Элегия Затворников

Я пережил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты;

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты...

      Слава никогда не думал, что ему придëтся прятаться от студентов, но сейчас, прижимаясь к прохладной колонне посреди холла и ловя на себе любопытные взгляды, он более чем поверил в реальность этого события.       Уже второй день при виде старосты своей группы Гитман нырял в любой закоулок, лишь бы та снова не остановила его на "5 минуточек". Как оказалось, Поля не то, чтобы чуть-чуть приукрасила информацию о группе, она ему откровенно наврала. Ну или же многое забыла упомянуть, что вряд-ли. Это сборище студентов было настоящей сектой рецидивистов с полным отсутствием понимания морали. И это он понял всего за один день. Послушав рассказы коллег и, Боже мой, старосты, Гитман был готов сдать каждого в психдиспансер. Хотя не был уверен, что некоторые из них не состояли на учëте там.       Например, в группе был парень, который на первом курсе каким-то боком смог сделать копию ключа от кабинета ректора и целый год бегал туда ради того, чтобы немного передвигать вещи. Когда его поймали, он обосновал своë поведение простым научным интересом: мол, как бы поменялся университет, если бы им заправлял сумасшедший ректор? Какой вздор. Единственное, что напрягло Славу в этой истории, это то, что этого экспериментатора не отчислили. Кажись, ему удалось свести ректора с ума.       Были ещë те самые близняшки - Лана и Дана, что на втором курсе залили перцовым баллончиком преподавателя литературоведения. И вроде бы не такая уж и интересная ситуация, но это произошло в подпольном казино. А на следующий день тот принимал у них экзамен. И, что странно, сдали девочки на отлично. Эта история смущала Гитмана с каждой стороны.       И это было началом огромного пласта сплетен, что он собрал на кафедре за чашкой кофе. Даже не дослушав их до конца, Слава захотел оспорить необходимость наличия физики в программе педагогов, чтобы уж наверняка оградить себя от этих бесов. Хотя и факт необходимости нахождения с ними под одной крышей пугал. А также того, что от одной только старосты ему приходилось прятаться. Что же будет на сессии... — Вячеслав Сергеевич!       Гитман выполз из задумчивости и повернул голову. Перед ним, хлопая своими оленьими глазками, стояла Лиза Сафина. В руках она держала вибрирующий телефон. — Что ещë, Сафина? — устало произнëс он. — Давай только быстрее, у меня времени мало. — Сейчас же большой перерыв. — Верно, и за него мне нужно успеть добежать до кофейни. — Это могу сделать я, если... — начала Сафина, но Слава остановил еë поднятой рукой. — Не нужно. Я хотел сам. «Голову проветрить от вас, кретинов, надо » - чуть не сказал Слава, но сдержался. — Ладно, слушайте, — Лиза полезла в свою сумку. Гитман нетерпеливо застучал ногой. — Шарапов и Некрасова хотят поехать домой до конца сессии и нам нужно ваше разрешение на то, чтобы им дали возможность сдать экзамены досрочно. — Отлично, что-то подписать нужно? — Вот их заявления, — она протянула два исписанных листка. — Нужна ваша подпись, подпись декана и разрешения преподавателей.       Слава вздохнул громче, чем хотел. Ну что за головная боль... — Хорошо, разберусь, — он выхватил заявления и развернулся. — Приятного аппетита.       Гитман направился прочь. Настроение было ещë хуже, чем обычно. Радовало лишь то, что Лада сегодня пропустила школу из-за мероприятия волонтëрского движения, в котором состояла, и с самого утра интриговала его своим планом приготовить ужин. Значит, хотя бы вечером он сможет расслабиться. — Стойте! — догнала его староста. — Сафина, ты отпустишь меня сегодня на обед или нет? — устало проговорил он. — Да, но только это же не всë, — она кивнула на заявления у него в руке. — Нам нужно с днëм вуза разобраться. — Господи... — возвëл глаза к потолку Славу.       В этот момент Сафина что-то прошипела, Гитман вернул внимание ей, затем проследил за взглядом и, не скрывая раздражения, сжал челюсть. За его плечом стоял Свиридов с двумя стаканчиками кофе в подставке. Выглядел он так же, как и позавчера: нагло, немного потрëпано и так, будто бы Гитмана рядом не было.       Об этом свидетельствовал его равнодушный взгляд, скользнувший по лицу преподавателя. Впрочем, он ответил ему тем же. — Кась, пошли в столовую, я из дома лазанью притащил, — сказал он, кивая на столовую.       "Кася" распахнула глаза и кивнула на Славу. Тот вновь посмотрел на него и выгнул бровь в немом вопросе, который через минуту озвучил: — И что? — Не стой над душой, Свиридов. И без тебя дел хватает, — сказал Гитман и вновь повернулся к Лизе. — Так что там с днëм вуза? Когда он? — Свой план по унижению не успеваете выполнить?       Слава вновь повернулся к юноше. — Что, прости? — Вы слышали. Я не попугай, — Даня сделал глоток кофе через трубочку и повернулся к Лизе. Та стояла окаменев. — Давай, короче, быстрее, а то там мест почти не осталось. Нам после пар ещë на почту нужно заскочить, помнишь? — Да-да, — закивала она. — О, я тебе ещë кое-что о Лерке хотел сказать... — беспечно продолжил он, но, услышав кашель Гитмана, замолчал. Причëм с таким видом, будто бы его заткнули на научной конференции. — Давайте вы о Лерке потом пощебечете? Я тоже есть хочу.       Даня усмехнулся. — Душами студентов не сыты? — Нет, только твоими выкрутасами, — с напором ответил он. Искорки прежнего раздражения начали мелькать перед его взором. — Или ты со всеми преподавателями так себя ведëшь? — Нет, только с теми, которые мне нравятся, — подмигнул Даня.       Слава подавился своим недовольством. Староста тыкнула Свиридова пальцем в бок. — Ты что творишь?! — громко шепнула она. — Вершу историю, — в тон ответил он. — Как бы отчисление не стало последней строчкой в твоей истории. — Драма – это интересно. — Даня! — Свиридов, — опомнился от шутки Гитман. Это было слишком неожиданно, — у меня слов нет. Ты самый беспардонный студент на моей практике. — Вы надеетесь этим сломить мой настрой? Призвать к совести? Я очень даже горжусь собой, — улыбнулся он. Но очень странно. Без глаз. — Я надеюсь, ты остепенишься. — Очень зря. — Да ты... — Так, что за крики, ребятки? — вдруг послышася женский голос.       Пока они выясняли отношения, сзади подкралась Поля в слишком лëгком для этого времени года зелëном платье. Еë кудрявые волосы были заплетены в высокий пучок, а тонкие прядки обрамляли круглое улыбчивое лицо. Злость влюблëнно уставилась на подругу, отчего перестала грохотать внутри. — Полина Александровна, — вдруг просиял Свиридов, — Здравствуйте! Как ваши дела? Полина хохотнула и легко приобняла юношу. Гитман удивлëнно распахнул глаза.       «Вот так " не переходим на личности ", значит?» — Прекрасно, Данечка. У тебя как?       Свиридов скользнул взглядом по Славе. — Да вот не очень. С новыми преподавателями не могу найти общий язык. —А ты пытался?! — возмутился Гитман. — Да, Слава... То есть, Вячеслав Сергеевич бывает ворчливым, но и ты у меня не ангел, как бы мило не выглядел, — мягко проговорила Поля, заботливо поправляя причëску Дане. — Думаю, всë наладится. Времени на сближение полно. — Я так не думаю, — покачал головой Слава. — Ох, видите? Мне даже шанса не дают... — делано расстроился Свиридов и опустил голову. — Ты совсем охренел? — не выдержал Слава. — Вячеслав Сергеевич! — возмутилась Поля, а потом понизила голос, когда на них обернулась пара студентов. — Будь потише. — Да, а то как-то неподобающе выходит, — съязвил Свиридов. — Даня, не перегибай, — всë также мягко кинула Поля. Слава не понимал этого. Решил так и спросить: — Почему ты с ним так возишься? Разве не видишь, кто тут прав? — Я психолог, а не судья. — И эта должность обязывает быть слепой? — Нет, просто... Я... — начала подбирать слова Полина, но Слава знал еë слишком хорошо, чтобы понять неудачу попытки. Она неловко заулыбалась и похлопала Даня по плечу. — Не хочу вмешиваться в естественный процесс. С вами мы это потом обсудим, а с тобой, — она повернулась к Дане, а затем зачем-то прошептала. — Завтра, в 17:00, помнишь?       Даня кивнул. А Славе не нужен был контекст, чтобы ухмыльнуться про себя. Значит, Свиридов ходит к Поле на консультации. Вот откуда этот "дух товарищества". А возможно и сложный нрав юноши. Надо будет потом у неë спросить. — Полина Александровна, а вы сильно голодная? — спросил Свиридов. — Если честно, не очень. Муж с утра хачапури готовил. Наелась на весь день. — Тогда, может, на перекур? — Ох, Даня, я так никогда не брошу. А это вредно. — У вас такая нервная работа, — почти с сожалением сказал Даня, отходя от Лизы и Славы. — Думаю, ваш организм должен закрывать глаза на это. — Если бы...       