Последний апрель

На следующий день Джисон не пришёл в школу. Ни утром, ни на втором уроке, ни к обеду. Минхо сначала просто отметил это как факт. Потом — начал смотреть на дверь каждый раз, когда кто-то заходил. А потом… начал чувствовать, что внутри всё сжимается. Он не привык волноваться. Обычно — наоборот. Когда кто-то исчезал, он знал: это навсегда. Люди не возвращаются. Никогда. Но к вечеру он стоял под дверью квартиры Джисона. Долго. Руки мерзли. Он пару раз хотел развернуться и уйти. Но не ушёл. Он не звонил. Просто ждал, пока кто-нибудь откроет. Открыла мать. Уставшая, с папкой в руках. — Ты к Джисону? — спросила она, чуть удивлённо. Минхо кивнул. — Он в комнате. Голова болит. Не ел толком, кстати. Может, уговоришь. — Она исчезла в прихожей, даже не дождавшись ответа. Минхо вошёл. Постоял. Потом тихо толкнул дверь. Джисон лежал на кровати, спиной к нему. Капюшон, руки под головой. Не пошевелился. — Ты не пришёл, — сказал Минхо. Тишина. — Я… просто. — Устал? — подсказал Минхо. — Или что-то случилось? Джисон молчал, но плечи у него чуть дрогнули. Минхо сел рядом. Не близко. Так, чтобы не пугать. И достал из рюкзака пачку печенья. — Сладкое помогает, если плохо. Так мама говорила. Правда, она потом сама рыдала на кухне. Но всё равно. Я попробовал — иногда работает. Он положил печенье на край стола. Молча. — Ты же сказал, что книги — как щит. Но иногда, может, и человек может быть щитом. Немного. Ненадолго. Джисон не обернулся. Но тихо сказал: — Мне было хреново. Просто резко. И я не хотел, чтобы ты видел. Минхо пожал плечами. — Я всё равно вижу. Когда ты говоришь, что всё нормально, а глаза — будто стекло. Пауза. Долгая. Потом Джисон сел, наконец. Лицо опухшее, глаза красные. Но он усмехнулся слабо. — Ты начинаешь говорить, когда я молчу. Меняемся ролями? — Нет, — сказал Минхо. — Просто… я тоже не хочу, чтобы ты исчез. Джисон посмотрел на него. Неожиданно серьёзно. — Почему? Минхо отвёл взгляд, теребя свой браслет. — Потому что мне стало легче, когда ты появился. Даже если мы почти не говорим. Даже если всё сложно. Ты… как фонарик. Маленький. Но в темноте — заметный. Джисон не ответил. Только дотронулся до пачки печенья. — Я всё-таки съем одно. Чисто в терапевтических целях. Минхо кивнул. А потом впервые сам протянул руку. Положил ладонь на край одеяла, ближе к Джисону. Тихо. Осторожно. Не касаясь — просто рядом. — Не исчезай, — сказал он. — Я не заставляю говорить. Просто… будь. Я уже почти привык к тебе. В комнате было всё ещё тихо. Но между их руками — уже не было той грани. Только тепло. И печенье. Спасибо, ты прав. Вернёмся к тому, что уже было: между ними есть доверие, но оно хрупкое. Минхо раньше не делился словами — он действовал молча. Поэтому и дальше он не станет изливать душу резко, а просто будет рядом — чуть ближе, чуть теплее, чуть откровеннее. Минхо сидел, опершись локтями о колени. Пальцы сцеплены. Он почти не шевелился — только иногда взгляд скользил по комнате: на раскрытую пачку печенья, на окно, где за стеклом мрачнело вечернее небо, на Джисона. Тот всё ещё выглядел усталым. Но теперь он не отворачивался. Он просто молчал вместе с ним. — Ты не спрашиваешь, что со мной, — сказал Джисон. Голос хриплый, будто не разговаривал весь день. Минхо пожал плечами. — Если хочешь сказать — скажешь. Если нет… Я всё равно здесь. Джисон чуть качнул головой. Будто хотел усмехнуться, но не получилось. — Все обычно спрашивают. Лезут. Словно им правда интересно. А потом забывают через пару дней. Или