Ты застрял со мной.

Korea. Seoul.

Огромное концертное здание вибрировало от предвкушения, как разогретое тело перед оргазмом. Толпа за кулисами гудела, визажисты суетливо теребили кисти, стилисты дёргали ткани на последних секундах, менеджеры орали в гарнитуры, срываясь на визг. Бэкстейдж — место, где все делают вид, что держат себя в руках. Но именно здесь чаще всего рвались все поводки. Металлический лифт щёлкнул, двери начали закрываться. Хёнджин уже стоял внутри, небрежно проведя рукой по волосам, откидывая мокрые пряди назад. На нём — чёрная безрукавка, обтягивающая грудь и подчёркивающая рельеф плеч. Скулы резали воздух, взгляд скользил лениво, как хищник, уставший ждать добычу. — Подожди! — голос, до боли знакомый, до злости сладкий. Феликс влетел в кабину лифта, волосы растрёпаны, рубашка наполовину расстёгнута — потная кожа блестела на свете. Его грудь поднималась в рваном ритме, будто он только что закончил не выступление, а бурный трах. Лифт замкнулся. Двери сошлись с тяжёлым щелчком. — О, как трогательно, — Хёнджин ухмыльнулся, скользнув взглядом вниз и обратно, откровенно не скрываясь. — Решил, что лифт — лучшее место для флирта? Или ты просто соскучился по мне? — Не льсти себе, — Феликс бросил резкий взгляд. — Мне просто не хочется ждать другой лифт. В отличие от тебя, мне есть чем заниматься. Хёнджин хмыкнул, откинувшись на холодную металлическую стену, позволяя напряжению затаиться в каждом движении. — Ты всегда такой острый, когда возбуждён? Или это только со мной? — голос стал ниже, почти шепчущим, но в каждой ноте — вызов. Феликс сжал челюсть, и мышцы на шее дрогнули. — Лучше прикуси язык, прежде чем не сможешь им больше пользоваться. — Ммм. Угрожаешь? — Хёнджин поднял бровь. — Ты не представляешь, как сильно это заводит. Этот твой тон. Эти вспыхивающие щёки. Готов поспорить, у тебя уже всё натянулось под ремнём. Феликс резко обернулся, глаза сверкают, как у загнанного зверя, который вот-вот вцепится в глотку. — Иди нахер, — прошыпел он. — Только если ты будешь смотреть, — выдохнул Хёнджин, шагнув ближе, как будто просто хотел вдохнуть запах его кожи. И в этот момент лифт дёрнулся. Скрежет металла, щелчок, свет мигнул и застыл. — Блять, — выругался Феликс, бросившись к панели. — О, прекрасно, — лениво отозвался Хёнджин, — я застрял в коробке с твоим подавленным либидо. — Лучше с ним, чем с твоей манией величия. — Феликс ударил по кнопке вызова. — Ноль реакции. Мы застряли. — Мм... как мило. Прямо идеальные условия для того, чтобы ты, наконец, признался, как сильно хочешь, чтобы я тебя прижал к стенке. — Что ты только что сказал? Хёнджин шагнул ближе. Пространство между ними исчезло почти полностью. Его голос стал тише, горячее, пошлее. — Повторить? А если нет? Что ты сделаешь, котёнок? Ударишь меня? Или, может, залезешь на колени? *** Феликс едва раскрыл рот, чтобы бросить очередную ядовитую реплику, но Хёнджин сорвал её с губ, как зверь, вцепившись в его рубашку и с силой впечатал в стенку лифта. — Хёнджин, ты совсем ебну—... Но его рот тут же заполнился чужим — грубым, требовательным, горячим. Поцелуй был не просто поцелуем, а атакой. Языком, губами, зубами — Хёнджин завладел им, будто хотел вдавить в металл не только телом, но и своей похотью. Пальцы вцепились в волосы, больно, яростно, и голова Феликса откинулась под нужным углом — так, как нужно было не ему, а Хёнджину. Он захрипел сквозь поцелуй, пальцы сжались в кулаки, грудь бешено вздымалась. Но не от страха. От ебаной безумной волны, которая накрыла его, как удар током. Он попытался вырваться — ошибка. В ответ Хёнджин прижал его бедром между ног, с вызовом. Там уже было горячо, пульсирующе — и Хёнджин это знал. Язык прорвался внутрь снова, будто хотел вылизать его душу. Не ласково — а настойчиво, нагло. Зубы прикусили губу, оставляя привкус на языке. Он владел его ртом, как будто уже был внутри. Как будто знал, что скоро будет. — К-камера… — выдавил Феликс, дрожа, губы влажные. — Блять, тут камера… Хёнджин отстранился на секунду, взглянул ему в лицо. Эти глаза… они горели. Он молча поднял руку, посмотрел прямо в объектив и медленно, лениво, вытянул средний палец. — Пусть смотрят, — прошыпел он в ухо Феликса. Он снова вернулся — на этот раз жёстче, ниже, глубже. Одна рука схватила Феликса за подбородок, сжала щёку, вынуждая рот приоткрыться шире. Он врезался в него поцелуем, который уже нельзя было назвать поцелуем — это было вторжение, трах языком. Второй рукой он вжался бедром в пах Феликса, толкая, провоцируя, проверяя реакцию. Феликс дернулся, застонал — отчаянно. Но не отстранился. Наоборот, он выгнулся сам, как сучка на цепи, впиваясь ногтями в плечи Хёнджина. ***