Они удалились, даже не попрощавшись. Слава стоял, наблюдал странную лёгкость Дани, привычную лучезарность Поли и не понимал, как такое возможно. Хотя, учитывая харизму его давней подруги, всë было объяснимо. Он не сомневался, что та могла укротить любого строптивого студента. — Вячеслав Сергеевич, день вуза... — почти пропищала староста. Слава и забыл, что она всë ещë стояла рядом. — Сафина, извини, но это мы обсудим потом, — кинул он и уже собирался идти, но демон на плече не дал оставить всë просто так. — И передай кое-что Свиридову. — Что же? — нахмурилась Сафина. На еë лице виднелось искреннее беспокойство. Гитман начал подозревать, что между ребятами что-то есть. — Тему для реферата. Дедлайн - конец недели. — А почему только ему? — Ты тоже хочешь? — Я могу... — Я не сомневался, — Слава достал телефон, ища файл с темами. — Только вот ты, если ненавидишь меня, скрываешь это, а он - нет. — Многие преподаватели наоборот любят, когда им говорят правду, — тихо пролепетала она, затем дëрнулась. — В смысле то, что думают, а не... — Знаю. Правду слышать всегда приятнее, но я готов пожертвовать ей ради сбережëнных нервов. Знаешь ли, я не люблю глупые проблемы в работе, а Даня их создаëт своим поведением. Такое наказывается, — Гитман поднял глаза на внимательно слушающую старосту. — Когда будете меня обсуждать, можешь так и передать. С каждой встречей у него всë меньше шансов на реабилитацию в моих глазах. — С чего вы взяли, что мы будем о вас говорить?       Слава выгнул бровь. — Студенты любят обсуждать злых преподов, — он отложил телефон. — Тема: Применение термолюминесцентной дозиметрии для измерения полей рентгеновского излучения. Ещë раз приятного аппетита.       Слава направился прочь. Пережитый диалог эхом звенел в ушах, наглая ухмылка отпечаталась на сетчатке так же чëтко, как и внезапное еë озарение, после прихода Поли. Разрыхлëнное бешеным галопом мыслей сознание очень странно воспринимало увиденное. Ему не нравилось то, какое внимание он уделял деталям в образе Дани. И то, как остро этот юноша реагировал на все его замечания. Хотя это, было глупо отрицать, выглядело достаточно эффектно. В своë время Слава также хамил учителям, и продолжил бы делать тоже самое в универе, но был слишком эмоционально и физически истощëн для этого.        И он мог бы порадоваться за Свиридова. Раз у него есть силы на хамство, то всë у него хорошо, но это явно было не так. Гитман не мог сказать точно, но этот юноша не выглядел довольным жизнью. Люди, в чью жизнь хоть иногда захаживает счастье, не улыбаются одними губами. Люди, чья душа опустела до эха, в действительности пользуются глазами только для того, чтобы видеть. Это он и видел в Дане. Его эмоции выглядели так, словно он выжимал их из себя. И Слава видел это слишком чëтко для того, кто сам пытался не видеть дальше положеного...       И это начало переходить черту. Он думал не о том. Ему плевать, как тяжела участь этого студента. У него было ради кого думать в нужном направлении, стараться и терпеть. Эти трудности – пустяки перед тем, что могло ожидать его при бездействии. Но за своë хамство Свиридов ответит, и это было только вопросом времени.       Весь день после их ссоры прошëл как обычно. На парах он часто переписывался с Полей по поводу группы. В частности - Дани. Но в итоге их маленькие интернет-стычки смогли привести лишь к паре оправдательных предложений: " Ну да, группа в прошлом чудила, и что? Сейчас же всë хорошо. Живи и радуйся ".       И Гитмана это ни единой буквой не успокаивало.       Когда он возвращался домой, было уже темно. Мигающие фонари его родного двора выступали единственным источником света, словно светлячки, летящие по ночному небу. По дороге в магазин он смотрел на них и то, как их рыжеватый свет ложится на снег. В окружении старой площадки с заледеневшими качелями и горками; пятиэтажного потрескавшегося дома, который будто бы обнял внутренний двор своими кирпичными руками, а также лысых угрожающих деревьев, эта картина смотрелась обычно. Даже жутко. Но Слава был более чем ею доволен. Ему сразу же вспомнились прогулки с бывшими друзьями, когда они мëрзли до самого вечера, лишь бы побольше времени провести вместе. Затем игры с маленькой Ладой, когда они лепили снеговиков и огромные форты. А потом и те противные вечера, когда он выходил в магазин за спичками или любым другим мелким хламом, лишь бы побыть наедине со своими мыслями. Тогда холод ощущался особенно убийственным.       