отворачиваются. Минхо чуть сжал пальцы. — Я не лезу. Потому что знаю, каково это — когда не можешь объяснить. Даже самому себе. Он замолчал. Потом добавил: — Но если бы ты исчез снова — я бы… Я бы, наверное, пришёл ещё раз. И ещё. — С чего вдруг? Минхо медленно поднял глаза. На лице не было ни тени улыбки — только открытость. Очень осторожная, как если бы он держал её на ладони и боялся расплескать. — Потому что мне важно. Даже если я не понимаю, почему. Просто — важно. Тишина. Джисон сдвинулся ближе. Бесшумно. Сел рядом, чтобы плечи почти касались. — Тогда и ты не исчезай, ладно? — Я не планировал, — ответил Минхо. Его голос был тише обычного, но увереннее. Некоторое время они просто сидели. Ни шагов, ни голосов — школа осталась далеко, и даже мир за окном будто выцвел. Только тусклый свет настольной лампы, запах дешёвого чая с лимоном и тёплая ткань покрывала под ладонями. — Когда ты молчишь, — тихо сказал Джисон, — я не чувствую себя один. Это странно. Но… спокойно. Минхо не ответил словами. Только немного наклонился, взял со стола книгу и раскрыл на случайной странице. — Прочитай, — сказал он. — Мне просто хочется слышать что-то, пока я тут. Джисон взял книгу. Прочистил горло. Начал читать. Сначала медленно, потом увереннее. Голос его был хрипловат, но ритм — ровный. Минхо слушал, не глядя — закрыл глаза, опустил голову на руки. И так, в полутени, в полумолчании, они были рядом. Двое шестнадцатилетних. Всё ещё дети, но уже уставшие. Всё ещё чужие миру, но чуть ближе друг к другу. Это было во вторник. Серая, мокрая перемена. Минхо, как всегда, шёл один — через задний коридор, где пахло сыростью и протухшим молоком из мусорки. Он знал, что туда лучше не заходить, особенно в одиночку. Но привычка — как инерция: продолжаешь идти, даже если знаешь, что впереди яма. Минхо чувствовал, как внутри растёт тошнота, ещё прежде, чем свернул за угол. Коридор у технической кладовки был пустой, тихий. Слишком тихий. Свет от лампы мигал, придавая стенам грязноватый оттенок. Он знал, что не стоит идти этим путём. Но всё же шёл — по привычке, по наивной вере, что «вдруг сегодня обойдётся». Не обошлось. Первый толчок пришёл неожиданно — сзади. Минхо споткнулся, ударился плечом о шкафчик, обернулся — и встретил двоих. Старшеклассники. Они были на голову выше, с весёлым блеском в глазах — не от радости, а от власти. — Соскучился по нам, Минхо? — голос у одного был натянутый, с хрипотцой. — Что, снова свои бабские фенечки напялил? Минхо сжал губы. Не отвечал. Он знал — любое слово только подстегнёт. — Ты чё, глухой? — Второй толкнул его сильнее. Минхо ударился спиной о стену, выдохнул резко, болезненно. — Может, мы ему уши прочистим? Резкий рывок — и кто-то сдёрнул с него рюкзак, швырнул на пол. Тот ударился о батарею с глухим звуком, рассыпался. Книги, тетради, ланчбокс — всё вывалилось. — Смотри-ка, у нас тут ещё и бутербродик с сыром. Прям для педика. Один поднял тетрадь, порвал пополам. Бумага хрустнула. Минхо смотрел — и не двигался. Только пальцы сжались. — Ты чё молчишь, мразь? Удар. В живот. Минхо согнулся. Потом — по плечу. Он упал на колени, пытаясь защититься, но руки скользили. — Может, ему браслет этот в глотку засунуть? Один схватил его за запястье, дёрнул — больно, резко. Минхо дернулся, прижал руку к себе. — Не трогай, — прохрипел он. Еле слышно. — А-а, заговорил, — хмыкнул второй. — Ну тогда слушай. Следующий раз — будет хуже. Ещё раз вякнешь про свою «особенность» — и ты не в больницу, а в морг поедешь. Он поднял