В комнате охраны повисла тишина.

— …чё за… — Чанбин вытаращился в монитор. — Он его просто… уничтожает, — прошептал Джисон, дрожа от напряжения. — Он его целует, будто трахает через рот. — И Феликс не просто не сопротивляется, он, сука, тает, — всхлипнул Чонин. — Как на кастинге в порно для извращенцев. — Честно, я бы кончил уже, если бы был на их месте. — заявил Минхо. *** Внутри лифта Хёнджин не думал тормозить. Его ладонь скользнула по животу Феликса, опустилась к поясу брюк. Он прижался к нему грудью, чувствуя, как тот дрожит, как кожей ловит каждый его жест. Он оторвался от губ, но остался близко. Между ними натянулась тёплая нить слюны, будто подтверждение того, что им обоим уже давно плевать на всё. На камеру. На здание. На концерт. На здравый смысл. — Ну что, котёнок… ты всё ещё хочешь играть в дерзкого? Феликс с трудом дышал. Его голова мотнулась влево, взгляд затуманен, губы распухли, дыхание рваное, сорванное. — Пошёл ты… — выдохнул он, но голос уже дрожал не от злости, а от нужды. — Уже почти, — усмехнулся Хёнджин и сорвал с него ремень одним резким движением. Он вновь врезался в губы, прижимая бедро сильнее, пока Феликс сам не начал тереться, как на инстинктах, как будто нуждался в нём, как в воздухе. А Хёнджин только усмехался в поцелуе — он знал, кто сейчас главный. Кто диктует ритм. Кто трахает — даже если пока только языком. *** Лифт скрипел жалобно, как будто сам не знал, как выдержать это действо. Воздух стал густым — пахнущим потом, злостью и отчаянием, перемешанным со страстью, которая не просила разрешения. Хёнджин оторвался от губ Феликса. Между их ртами повисла тонкая нить слюны, будто визуальное подтверждение того, насколько всё уже вышло из-под контроля. У Феликса дрожали губы, влажные, покусанные. Он застонал срывающимся, позорным звуком, словно сам себе не верил. — Мы… в лифте… мы не можем… — выдохнул Феликс, слабо, как человек, который уже сдался, но ещё делает вид, будто борется. — Не можем? — усмехнулся Хёнджин, взгляд хищника, пальцы, рвущие пуговицы с такой яростью, будто они оскорбили его лично. — Ты так смотришь, будто хочешь, чтобы я тебя тут размазал. На стенке. Прямо сейчас. Без пощады. — Ты мудак, — прохрипел Феликс, но не отстранился. Его тело само уже шло навстречу. Глаза метались между лицом Хёнджина и руками, которые срывали с него рубашку с аппетитом хищника, запертого на голодной диете. — В гримёрке я хотел, да. Но лифт? Это прям... пик безумия. — Хёнджин провёл языком по его шее, прикусил мочку. — Камера — это порно в 4K. Только без монтажа. Он отошёл на шаг, чтобы сорвать рубашку полностью и с размаху бросить её в объектив. Камера потонула в ткани и будто обидевшись, потухла. — Упс. Теперь без свидетелей, котёнок, — выдохнул Хёнджин, подмигнув. ***

В комнате охраны застыло молчание.

