Запах табака и лета

Полпятого утра. Природа только-только проснулась, и в воздухе витал запах сырости. Но этот аромат пробыл недолго: раздался резкий щелчок зажигалки и табачный дым смешался с приятной свежестью. Эндрю запомнит его таким: пропахшим табаком, старыми книгами и чем-то цветочным, с шероховатыми ладонями, которые гладили юношу по щеке или трогали голые колени, с кудрявой тёмной макушкой и нежным взглядом карих глаз. Он никогда его не забудет, а если и забудет, то снова начнёт курить. Не ради какого-либо удовольствия, а просто чтобы вспомнить. Вспомнить до боли знакомый запах, голос, а потом и самого человека, с которым он чувствовал себя живым. Но он не должен запамятовать, ведь обещал. Тогда, когда они сидели вдвоём в полумраке в каком-то заброшенном домике на дереве. Сквозь трепетные поцелуи, томные вздохи, крепкие объятия. — Ты будешь помнить меня? — кончик чужого носа прошёлся по щеке Скотта и переместился на шею. От его прикосновений всегда было тепло, даже горячо… грешно. — Буду, — голос предательски дрогнул от возбуждения. — Никогда не забуду. И вот юноши шли вместе по пустому тротуару. Тихие, погружённые в свои мысли. Тут Эндрю бесцеремонно отобрал сигарету у приятеля и сделал затяжку. Едкий дым распространился по организму, и от этого стало подташнивать. Скотт помнил, как целовал его: каждый сантиметр кожи, каждую косточку и родинку. Помнил, как они раздели друг друга, от чего же потом смутились. Парень порозовел, что вызвало непонимание у «любовника». — Всё хорошо? Эндрю кивнул, затем бросил окурок на землю и придавил кроссовком. Чем ближе парни подходили к нужному месту, тем становилось тоскливей. Скотт неосознанно взял своего спутника за руку. Сжал крепко-крепко — не хотел отпускать. Его юный гений это прекрасно понимал, поэтому предложил пойти другим путём: свернуть на набережную. Это было их любимым местом. Мальчишки часто приходили сюда в свободное от репетиций время, и здесь началась история их отношений. Они сидели на лавочке и смотрели на поднимающееся солнце, которое напоминало огненный шар. Любимая тёмная макушка пристроилась на плече Эндрю. Тот даже замер, чтобы никак не испортить момент. В первые дни Скотт и не предполагал, что так привяжется к Дартмуту: именно здесь он увидел прекрасные места, познакомился с интересными людьми и повстречал свою первую любовь. За это он благодарен родителям, что не пошли у него на поводу и не оставили в Ирландии. Театральный кружок практически сразу заинтересовал парня, ведь тот был неравнодушен к этому мастерству. Тем более ему показалось, что это куда лучше, чем торчать дома с сёстрами. Как ни странно, его приняли вполне радушно. Эндрю был застенчивым и не спешил делать первые шаги в знакомствах. Почти неделю он был сам по себе, пока с ним не заговорила группка, состоящая из его ровесников. Там же был и он. Поначалу Скотт побаивался его: в голове сложился стереотип, что новый знакомый типичный сорвиголова, которому лишь бы покурить, довести до слёз малышню и поиграть на чувствах девушек. Как же юноша ошибался! Приятель оказался очень даже приличным, детей не обижал, а к прекрасному полу относился скорее нейтрально… Вот только всё равно курил как паровоз. Хотя со временем Эндрю тоже подсел. И на курение, и на философию молодого гения. Они стали проводить много времени вместе, и парень не мог нарадоваться этому: наконец-то в его жизни появился такой хороший друг. Но кое-что всё-таки настораживало. Слухи. Грязные слухи о том, что товарищ игнорирует девушек не просто так. Эндрю не хотел верить. Он не мог быть из этих. Это болезнь, это грех! Его друг не казался психически больным. Но с каждым проведённым днём с ним опасения Скотта только укреплялись. Они гнили внутри него, сжимали до боли внутренности. Особенно тяжесть ощущалась в области грудной клетки, из-за этого было трудно дышать. Рядом с этим демоном воздух казался нечистым, отравленным… Каждый вдох был как мучение. Репетиция подошла к концу. Уставшие и потные, мальчишки лежали на траве, пробуя новую вещицу — сигару. Один парень стащил её из тайника отца и, как настоящий друг, принёс попробовать другим. Эндрю отказался сделать затяжку. Родители-католики стали подозревать о том, что