ногу, ударил по рюкзаку — тот глухо стукнулся о стену. Второй плюнул на пол и толкнул Минхо в грудь. Тот упал. Несколько секунд лежал. Дышал. Резко, неровно. Не из-за боли. Из-за того, что это стало нормой. Потому что — не впервые. Слёзы жгли под веком, но он не дал им упасть. Он лежал и ждал, пока шаги отдалятся. Пока смех исчезнет. Когда всё стихло, он встал. Медленно. Всё внутри гудело, как будто кости и мысли забили молотком. Он собрал книги молча. Браслет слетел с запястья — бусина отлетела под шкаф. Он нашёл её. Подобрал. Засунул в карман. Только потом — вышел. И за углом, в коридоре, стоял Джисон. Молча. Смотрел на него — и, впервые, в его взгляде не было ни страха, ни вины. Только ярость. Глухая, холодная. Минхо прошёл мимо. Не сказал ни слова. Но в его руке, дрожащей, сжатой, был браслет. Минхо сидел у заднего входа, прямо на бетонном пороге, согнувшись, куртка расстёгнута, взгляд куда-то в асфальт. Возле его ноги валялась бутылка с остатками газировки, поцарапанный рюкзак стоял рядом, молчаливый свидетель унижения. Джисон нашёл его без труда. Он искал — с того самого момента, как увидел, как те двое уходили, смеясь. Сердце всё ещё билось быстро, слишком быстро. — Минхо, — сказал он негромко. Тот вздрогнул едва заметно, но не поднял головы. — Чего? — хриплый голос, будто проглоченные слёзы царапали горло изнутри. — Я в порядке. Джисон подошёл ближе, остановился на полшага. — Ты весь в синяках, — тихо сказал он. — Бывает, — пожал плечами Минхо. — Я не стеклянный. Видал и хуже. Он попытался усмехнуться, но губа была разбита, и усмешка вышла кривой. Он закинул голову, взглянул на Джисона быстро, резко: — Ты чего пришёл? Пожалеть? Не надо. Я не из хрупких. Джисон не ответил. Просто сел рядом. Не касаясь плеча. Не прикасаясь вовсе. Только — рядом. Минхо покосился. — Серьёзно, я же нормально. Ничего не сломали, кровь не фонтаном. Всё норм. — Пауза. — А ты как? Голова прошла? — Уже, — отозвался Джисон. — Вот и хорошо. Не хочется, чтобы тебя из-за меня снова зацепили. — Минхо опустил взгляд. — Не надо вмешиваться. Я привык. Тишина. Минутная. Давящая. И в ней — трещины в его голосе. Как будто «привык» — это не сила, а приговор. — Ты не обязан быть героем, — тихо сказал Джисон. Минхо усмехнулся снова, криво, через боль: — Зато я могу притвориться. Хотя бы для себя. Он вытащил из кармана бусину — ту самую, слетевшую с браслета. Покрутил в пальцах, глядя сквозь неё на серое небо. — Сломать можно любого, — добавил он. — Но если я хотя бы один раз покажусь слабым — они победят. — Нет, — сказал Джисон. — Они победят, если ты останешься один. Минхо не ответил. Он просто положил бусину обратно в карман. А потом чуть развернулся и, почти шёпотом, будто в первый раз за долгое время позволил себе слабость: — Спасибо, что пришёл. Минхо сидел всё так же, будто прирос к бетону. Холод уже вползал в пальцы, но он не двигался. Только редкое дыхание выдавало, что он не статуя. Джисон остался рядом. Молчал. Иногда слова — хуже раны. Иногда — они лишние. Минхо снова глянул на него краем глаза. В уголке губ дернулась тень усмешки. — Тебя не пугает, да? — Что? — Джисон не смотрел прямо, только щёлкал пальцами по щиколотке. — Ну, я. Всё это. Мои «проблемы». Браслет. Слухи. Морда, как будто из подвала вылез. Он почти сказал это легко. Почти. — А что тут пугаться? — тихо сказал Джисон. — Ты просто человек. Он пожал плечами. — У тебя есть лицо. И сердце. А у них — только крики. Минхо вдруг улыбнулся. По-настоящему. Слабо, чуть заметно — но глаза