Выполнив поручения дочери в магазине, он наконец-то отправился домой. На лестничной клетке Слава помог своей пожилой соседке с сумками, раз десять напомнил как его зовут, пообещал зайти на чай и ушёл. Марина Игоревна была очень милой старушкой, поэтому Гитман как никогда радовался еë деменции. Помнила бы она некоторые его поступки, не стала бы угощать печеньем и сидеть с маленькой Ладой.       Дома его встретил грозный лай Вольтера. Белый питбуль был отъядлым защитником дома, но, только увидев на пороге Славу, тут же потерял всю свою статность. От лая проснулся спящий на тумбочке кот - Шура - и с надменным взглядом уставился на Гитмана. Лишь один обитатель дома его всë ещë не встретил. — Папуль, проходи на кухню! — прокричала Лада. — У меня тут драка со сковородкой. — И судя по запаху, ты не выигрываешь? — Будешь язвить - заставлю мыть посуду! — Понял.       Слава разулся и прошëл на кухню. Запах гари вмещал в себя и аромат жареной курицы, поэтому всë было не так критично. Лада стояла возле плиты и что-то активно мешала. Кудрявые волосы были заплетены то ли в пучок, то ли в хвост - было непонятно. Вместо фартука (которого у них не было) на ней была поношенная футболка Гитмана с логотипом группы "Ария" спереди и сзади. Он купил еë в шестнадцать лет, перед концертом, после которого проснулся на другом конце Питера. Он уже давно вырос из этой футболки, но Лада не давала еë выбросить. Использовала как домашнюю. — Куда в верхней одежде? — ахнула она, закрывая собой свой кулинарный шедевр. — Давай снимай и руки мой! — Слушаюсь, — усмехнулся Слава и отправился исполнять приказ.       Пока Лада доготавливала, он переоделся, покормил Шуру и Вольтера и даже ответил на пару рабочих сообщений. Одно из них было очень странным, от неизвестного номера: « До субботы?». Слава отправил один лишь знак вопроса, на что получил: «Свиридов.». Гитман закатил глаза, затем покопался в памяти и сразу понял суть вопроса. Он уточнял дедлайн сдачи реферата. Написав сухое «Ага.» , Слава бросил телефон на кровать и отправился на кухню. Заходить в рабочие чаты он более не планировал. — Как дела на работе? — спросила Лада, как только он вошёл в кухню.       Немного подгоревшая курица лежала в цветастой тарелке из разряда тех, что "на особый случай ". Слава усмехнулся тому, что вообще это подметил. Он ведь прекрасно знал, что этот " особый случай ", как правило, наступал лишь тогда, когда нужно было принимать гостей. Ради самих себя люди его круга обычно не украшали жизнь. Но Лада росла другой. И ему это очень нравилось. — Зубы заговариваешь, хитрюга? — сел за стул Слава. — Что с контрольной по физике? — Три. Мне нечего скрывать.       На тарелке Славы появился гарнир. Гитману одновременно нравилась и не нравилась забота дочери. Может, она что-то натворила? — Три – это нехорошо, — покачал головой Слава. — Ты бы знал, чего она мне стоила. Такую схему даже Оушен не смог бы провернуть. К тому же договор был на любую оценку, кроме двойки. Не съезжай, папуль. — Я и не съезжаю. К тому же какая разница? Ты же всë купила ко дню рождения, думаешь, я бы не отпустил? — Ни секунды так не думала. Просто ради приличия постаралась, — ветрено отозвалась она, явно лукавя. — Спасибо, очень приятно, что мои условия так уважают. — Уважают-уважают! Ты же просил сделать так, чтобы тебя больше не вызывали в школу – вот я делаю всë возможное, — она кивнула на тарелку. — Пробуй и делай рецензию. Первый раз курицу готовлю.       Слава усмехнулся и попробовал кусочек. Немного пережарено, но не критично. А ещë пересолено, но так было даже лучше – Гитман обожал всë солëное. Хотя он подозревал, что на любой недостаток этого блюда он нашëл бы свой плюс. — Вкусно. Но в следующий раз почаще переворачивай. — Учту, босс, — улыбнулась она, а затем сама принялась за ужин. — Кстати, прикинь, сегодня классуха в группе...       Тëплая кухня, вкусный ужин, тихий бубнëж телевизора и разговоры не о чëм вызывали сильную сонливость. А возможно, так проявлялся недостаток сна, что было, конечно, не так романтично, зато правдиво. Именно поэтому Слава поблагодарил дочь за ужин и пошëл к себе. У него было ещë много дел, забот, которые не терпели отлагательств, но в домашней обстановке они казались почти невыполнимыми. Гитман пообещал себе прилечь всего на пару минут, но проснулся только тогда, когда дверь в комнату скрипнула. — Пап, ты спишь? — тихо спросила Лада.       