— НЕТ! — завопил Джисон, подпрыгнув с кресла. — Я только начал получать удовольствие! — Это преступление, — простонал Чанбин, полулежа на полу. — Против морали. Против меня лично. — Это было… возбуждающе… — выдохнул Чонин, не отводя глаз от тьмы экрана. — Как будто мне подкинули порно в рабочее время. — А я всегда говорил: у Хёнджина в штанах минимум война, — хрипло выдал Минхо. *** Лифт не трогался. Только скрипел, будто понимал, что сейчас тут происходит что-то, от чего и провода краснеют. Одежда — в углу, как после потасовки. Феликс — прижат к стене, весь в дрожи, грудь вздымалась, глаза мутные от возбуждения и ярости, будто сам не знал, хочет ли ударить или умолять о продолжении. Хёнджин подошёл вплотную, схватил его под бёдра, поднял легко, как куклу. Феликс обвил его ногами, задыхаясь, когда горячее, твёрдое тело вжалось между его бёдер. — Только не разорви меня… — прошипел он, обвивая шею. — Разорву. И заткну, — отрезал Хёнджин. И заткнул. Не губами. Он вошёл резко, грубо, будто не признавал слов «мягко» и «терпение». Феликс всхлипнул от толчка, выгнулся, спина вдавилась в стену. Он вцепился в плечи Хёнджина, ногти царапали спину и плечи Хёнджина, зубы впились в его кожу, как будто без боли он не мог выдержать этот момент. — Ты это чувствуешь? — прошыпел Хёнджин в ухо, двигаясь резко, как будто каждый толчок был за все недосказанности. — Это тебе за каждый саркастичный взгляд. За каждый "фу", который я слышал от тебя, когда ты на меня смотрел. Всё это… теперь в тебе. Толчки — яростные, глубокие, руки — жёсткие, одна в волосах, вторая держит бёдро так, что будет синяк. Он не щадил, не просил — он брал. — Ненавидишь меня? — хрипло спросил Хёнджин, не останавливаясь ни на секунду. — Ненавижу, — выдохнул Феликс. — Ненавижу тебя... — Тогда стонешь ты чертовски красиво для ненависти, — усмехнулся Хёнджин и вбился в него с такой силой, что Феликс вскрикнул, не сдержавшись. *** Воздух стал плотным, как сироп — липкий от пота, перегретый стонами и ударами тел. Глухие звуки кожи о кожу, смачные всхлипы, поцелуи с хлюпаньем — всё это превращалось в какой-то дьявольский ритм. Лифт дрожал вместе с ними, будто боялся разойтись от напряжения. Феликс выгнулся, запрокинул голову, лопатки вдавились в холодную стену кабины лифта. Грудь сотрясалась от неровного дыхания, по шее стекал пот, смешиваясь с укусами и слюной Хёнджина. А тот — будто зверь, рвавший добычу. Вгрызался в кожу, толкался резко, глубоко, будто хотел выдолбить внутри своё имя, чтобы Феликс не мог забыть, кому принадлежит. — Сука… такой узкий… — выдохнул Хёнджин сквозь стиснутые зубы, вжимаясь резко, почти с жестоко. — Ты правда хотел, чтобы я тебя так трахнул, да? Феликс задыхался, ногти впились в его спину, оставляя красные следы. Он не мог ответить — только застонал, сдавленно, словно рвал голос связками. — Ещё… — прохрипел он, едва слышно. — Глубже… — Я тебя разъебу, — зарычал Хёнджин, хватая его за бедро, поднимая выше, запирая в себе. Толчки стали грубыми, в животе всё сжималось, будто на грани взрыва. Каждый раз, когда он вбивался в него, Феликс вздрагивал, выгибался, сжимался вокруг него. — Скажи, чей ты, — прошипел Хёнджин, кусая его ухо. — Признай, что ты мой. — Твой… — выдохнул Феликс, задыхаясь, срываясь. — Я твой… И тогда тело Феликса взорвалось. Он с громким стоном дернулся, кончая резко, много, густо, заливая их животы. Руки дрожали, губы приоткрыты, глаза остекленели от перенапряжения. Хёнджин толкнулся ещё, раз, два, три — до конца — и с хриплым рыком захлебнулся в нём. Его семя разлилось горячо и глубоко, как расплавленный металл. Несколько долгих, влажных поцелуев — на шею, в губы, на ключицу. — Мой котёнок, — выдохнул Хёнджин, проводя языком по губам Феликса. — Такой сладкий, громкий и теперь весь мой. Феликс слабо ударил его кулаком по плечу: — Мы не вместе, ты ебанутый… — С таким выебом? — усмехнулся Хёнджин, не отпуская. — Ты точно в меня влюблён. Феликс что-то пробормотал, уткнувшись в его шею, весь дрожащий, до сих пор чувствующий, как из него вытекает тепло чужого желания. ***