у их единственного сына появилась дурная привычка. Чтобы подавить соблазн, Скотт сорвал длинную травинку, взял в рот, медленно жуя, потом скривился, когда почувствовал неприятный привкус на языке. Стало темнеть. Компания решила, что пора идти по домам, а не то мамки-папки устроят скандал. Юноша собирался уходить, но тут его догнал он. Эндрю затаил неприязнь и натянуто улыбнулся. — Тебя проводить? — поинтересовался товарищ. Парень помрачнел. Глаза забегали, а во рту появилась сухость. Скотт не мог просто взять и послать, ведь это было бы некультурно и довольно странно. Чужой пристальный взгляд давил на него. Спустя томительные минуты, из губ вырвалось тихое: «Да». Они шли молча. Что было очень подозрительно, ведь обычно молодой гений любил затрагивать слишком замудрённые для подростков темы, ну или рассказывать тупые анекдоты. А тут он старался не смотреть в сторону Скотта и всякий раз поджимал губы, будто подбирал нужные слова. Такое поведение напрягало ещё сильнее. Когда до дома оставалось пару метров, Эндрю выдохнул и из вежливости хотел попрощаться с горе-другом… То, что случилось дальше, стало для Эндрю настоящим кошмарным сном. Его схватили за ворот кофты и со всей силы толкнули к стене. Юноша замер. Ноги стали ватные, ладони вспотели, а всё лицо горело от нарастающей тревоги. Что он хочет сделать? Зачем он это делает? Множество мыслей крутились в голове Скотта, и новая была хуже предыдущей. Эндрю смотрел на него слезящимися глазами и заметил, что тот тоже испытывал явный дискомфорт. Даже лицо побледнело. — Эндрю, — голос дрожал. — я хочу кое-что сказать… Но парень не хотел слушать. Он умолял о том, чтобы его отпустили, и каждая новая просьба звучала с надрывом. Он уже сто раз пожалел о том, что вообще познакомился с таким отвратительным человеком. Приятель не унимался. Его речь, обычно складная, превратилась в густую непонятную кашу. Напряжение нарастало. Осмелев, Эндрю попытался выбраться, угрожая тем, что сейчас начнёт кричать и всячески привлекать к себе внимание. А ему было всё равно, будто кроме них ничего больше не существовало. Друг потерял всякую надежду высказать всё словами, тяжело вздохнул и впился губами в губы Скотта. Поцелуй ужалил, словно оса. Желудок скрутило, отдавая неприятными спазмами, и Эндрю уже был готов срыгнуть содержимое. От него пахло той сигарой, которую они курили пару часов назад. Тогда древесный запах показался юноше приятным, а теперь он вызывал отвращение. Руки захватили обмякшее тело, словно капкан, из которого не выбраться. Это ловушка. Это конец. Конец всего, что между ними было. Собрав оставшиеся силы, Скотт оттолкнул демона так, что тот рухнул на землю. В глазах искрилась боль, ненависть, обида. Как он посмел так поступить с ним? Он пытался совратить его, он забрал его первый поцелуй… — Я тебя ненавижу, — прошептал Эндрю, захлёбываясь слезами. — Ненавижу! — Эндрю! — он быстро поднялся, хотел остановить, но попытка оказалась неудачной. Юноша одёрнул руку и убежал, прикрывая рот. Подросток не помнил, как добежал до дома. Происходящее казалось галлюцинацией, все образы были размыты из-за нескончаемого потока слёз. Обеспокоенные родители пытались расспросить у сына, что произошло, но тот, всхлипывая, заперся в ванной. Под громкое стучание и мольбы открыть дверь, Эндрю прямо в одежде залез в ванную. Он чувствовал себя грязным, испорченным, неправильным. Он никогда не отмоется от этого позора. Тело окутала противная и неконтролируемая дрожь. А ведь Скотт доверял ему, равнялся на него, считал своим вдохновителем. Надо было не мучить себя и сразу оборвать все связи. Тогда бы он сейчас не сидел в ванной и не проклинал весь мир. Дверь с грохотом открылась, и в комнату ввалился отец, а за ним — мать. Она со слезами на глазах подбежала к сыну, причитая, как он всех напугал, и вытащила его из ванны. Эндрю не сопротивлялся. Даже не реагировал на прикосновения и расспросы. Спустя время юноша уже лежал на кровати, повернувшись лицом к стене. От ужина отказался — кусок в горло не лез. Как бы он ни старался, все мысли были о нём. Каково это — быть таким? Как вообще можно любить свой пол? Скотту все кричали о том, что так быть не должно. Особенно в католической школе. Тогда