Слава открыл глаза и уставился в дверной проём. Дочь уже распустила волосы, но потрëпанную жизнью футболку оставила. На еë руках лежал скрюченный Шура и мерно подëргивал полосатым хвостом. Замыленный взгляд плохо пробирался сквозь полумрак, поэтому он не видел еë выражения лица, но чувствовал какое-то напряжение. — Нет, — прохрипел он, а затем откашлялся. — Ты что-то хотела?       Лада глубоко вздохнула, бросила кота на кровать, а затем поползла по ней ближе к отцу. Тот немного удивился, но быстро сообразил, что делать. Он лëг повыше и позволил обнять себя. Закончив укладываться, дочь почти замурлыкала от удобства. Почти так же, как и Шура, который улëгся подле неë.       Единственным искусственным звуком в комнате был шум работающего ноутбука. Остальные были мурлыканьем Шуры, сопением Вольтера и напевами Лады. Слава слушал их и не мог родить ни одну мысль. Он просто хотел уснуть в окружении своей маленькой семьи и никогда не просыпаться. Как жаль, что это желание было слишком частым. Почти как жажда, оттого и потеряло свой вес.       Наконец Лада решила заговорить: — Вообще, я хотела с тобой кое о чëм поговорить за ужином. — Почему тогда за ужином не начала? — Передумала. Не хотела... Портить настроение в случае чего.       Слава ещë больше напрягся. Лада опустила голову и тихо рассмеялась. — Папуль, тише. Всё не так страшно. — Но в перспективе мне может это не понравится? — Тебе и моë платье на выпускной не нравится, хотя оно шикарное, так что я даже не знаю... — О твоëм платье мы потом ещë поговорим, — кинул Гитман, вспоминая их ссору в начале учебного года. — А сейчас у нас другая тема. Что уже случилось?       Лада замолчала. Прошло всего пара секунд, но за неë Слава почти почувствовал, как на его голове появляются первые седые волосы. — Лада, — не выдержал он. — Говори. Или, если хочешь, можешь сказать тëте Поле и она мне передаст. — Она знает. « И она мне не сказала? Иногда я ненавижу эту женщину. » — И она посоветовала тебе сказать мне? — уточнил Гитман. — Именно. — Так, может, ты наконец-то скажешь?       Лада снова замолчала. Она прижала ноги к себе и теперь выглядела совсем крошечной рядом с отцом. Настолько, что Слава пожалел о решении продать двуспальную кровать, прежде стоявшую здесь, ради удобной полуторки, на которой они еле помещались. Хотя это была проблема на один вечер. Стоило разговорить Ладу. — Лада, я не буду ругаться, чтобы ты сейчас ни сказала. — Я знаю, просто... — она замялась, затем, видимо, собралась с силами и выдала: — Помнишь наш разговор про будущее?       Как такое можно забыть.       В начале учебного года Лада ясно дала понять, что не собирается оканчивать одиннадцать классов. Она точно не знала, кем хотела быть, но была уверена, что девять классов и колледж смогут помочь ей реализоваться в жизни. Оля, услышав это, истерила так, что Слава впервые за многие годы накричал на неë. Ему, конечно, не нравилась неопределённость и излишняя самоуверенность в планах дочери, но он не собирался их пресекать. Лада оглашала своë решение со многими оговорками, запасными планами и подушками безопасности, так что он был спокоен за неë. К тому же Гитман точно знал, что, попади дочь в трудную жизненную ситуацию, без поддержки она не останется. У неë всегда рядом будет отец.       И такое начало его напугало. Если Лада определилась с планами на будущее, то он мог ожидать от неë всë, что угодно: от кораблестроителя до специалиста по изучению производства ватных палочек. Фантазия дочери была безгранична, как и жажда доводить родителей до белого каления. Как повезло, что Гитман не забыл, что значит быть подростком, в отличие от Оли. — Помню. — Ну вот, — выдохнула она. — Я поняла, кем хочу быть. Но вам с мамой это не понравится, — Слава уже открыл рот, но Лада его перебила. — Скажи, а ты когда-нибудь жалел о выборе профессии? Не думал, что не хочешь быть преподавателем?       Вопрос заставил его ненадолго замолчать даже у себя в голове. Но Гитман никогда не забывал об ответе. Он давил на горло всю жизнь: «Жалел. Жалею. Буду жалеть до конца жизни. Я не хотел быть преподавателем. Я ненавижу свой предмет. Ненавижу студентов. Ненавижу себя за то, что ненавижу их. Ненавижу каждый свой день в университете. Но так получилось. Я сглупил, за это меня лишили права выбора.» — подумал он, но никогда бы не сказал. Тьма личной участи была его проблемой. И пятнадцатилетняя дочь не была той, которая должна была в неë вступать. — Было дело, — туманно проговорил Гитман. — А ты ведь не сразу хотел им стать, да? — продолжила расспросы Лада. — Кем ты хотел быть в моëм возрасте? — Я уже и не помню. В твоëм возрасте я мало думал о будущем, — соврал Слава. Он жил своими мечтами о будущем.       