Спустя три минуты они начали приходить в себя.

Пальцы дрожали, пуговицы не слушались, волосы стояли торчком, как после урагана. Кожа пылала, одежда липла, воздух в лифте был такой густой от перегретого тела и секса, что казалось, можно было черпать ложкой. Феликс застёгивал рубашку, как будто пытался собрать свою душу обратно по кусочкам. Хёнджин же выглядел так, будто просто зашёл подышать. Ухоженный, расслабленный, даже волосы пригладил — только глаза блестели коварным блеском, как у кота, который наделал пакости и теперь гордится. Феликс только-только дёрнул ворот, пряча фиолетовые отметины страсти, как лифт — скотина железная — зазвенел и начал открываться. — Господи, пожалуйста, пусть там будет пусто… — шептал он, уже наполовину мысленно расписывая завещание. ДЗЫНЬ! Двери распахнулись. Как будто сцена из фильма: на фоне — яркий свет и… та-даам — Минхо, Джисон, Чонин и Чанбин. Все как один. Стоят. Смотрят. Молчат. Пауза длиной в вечность. — Ну, еб твою мать… — протянул Чанбин, медленно поднимая бровь. — Лифт теперь официально место для крещения телом? — Ага, и не только телом, — подхватил Джисон. — Там ещё душа где-то на третьем этаже осталась. — Серьёзно, вы могли бы хотя бы не визжать, как будто у вас там экзорцизм, — хмыкнул Минхо. — А то вся охрана теперь боится смотреть в мониторы. — Камеру-то Хёнджин закрыл, конечно… — добавил Чонин, пожимая плечами. — Но микрофон… микрофон работал до самого оргазма. Феликс побледнел, покраснел, побледнел снова и сделал шаг назад — правда, упёрся в Хёнджина. Щёки вспыхнули, как будто он получил солнечный удар в полночь. — Убейте меня… — захныкал он. — Уже? А мы только хотели тебя номинировать, — подмигнул Минхо. — «Лучшая мужская роль в категории Hardcore в ограниченном пространстве». — Кстати, — добавил Джисон, — предлагаю мем: зашёл в лифт невинным девственником – а вышел порно звездой. Хёнджин усмехнулся, притянул Феликса ближе, прижал его к себе и шепнул на ухо: — Не переживай, солнышко. Теперь у тебя есть личный фан-клуб — «Подъём без тормозов и с полным проникновением». — Я ненавижу тебя, — буркнул Феликс, пряча лицо в его груди. — Но тебе же понравилось, — фыркнул Хёнджин, целуя его в макушку. — Особенно та часть, где я… ммм, ну ты понял. — Господи… — простонал Феликс, — пожалуйста, никто не напоминайте мне об этом. — Поздно, мы уже заказали постер, — фыркнул Чанбин. — «Феликс и Хёнджин. Лифт. Только вверх. Без тормозов и с глубоким погружением». — Осталось только прикрутить в кабине диско-шар, — добавил Чонин. — И можно пускать платные экскурсии: По следам великого траха. — Всё, хватит, — пискнул Феликс и ударил Хёнджина кулаком в грудь. — Ай, — театрально отозвался тот, — бьёт — значит любит. Пока ребята ржали, как на выпускном в секс-школе, Хёнджин гордо вышел из лифта, ведя Феликса под руку. Один — как бог разврата. Второй — как ходячее воплощение фразы «я не знал, что камера пишет звук». А позади них остался пахнущий грехом лифт, который, казалось, сам выдохнул: Наконец-то...