умирает. И остается в веках, запечатленная на полотнах великих художников. Её описывают в книгах писатели. Её желают ощутить люди. Но почти никому не будет уготована такая сласть, и будут те счастливчиками, кто смогут вкусить плод нерушимой связи, сотканной на полотне руками самой Вселенной.              В играющем отражении тлеющей свечи в карих глазах читалось всё, что не удастся донести людям. То, что так желанно запечатлеть, изобразить, ощутить. Эти ощущения всегда останутся для мира неизвестным языком. Затерянным среди пустыни жизни, она будет пронизывать каждый сантиметр почвы. Но никогда описанным. И даже если обретет оно оболочку, глаза людей лишь ослепнут, не в силах быть ими осознанным.              И даже если в остальных мирах им не суждено было вместе состариться, если не уготовано встречать по утрам рассветы, если обстоятельства и устои оказались сильнее, именно эта вселенная подарила им шанс быть счастливыми.              Даже если счастье будет недолгим, мимолетным видением, позже настигающее их лишь во снах, именно сейчас, в нынешнее мгновение, они вместе. И могут просыпаться по утрам вместе, касаясь бархатной кожи сладострастных губ.