Лада разочарованно вздохнула. — Ну, бывает. А мама же тоже не всегда хотела быть...а кем она работает? — Без понятия, — честно ответил он. Даже когда Слава был женат на Оле, то не совсем понимал, чем она занимается. Ему и не было интересно. — Слушай, Лада, к чему ты это?       Повисла тишина. Почти осязаемая. А затем, когда все звуки спрятались в трещины на потолке, она совсем тихо проговорила: — К тому, что я боюсь. — Чего же, Лада? — спросил он и пригладил еë мягкие кудряшки. — Вашего осуждения, своего провала. У меня много поводов. Но больше всего я боюсь ошибиться. И я слышала много байды о том, что все совершают ошибки, что это нормально, особенно в моëм возрасте, но... Все же понимают, что от этого легче не станет. Ты же всегда будешь стремиться к идеалу и не прекратишь плакать из-за провала даже тогда, когда осознаешь его полное отсутствие.       Слава знал это лучше остальных. Он не имел права на ошибки. И точно не называл их опытом. Такая поэтичность была ему недоступна. Ей он не прокормит дочь. — Я тоже так думаю, — сказал он. — Но мне трудно говорить дальше, когда я не знаю всю ситуацию целиком. Может, тогда я поговорю с тëтей Полей?.. — Нет, — жëстко отрезала она. — Я хочу сказать сама, — она помолчала, а затем тихо, неразборчиво и почти на другом языке сказала: — Я хочу стать писателем.       Слава удивлëнно вскинул брови. Всë происходящее до этого показалось ему злой шуткой. Слова Лады заставили его выдохнуть. Он ожидал чего-то похуже. Намного хуже. Но и здесь всë было не так гладко. — Ты хорошо подумала? Может, стоит ещë? — сквозь нежелание сказал он. — Я не имею ничего против, просто... Это ведь так трудно. Я имею в виду обеспечивать себя через это. Разве не помнишь рассказы дяди Сергея, когда его жена книгу выпускала? Единственное, что она заработала с этого – мигрень, а ты...       Лада резко подняла голову и уставилась на него своими глазами. Серыми, блестящими как агат и живыми, будто бы в них пестрел шторм. Его глазами. Такие же он видел в зеркале. И не сейчас. А почти двадцать лет назад. Когда они ещë не потухли.       Он вдруг вообразил, а его родители видели такую же картину? Они рвали его мечты, как куски бумаги, подносили к зажигалке и всë это время игнорировали этот беспомощный сероглазый взгляд? Да, он совершил ошибку. Да, она стала фатальной не только для него, но это не давало им права так жестоко с ним обходиться, а затем все последующие годы называть свой садизм добрыми намерениями.       Слава презирал эгоизм своих родителей, начиная с момента того рокового разговора на кухне. Слëзы матери и Оли, мрачная озадаченность отца и его собственная потерянность не значили для него ничего, а фраза «Что теперь люди подумают...» звучала так часто, что стала триггером. И то было давно, но отпечаталось в памяти так чëтко, что нередко снилось ему в кошмарах. А теперь он был в такой же ситуации, но по другую сторону баррикад. И, как бы часто он не слышал, что именно сейчас должен понять, почему с ним так поступили, в реальности решение родителей стало казаться ещë более жестоким. — Пап, я это всë понимаю, — вновь заговорила Лада, — но это единственное, что меня настолько восхищает, что я собираюсь посвятить этому всю жизнь. Писать, фантазировать, доводить до совершенства – это же просто мечта! Я даже боюсь представить, как буду рада, когда у меня появятся читатели. А я уверена, что они у меня появятся. Любая история может найти отклик в чьëм-то сердце, — она оторвала голову от Славы и мечтательно уставилась в сторону. — Даже Дан Тесс... Я знаю, что ты не любишь такую литературу, но, если посмотреть дальше однополой любовной линии, то это же просто шедевр! Эти мысли, цитаты, события, а затем – всë вместе, на паре страниц. Эти эмоции, что я испытываю каждый раз, когда открываю его работы... Я ведь могла бы так же. Я ведь хочу также. Пап, — она подползла к нему поближе, — честно, если у меня не получится, я что-нибудь придумаю. Но сейчас конкретно это - моя мечта.       