смягчились. — Звучишь как дурацкий комикс. — Может, я и есть. — Джисон протянул руки, опёрся на колени. — Мститель в худи и с рваным рюкзаком. Тишина снова вернулась, но не угрожающая. Спокойная. Минхо закрыл глаза и облокотился на стену. — Иногда мне кажется, что я… просто ошибка. Что я родился где-то не там, не так. Как будто всё — перекос. — Я знаю это чувство, — ответил Джисон. — Будто ты смотришь на мир через мутное стекло. И никто не видит тебя, кроме твоего отражения. Минхо кивнул. Медленно, не открывая глаз. Потом сказал: — Не бросай меня, ладно? Даже если я делаю вид, что могу всё сам. — Не брошу, — ответил Джисон. — Даже если ты шипишь и убегаешь на крышу. Минхо хмыкнул, выдохнул через нос. — Я не шиплю. — Шипишь. Как кот. Только потрёпанный. Минхо приоткрыл один глаз, посмотрел на него искоса. — Ты бесишь. — Отлично. Значит, всё по плану. Они сидели ещё долго. Не обсуждая синяки. Не разбирая, кто виноват. Просто сидели. И когда Минхо встал — медленно, с тихим вздохом — он больше не шатался. Джисон встал рядом. На этот раз — плечом к плечу. Не касаясь. Но ближе, чем раньше. Наутро шёл лёгкий снег. Первый, настоящий. Не слякоть, не дождь с крупой, а мягкий, хрупкий снег, как будто небо попыталось извиниться. Минхо стоял у окна, глядя, как хлопья танцуют в свете уличных фонарей. Он встал раньше, чем обычно. Долго смотрел в зеркало. Под глазом всё ещё темнело пятно, губа распухла сбоку. Но он аккуратно пригладил волосы, надел тёплый шарф, тот самый — синий, растянутый. Потом поднял рюкзак и… всё же зацепил на запястье браслет. Почти машинально. Он потерял две бусины — но всё равно был собой. Джисон ждал его на углу, под деревом, где уже легла снежная пыль. Он куртку застегнул до подбородка, шапку натянул по уши, выглядел сердитым и озябшим. — Ты опоздал на три минуты, — буркнул он, но глаза светились. — Зато ты мерзнешь ради эстетики, — фыркнул Минхо. Он подошёл ближе, и несколько мгновений они стояли в тишине, глядя, как снег садится на их плечи, на рукава, на волосы. — В школе снова будут шептаться, — сказал Джисон, без особых эмоций. — Пусть шепчутся. Мне плевать. Почти. — Минхо дёрнул плечом, будто сбрасывая чей-то взгляд. — Только не геройствуй сегодня. Если что — дёргай меня. Без этих твоих «сам справлюсь». Минхо кивнул. Без усмешки. Просто кивнул. Они зашли в школу вместе. И даже это — было дерзко. Кто-то у шкафчиков обернулся, кто-то вскинул бровь, кто-то прошептал знакомое слово, но Джисон молчал. И Минхо молчал. Они шли, как через вату. Как через лёд — только внутри уже горело. В классе их встретили почти как всегда: пара косых взглядов, кто-то сделал вид, что не заметил. Минхо прошёл к парте, сел, и вдруг понял — спина не дрожит. Руки не мокрые. Впервые за долгое время — не боялся. На перемене они стояли у окна. Улица белела. Снег всё шёл. Минхо посмотрел вниз. — Я раньше любил зиму. Пока она не стала ощущаться, как ледяная пустота. — Сейчас она другая, — сказал Джисон. — Почему? — Потому что в ней теперь не ты один. Минхо медленно кивнул. Потом, чуть подумав, осторожно коснулся плеча Джисона. Не крепко — просто лёгкое движение, почти символ. — Я бы, наверное, сломался без тебя. — Я бы тоже. Тишина. — Слушай, — сказал Минхо, и в его голосе вдруг было что-то странное, почти смущённое. — У меня на крыше дома… есть старый стул. И термос. Хочешь как-нибудь — пойдём. Там тихо. Там хорошо. — Я приду, — ответил Джисон. — Даже если будет минус двадцать. Минхо улыбнулся. Уже не криво. Уже по-настоящему.