почему бывший друг выбрал такой грешный путь? В самом деле больной? От раздумий заболела голова. Парень перевернулся на спину и устремил взгляд на потолок. Нужно забыть это. Заснуть и проснуться, внушив себе, что произошедшее оказалось просто сном. Однако спать не хотелось. Только новые вопросы атаковали подростковый разум. И вот в голове всплыло самое страшное. Эндрю вскочил с кровати, не веря в то, что сейчас взбрело ему в голову. А его самого когда-нибудь интересовали девушки? Они шли под руку. Молодой гений вновь затронул слишком философскую тему, а Скотт внимательно слушал и, как губка, впитывал новую для себя информацию. Ещё он наслаждался его голосом: мягким, с хрипотцой из-за частого курения. Парень не мог представить, как будет жить дальше без него. Тоска пробралась неожиданно, заполняя каждую клеточку и заставляя ощущать тяжесть в груди. Вот бы это лето никогда не кончалось… Те дни для Эндрю были самыми тяжёлыми: страх, отвращение, непринятие. Может, он всё-таки накручивает себя? Или его «заразил» бывший друг? Скотт не мог с кем-то поделиться своими переживаниями: просто боялся. Боялся осуждения со стороны родителей и непонимания сестёр. Юноша как никогда чувствовал себя одиноким, брошенным в жестокую реальность. Никто не поможет выбраться из этой тёмной ямы. Так и будет гнить в сырой земле, пока черви прогрызают мозг насквозь. Парень практически перестал есть, из-за чего сильно похудел. Члены семьи прекрасно заметили состояние Эндрю и пытались узнать причину странного поведения, но всё было бестолку. В театральный кружок продолжал ходить, однако значительно сузил круг общения. И, как назло, постоянно видел его. Они не разговаривали: просто обменивались взглядами и расходились. Каждый раз Скотт испытывал странное чувство. Он ведь и сам оказался таким. Что, если товарищ тоже одинок в глубине души? Несмотря на множество знакомых и друзей, никто из них не мог принять его таким, какой он есть. Не зря же пошли слухи. В груди больно кольнуло. Он доверился ему, признался в любви, поцеловал… А в итоге получил нож в спину. Эндрю почувствовал, как щёки и уши загорелись, а глаза защипали. Парень представил, каково было молодому гению. Наверное, даже ужаснее, чем ему. Нельзя было продолжать терпеть все терзания. Они должны поговорить. Юноша не верил, что это получится, но после всего пережитого «просто разговор» был лишь каплей в море проблем. Ну или лужей… Судьба сама решит. Главное — преодолеть страх перед течением. В один из вечеров, многие успели уйти домой, что сыграло Эндрю на руку: он не хотел, чтобы присутствовали лишние глаза и уши. Товарищ по несчастью, как всегда, устроился на траве, рассматривая постепенно темнеющее небо. Скотт замер. В животе будто поселились бабочки, ладони вспотели, а дыхание перехватило. Только сейчас парень заметил нечто эстетичное в нём. Каждое малейшее движение, вздохи и прекрасные тёмные кудри, развивающиеся на ветру, вгоняли в краску. Он осторожно, практически бесшумно, подошёл к нему и тоже уселся на сырую землю. Гений промолчал, хоть и явно испытывал дискомфорт. Он то и дело косился на нарушителя спокойствия, нервно теребя в руках длинную травинку. А Эндрю продолжал сидеть. Обещал себе, что поговорит с приятелем, но слова не хотели выходить наружу. Так и пребывали в тишине. Иногда завывал холодный ветер, покрывая кожу мурашками, однако никто так и не сдвинулся с места. Словно между ними появилась странная сила, которая не позволяла юношам расставаться. — Мне кажется, что… — тихонько начал разговор Скотт. Он поджал губы, будто сейчас произносит нечто грязное. — я такой же, как и ты. Он посмотрел на Эндрю с удивлением. — Ты издеваешься надо мной? — Нет, я… я… Боже, я запутался! — парень схватился за голову, впиваясь ногтями в кожу. Действительно ли он такой, или просто вдолбил себе это в голову? Даже если и вдолбил, то почему испытал сегодня нечто новое, когда смотрел на товарища? Самовнушение? Вдруг на плече Скотта очутилась чужая рука. Он замер, боясь хоть как-то пошевелиться. Тем временем ладонь переместилась на спину и кончики пальцев прошлись по всей длине позвоночника. Щёки и уши загорелись. Никто так не трогал его, да и в мыслях не мог представить такое. Не