Слава молча смотрел на дочь. Надежда на еë лице чуть не пробила его на слезу. Ему уже поздно что-то исправлять. Он никогда не вернëт потерянные годы. А у Лады всë было впереди. И Гитман не станет тем, из-за кого ей придëтся жить с нелюбимым мужем, работать на ненавистной работе и вынужденно содержать дочь, рождение которой было далеко не мечтой. — Я рад, что ты определилась, — слабо улыбнулся он. — Только небольшая просьба: поищи какой-нибудь колледж, связанный с этим. Я в тебя, конечно, верю, но никогда не помешает подстраховка. А там, может, ещë и найдëшь что-нибудь для себя. Жизнь иногда выдаëт самые неожиданные сюрпризы. — Да-да, я и сама хотела, — резко закивала Лада. Страх начал еë покидать. Это хорошо. — И ещë, — Слава закусил губу, уже слышал женский ор. — Не говори пока маме, хорошо? Она вряд ли оценит твою идею. — Я на бессмертную похожа? Я еë боюсь. — Не похожа, и я тоже еë боюсь. Не хочу, чтобы соседи снова участкового вызывали. Потом как-нибудь расскажешь. — Я Стасу скажу. Он еë подготовит.       Стас - отчим Лады и, на удивление, довольно приятный мужчина. Со Славой он общался мало, в основном по поводу ночëвок Лады у них с Олей на выходных и, как бы это ни звучало, кулинарии. Стас работал поваром, а Гитман был вынужден постоянно удивлять требующую экзотики дочь. Поэтому они очень хорошо общались. Даже лучше, чем с бывшей женой, но это уже совсем другая история. — Ну и отлично. А кстати, — Слава приподнялся, — ты уже начала что-то писать?       Лада заулыбалась. — Вижу, что начала. Покажешь? — Тебе правда интересно? — Ну да. Зная твою фантазию, я могу сейчас новым любимым автором обзавестись. — Да? Сейчас покажу! — взвизгнула она, подорвалась и побежала в свою комнату.       Слава вновь упал на кровать с ленивой улыбкой, за которой скрывалась нарастающая паника. Это был очень сложный разговор. В психологическом плане почти зверский, так что стоит поговорить насчёт этого с Полей. И, возможно, не только о Ладе.       Как странно. Неужели он вспомнил то, что не следовало? Если нет, то почему он вновь чувствует себя не в своëм теле?..

***

      Тело Дани почти полностью онемело. Зимний холод поглотил кожу, но пока пальцы функционировали, а нейронные связи разбегались в шоке, он не собирался ничего менять. Хотя для прекращения мучений следовало лишь закрыть окно, убрать свешенную через него ногу и спрыгнуть с подоконника. Возможно, даже в сторону комнаты, но это как получится.       Даня уже битый час наслаждался пытками морозом. Зачем-то он поставил себе задачу: пока не напишет минимум две страницы чистого текста, окно не закроет. И, по всем законам подлости, эти две страницы наверняка были формата «А1». Но он старался не жаловаться. Иными способами работа не шла. Вот уже целых четыре месяца.       Наконец последняя строчка показалась внизу экрана ноутбука, но Даня слишком замëрз, чтобы радоваться. Дрожащей рукой он прикрыл окно, а затем на негнущихся ногах проковылял к своему дивану. Когда плюхнулся на него и замотался в плед, желудок заурчал во вполне явном призыве поесть за сегодня хоть раз, но Дане было всë равно. Еды в холодильнике всего на одну порцию, а значит, есть сегодня будет только Кася. Она заслуживает этого больше, чем еë любимый нахлебник.       Проигнорировав голод, он начал перечитывать то, что смог из себя выжать. И не прочитав даже пары абзацев, с громким матом стëр всë, что там было, а затем немного грубо откинул ноутбук в сторону и уставился в потолок. От такого сухого текста, казалось, даже глаза пересохли, поэтому он ненадолго зажмурился.       Несмотря на множество негативных физических факторов, ощущал Даня лишь отчаяние. Он не знал, сколько ещë продержится без новой работы, подозревал, что совсем скоро Касе надоест терпеть сырость в доме и его погонят на улицу. И самое страшное было то, что он ничего не чувствовал по этому поводу. Внутри всë будто бы замерло в ожидании его настоящей жизни. Жизни, текущей чернилами на белой бумаге или строчками в заметках. Где он всегда был под защитой условности, делающей этот мир идеальным. Где ему не нужно было думать о возможных неудачах, ведь будущее буквально летало у него между пальцев, а затем падало на страницы. Так, распоряжаясь выдуманной властью, ему было хорошо. Так он заставлял себя вставать по утрам и улыбаться. Сейчас же его лицо трогали лишь слëзы, а тело - бесконечные судороги истерик. Реальный мир не был его домом. Так почему он должен здесь находиться?       