Грехи греховные

Прошло пару дней, прежде чем я осознал, что что-то не так… Вечер накрыл лофт тяжёлой тишиной, от которой внутри всё сжималось. Я сидел на диване с телефоном в руке и смотрел на пустой экран, будто он мог ожить. Три дня, и ни одного сообщения от Макса. Такого ещё никогда не случалось… Это молчание било сильнее любых слов, и я понимал, что мы пересекли грань, после которой всё стало другим. Его слова, вырвавшиеся в тот вечер, всё ещё жгли меня, и я чувствовал, как во мне борются два огня: один тянул к нему, другой — к чему-то тёмному, острому, что я держал на цепи. Я боялся, что если выпущу это наружу, он уйдёт, и я останусь с пустотой. Я набрал короткое сообщение, стараясь казаться спокойным, хотя пальцы дрожали: — Привет, Макс. Как дела? Что делаешь? Ответ пришёл через несколько минут, и я почувствовал, как внутри всё сжалось: — Прости, что пропал. У нас новое выступление, репетируем с утра до ночи. Все сходят с ума. Я смотрел на экран телефона, и горькая усмешка тронула мои губы. Репетиции? Может это и было правдой, но я знал Макса уже слишком хорошо: это была отговорка, способ отгородиться от того, что случилось. Я не мог его винить, но и сидеть в этой тишине больше не мог. Нужно было вырваться, заглушить этот шторм. Я надел кожаную куртку, оседлал байк и рванул в бар, где обычно тусовались мои приятели. Мотор ревел подо мной, холодный ветер хлестал по лицу, но даже это не могло заглушить напряжение, которое разрывало меня изнутри. Бар встретил меня шумом и запахом рома, смешанным с дымом и кожей. Из старых колонок гремел хриплый рок: AC/DC с их «Highway to Hell», потом сменившийся на Black Sabbath, задавая тон моему настроению. Свет был тусклым, стены увешаны старыми фотографиями с мотопробегов, а в углу стоял потёртый бильярдный стол, вокруг которого уже собралась тусовка. Я прошёл к столу, где Стас и Лёха уже начали партию. Стас, он же Стальной, крепкий мужик с татуировкой черепа на предплечье, сжимал кий, будто оружие, а Лёха, худощавый, с длинными волосами, стянутыми банданой, лениво потягивал пиво, наблюдая за игрой. — Ну ты где, бродяга? — Стас оскалился, хлопнув по столу. — Думал, ты совсем в нору забился! — Хватай кий, — Лёха кивнул на стол, катая шар по сукну. — Загони пару шаров, пока не размяк. Я заказал ром и сделал первый глоток, наслаждаясь жжением в горле. Мы начали играть, я пытался отвлечься, но каждый мой удар по шару был слишком резким, слишком сильным, будто я вымещал на нём всё, что копилось внутри. Тёмная часть меня, та, что жаждала остроты, контроля, чего-то, что я никогда не осмеливался показать, рвалась наружу, и я боялся, что если дам ей волю, потеряю всё. К этому добавлялся страх, что кто-то из парней заметит мою слабость, догадается о том, что я скрываю. Ром лился в горло, один стакан за другим, я потерял счёт выпитому… Мир вокруг меня начал плыть. Лёха, заметив моё состояние, заржал, ставя кий на стол: — Ты чё, братан, стол ща в щепки разнесёшь. Хреново выглядишь. Грызёт что? Я отмахнулся, допивая очередной стакан, и пробормотал: — Да херня какая-то… Всё не по кайфу пошло. С одним делом косяк. Стас плюхнулся рядом, хлопнув меня по плечу: — С делом, говоришь? А не с тем ли пацаном, что у нас в клубе пел? Макс, кажись, его звали? Я замер, чувствуя, как кровь отливает от лица, и медленно приподнял бровь, стараясь скрыть панику: — Ты это к чему? Они переглянулись и вдруг заржали, их смех гулко разнёсся по бару, перекрывая музыку — теперь это был Motörhead с их «Ace of Spades». Лёха, утирая слёзы от смеха, выдал: — Да не трынди, Марс, мы давно в курсе, что ты по-своему рулишь! Нам пох, с кем ты там, главное, что ты наш, братан! Стас кивнул, добавив: — Только не веди себя как лошара, слышь? Если пацан тебе в кайф, дай знать, кто ты есть. Если ему такой ты не в кайф, то нахер надо! Их слова врезались в мой мозг, и я почувствовал, как тёмная часть меня шевельнулась, словно напоминая о своём существовании. Я заказал ещё рома, пытаясь заглушить бурю внутри, но знал, что они правы: мне нужно было что-то делать, но как, я пока не понимал. Стас и Лёха привезли меня домой, когда я уже едва держался на ногах. Ром сделал своё дело: мир кружился в темпе вальса, а язык заплетался при любой попытке что-то сказать. Парни практически дотащили меня до лофта: Стас, кряхтя, закинул мою руку себе на плечо, а Лёха, посмеиваясь, открыл дверь. — Спи, алкаш, — Стас хлопнул меня по спине, когда я рухнул на диван. — И не трынди ночью всяким Максам, слышь? Лёха заржал, добавив: — Да уж, проспись, братан, а то херню натворишь. Жалеть потом будешь. Они ушли, хлопнув дверью, а я провалился в тяжёлый, мутный сон, всё ещё чувствуя вкус рома на языке. Посреди ночи я резко очнулся, в голове гудело, а желудок скрутило так, что я еле сдержал тошноту. Цифры на телефоне показывали три часа ночи, и я, всё ещё нетрезвый, схватил телефон. Тёмная часть меня, та, что я так долго держал взаперти, рвалась наружу, и я больше не мог молчать. Я набрал сообщение Максу, путаясь в буквах и не дописывая слова: — Макс, нам нда пгврить сро На удивление, он ответил сразу — не сообщением, а звонком. Я с трудом нажал на кнопку, и его голос раздался в трубке: — Марс, что случилось? Я сглотнул, горло пересохло, и хрипло выдавил: — С чего взял, что чё-то случилось? Макс тихо рассмеялся, его смех был таким тёплым: — Ну, наверное, потому что ты пишешь в три часа ночи, путаешь буквы и половину слов вообще не дописываешь. Всё в порядке? Я замолчал, чувствуя, как напряжение внутри меня растёт. Его голос будил во мне всё, что я пытался заглушить: и желание быть ближе, и страх, что он не примет меня, если я раскроюсь. Но молчать дальше я не мог. Я выдохнул, голос был тяжёлым: — Хочу тебе кое-что показать. Макс тут же серьёзно ответил: — А мне это понравится? Потому что вещи, которые показывают в три часа ночи, обычно ничем хорошим не заканчиваются. Я горько усмехнулся и ответил: — Не уверен. Но другого пути нет. На том конце линии повисла тишина, а потом Макс твёрдо сказал: — Не важно, что ты хочешь показать, Марсель. Если это важно для тебя, я приеду. Хоть сейчас. Я вздохнул, чувствуя, как его слова одновременно успокаивают и давят. Я пока не был готов к этому «сейчас» — мне нужно было время, чтобы собраться с духом. — Не надо сейчас, — сказал я хрипло. — Я нажрался, как свинья, и сейчас ко мне точно не надо. Я заеду за тобой после концерта в субботу. Макс помолчал, а потом тихо ответил: — Хорошо. Я буду ждать. Я положил трубку, чувствуя, как тошнота и напряжение внутри меня смешиваются с облегчением. Я знал, что суббота станет точкой, после которой всё может измениться, и я боялся этого больше всего. Субботний концерт гремел в клубе, и я, конечно, был там, скрываясь в тёмном углу, где меня никто не замечал. Макс сиял на сцене, как звезда: его хриплый, мощный голос разносился по залу, а толпа подпевала, захваченная его энергией. Свет софитов отражался в его глазах, и я не мог отвести взгляд, чувствуя, как внутри меня всё сжимается. Желание быть рядом с ним боролось с ледяным страхом, который сковывал меня с каждым его движением. То, что я задумал, могло всё разрушить. Я знал это, но тёмная часть меня, та, что так долго ждала своего часа, не оставляла выбора. Я должен был показать ему себя настоящего, даже если это означало потерять его. Мои руки дрожали, пока я сжимал в кармане пластиковые строительные стяжки, которые заранее взял с собой, и каждый звук их шуршания напоминал мне, что пути назад нет. После концерта я написал ему короткое сообщение: — Жду на парковке. Макс не заставил себя долго ждать. Он появился быстро, всё ещё на адреналине: влажные от пота волосы прилипли к вискам, лицо раскраснелось от жара софитов, а в глазах горел тот самый огонь, который всегда заставлял меня терять голову. Он подбежал ко мне, радостно улыбаясь, и, не говоря ни слова, притянул меня к себе, целуя прямо в губы. Его губы были горячими, солоноватыми от пота, и я почувствовал, как его энергия перетекает в меня, разжигая желание, смешанное с тревогой. На секунду я замер, сомнения захлестнули меня с новой силой: стоит ли это делать? Что, если он не поймёт, не примет? Но я отогнал эти мысли, стиснув зубы, — я уже зашёл слишком далеко, чтобы отступать. Я отстранился, посмотрев ему в глаза, и сказал, стараясь звучать спокойно: — Пойдём к машине. Макс удивлённо вскинул брови, его улыбка стала шире, и он, шутливо прищурившись, спросил: — Марс и на машине?! Серьёзно? Тут точно что-то не так? Я не ответил, только взял его за руку, чувствуя его тёплую и чуть влажную ладонь, и повёл к старому чёрному пикапу, припаркованному в дальнем углу парковки, где тени скрывали нас от лишних глаз. У машины я остановился, сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт рёбра. Я притянул Макса к себе, снова целуя, но в этот раз в поцелуе было что-то резкое, почти требовательное, будто я пытался убедить себя, что всё ещё контролирую ситуацию. Мои руки дрожали, когда я резко развернул его, прижимая к холодной дверце машины. Макс сначала рассмеялся, думая, что это игра, его смех был звонким, лёгким, но он замер, когда я достал из кармана пластиковые строительные стяжки. Я быстро завёл его руки за спину, затягивая стяжки с глухим щелчком, чувствуя, как пластик впивается в его кожу, и он попытался дёрнуться, но не смог пошевелить руками. — Марс, что это значит? — его голос был напряжённым, и я почувствовал, как страх сжимает моё горло. Я наклонился к нему, мои губы почти касались его уха, и хрипло шепнул: — Ты мне доверяешь, Макс? Он замер, сбивчиво дыша, но он ответил без колебаний: — Абсолютно. Его слова немного сняли напряжение… Но лишь немного. Самое страшное было ещё впереди. Я достал из кармана тёмный платок. Мои пальцы дрожали, пока я завязывал ему рот, затягивал узел на затылке, чувствуя, как ткань приглушает его дыхание. Я открыл заднюю дверцу пикапа, и Макс, не сопротивляясь, но с расширенными глазами, позволил мне затолкать его на сидение. Он лёг на бок, его связанные руки прижались к спине, а я захлопнул дверцу, сел за руль, и машина рванула с места, унося нас в ночь. Мои пальцы крепко сжимали руль, пока я пытался справиться с мыслью, что это может быть началом конца.