то, чтобы не любил тактильность: просто родители и сёстры трогали совсем не так. А эти касания вызывали дрожь, заставляли чувствовать тяжесть в животе. Это было непередаваемо. — Успокоился? — раздался спокойный тихий голос. Он продолжал гладить парня, затем и вовсе осмелел: прижал его к себе. Скотт растерялся. В нос ударил привычный запах приятеля… или уже не просто приятеля? Не важно. Сейчас они просто обнимаются. Эндрю слышал его учащённое сердцебиение и дыхание. Оно приятно щекотало кожу, и юноша невольно расплылся в улыбке. С ним ужасные мысли об одиночестве пропали. Он дал ему то, чего так не хватало: уверенность, опору и осознание. Осознание того, кем он является. Они не больные. — Спасибо тебе, — прошептал Эндрю, сильнее прижимаясь к молодому гению. Глаза и нос невыносимо защипало, а потом одна-единственная слеза скатилась по щеке и приземлилась прямо на кофту приятеля. Постепенно природа затихала. Даже птицы перестали летать туда-сюда, издавая противные крики. Становилось всё прохладней, но для юношей холод почти не ощущался: они продолжали сидеть в обнимку и, спустя томительные дни, излили друг другу душу. Как бы молодые люди не пытались побыть вместе как можно дольше, рано или поздно это должно было случиться. Каждый шаг становился всё меньше и меньше, а переплетение рук — всё крепче. Вот стал виднеться и дом Эндрю. Уже бывший дом. Дышать было тяжело. Неужели их история закончится вот так? Он остановил Скотта. На том самом месте, где впервые поцеловал. Они смотрели друг на друга потерянно и печально. Казалось, ещё немного — и мальчишки разревутся. Подрагивающие пальцы практически невесомо коснулись лба любовника, убирая несколько кудряшек. Эндрю хотел сказать многое, но не мог, поэтому просто гладил партнёра, всматривался в каждую морщинку, родинку, прядочку… Скотт не выдержал и поцеловал своего гения со всем чувством и любовью, которую испытывает к нему. Он больше не прикоснётся к нему, не расцелует, не почувствует его запах. Он останется только в воспоминаниях. Самых тёплых воспоминаниях. На губах появился привкус соли. Гадкий, совсем не к месту. Юноши отстранились. Его ладони легли на мокрые щёки Эндрю, и большие пальцы бережно стёрли новые слезинки. — Ты прекрасный человек, Эндрю, — тихонько говорил он. — Очень талантливый и добрый. Я уверен, что ты добьёшься многого… — Зачем мне продолжать играть в театре без тебя? — разрыдался Скотт. — Тихо-тихо. Не надо так говорить, — губы трепетно коснулись лба. — Ты не должен зависеть от меня. Ты должен быть счастлив, слышишь? — юноша закивал. — Умница, — теперь поцелуй остался на носу. — Будь счастлив в Ирландии. И помни мои слова. Каждое слово ранило острее лезвия. У Эндрю уже не было сил плакать, и тело неконтролируемо подрагивало. — Я люблю тебя, Стивен. — И я тебя, Эндрю. Последний поцелуй, последнее касание, последнее объятие… И всё. Они разошлись.

***

Стивен не помнил, как дошёл до дома. Всю дорогу он думал о нём: о его карих глазах, улыбке, смехе, голосе. И каждое воспоминание ранило сильнее предыдущего. Он уезжает, практически бросает его, возвращая к старой жизни. Бересфорду хотелось взвыть от несправедливости. Будь его воля, он бы никогда не отпустил свою музу, всегда был бы только с ним. Но это невозможно. Парень зашёл в дом и сразу же наткнулся на свою мать. Она была в ярости, а синяки под глазами выдавали то, что она не спала все эти дни. Конечно, Стивен испытывал чувство стыда, но провести последние часы с любимым казалось куда важнее. — Где ты шлялся все эти дни?! — юноша чуть не оглох, однако на вопрос не ответил: просто посмотрел на маму измученным взглядом и ушёл в свою комнату. Она кричала что-то вслед, говорила, что Стивен больше не выйдет на улицу и всё в этом роде, но сейчас Бересфорду было безразлично. Какой смысл выходить куда-то, если он больше не увидит своего милого ирландца? Он забрался на подоконник. Курить не хотелось, что удивительно. Просто пялился в стекло и размышлял о жизни. Глаза постепенно краснели и становились влажными. Раздался тихий всхлип, а за ним второй и третий… Стивен уткнулся лицом в колени. На душе было гадко, всё ужасно ныло и болело. Лето кончается, запах табака пропадает, но чувства никуда не исчезли.