Минуты текли стремительнее, чем он думал. Напоминалка на телефоне гудела вот уже тридцать минут, но Даня не шелохнулся. Потолок был интереснее того, к чему его привело хамство. За словом "Реферат" на экране телефона следовало неприятное воспоминание чужого лица. Гитман.       Зубы сжались от этой фамилии, и злоба стала отличным топливом, чтобы встать. А точнее, подорваться и начать так громко и яростно ходить взад-вперёд по их с Касей маленькой студии, что у соседей снизу наверняка штукатурка на головы посыпалась. Но узнай они чуть больше об этом мерзком преподе, присоединились бы к этому полку гнева и прошлых обид.       Инна Васильевна была "воздушным" преподавателем, оттого в тот день Даня даже не планировал идти на еë пару. Но череда пропитанных паникой сообщений в общей группе, а также от Каси лично, заставили его перестроить маршрут и вместо запланированного похода к Полине Александровне пойти на физику. Войдя в аудиторию, он почувствовал дикий дискомфорт, узнав фамилию преподавателя – шок.       Три года назад именно этот человек стал причиной его полугодовой апатии, последствия которой оставили глубокий шрам на сердце. И сколько бы Дане ни написал сюжетов, сколько бы парней ни втянул в них, именно тот стал для него отправной точкой. Шагая конкретно по этим осколкам, он в последний раз ощутил боль, которую целиком и полностью прожил в реальности. Не обрамляя еë посредственным флëром и не перепечатывая в красивый текст. Тех ощущений хватило, чтобы понять, что этого нужно избегать. И так родился Дан Тесс – персонаж, не имеющий постоянного облика, оттого и неуловимый.       Он ускользал раньше, чем боль успевала коснуться его души, поэтому Дане было приятно играть его роль. Но столько бы относительно хороших последствий не было у того инцидента, Гитмана он любить не стал.       Свиридову было плевать на множество вещей из реальности, и место в универе - одно из них, поэтому страха перед нашумевшим фюрером он не испытывал. Препод его конкретно раздражал, и Даня предпочитал вовсе не слушать лекцию. Пара могла закончиться хорошо, стоило Гитману хоть чуть-чуть снизить уровень дотошности в крови, а Дане - умерить пыл. Но никто из них не собирался этого делать. Острый и ничем несдерживаемый выпад Свиридова был лишний. Это он понял уже во дворе университета, потягивая сигарету и приходя к выводу, что язвил ему не из желания покемарить на паре, а словесно отомстить за прошлые обиды. Но понимание не привело ни к чему. Следующая их встреча была ещë более недружественной, и Даня не собирался прикусывать язык, как советовала его любимая Полина Александровна. И в будущем он также не собирается меняться. Слишком много чести этому выскомерному Фюреру.       Но реферат сделать нужно было. Одно лишь успокаивало - Даня обожал тексты. Любые, даже связанные с физикой. Так что работа не должна была вызвать много дискомфорта. Да даже если бы вызвала, он не смог бы отделить его от того, который испытывал постоянно.       И вот он снова упал на диван. Свет горел только на кухонной зоне студии, остальное пространство тонуло во мраке, но Даня и не пытался разглядеть ничего дальше горящего экрана ноутбука. Даже давно остывшая кружка чая уже потеряла надежду на то, что про неë вспомнят. Как и с десяток других, стоящих на полу, подоконнике и журнальном столике. Вот, как по заказу, молодая пара, живущая за стенкой, начала ссориться. В стену полетело что-то тяжелое, послышался крик девушки и вопль парня, затем плач ребëнка. Идеальные раздражители. Только вот Даня уже сидел в наушниках и напевал первую попавшуюся песню Ланы Дель Рей. То, что творилось снаружи его внутреннего уединения, его мало беспокоило. Даже если эта парочка наконец прирежет друг друга, он продолжит искать информацию и укладывать еë в текст.       Прежде так проходил каждый день. Его собеседниками были певцы в наушниках, верными друзьями – буквы, любовью – мысли, а любовниками – эмоции. Такой милой семьëй он жил. Наслаждался ею и не желал покидать, будто бы та была ограждена линией из соли.       И как бы Даня не пытался убедить себя, что ему нравится строчить этот псевдонаучный реферат, его семья звала его к себе. Но он не мог ей ответить. Его муза упорхнула с момента последнего расставания и, соответственно, последней строчки в книге. И готов ли он вылавливать новую, - был вопрос вечный и очевидный.       Конечно. Но когда она покажется в небе?..