Шепот далеких звезд

Зачем мы лезем из кожи?

В ней довольно удобно.

А мы с тобою похожи

И вроде бы оба свободны.

Сквозь узкую щелку чуть приоткрытых штор в помещение класса пробивался робкий тёплый утренний свет и виднелось голубое, как воды лагуны, небо, испещренное белеющими островками облаков, которые неторопливо плыли по течению ветра. А в самом центре этого пейзажа был Тилл, облокотившийся о подоконник распахнутого настежь окна. Выражение лица юноши было необыкновенно умиротворенным, пока он молчаливо вдыхал тонкий сладковатый аромат сирени, цветущей на заднем дворе школы, влажной земли и свежескошенного газона, асфальта, нагретого весенним солнцем. Черты лица у замершего перед окном силуэта, обычно жесткие, грубые, рубящие своей остротой, были размыты туманной дымкой, смягчающей и придающей какую-то трогательную, хрустальную красоту. Только мягкие волосы цвета ненастной погоды колыхались от дуновений бриза, разрушая недвижимый миг. Иван вошел в пустой класс и застыл, заворожённый этой картиной. Медленно приближаясь к эфемерному образу, будто боясь спугнуть, он чуть дыша докоснулся до руки Тилла и, вздрогнув от жара его ладони, резко задернул штору, укрыл их от остального мира нежной, струящейся от просветов тканью, то и дело развевающейся от ветра, точно парус корабля. Под куполом занавеса Иван сократил расстояние между ним и гладким лазурным небом, в котором резвилась морская пена, — так он видел мир, скрывающийся в глубине глаз у юноши напротив. Иван почувствовал, как опора под ногами исчезла: он больше не стоял на деревянном, поскрипывающем полу кабинета, а парил в окружающей его бескрайней синеве. Он не понимал, тонет ли он, отчаянно перебирая руками в попытках выплыть на поверхность, или летит, взмахивая широкими крыльями и лелея под их сенью свою хрупкую драгоценность. Его нос ласково коснулся чужого, потеревшись теплым кончиком, с трусливой робостью, с неуверенным и почти наивным стеснением, с той любовной нежностью и чуткостью, на которую он только мог быть способен как человек. В этот чудный миг небо почернело, тучи сгустились, и из их зловещих пучин изверглась яркая вспышка молнии, сопровождаемая оглушительными раскатами грома и тарабанящим с животной яростью по глади воды грозовым ливнем. Иван внезапно почувствовал, как по его телу пробежали мурашки: он не сразу понял, что происходит, только иррационально, инстинктивно ощутил, что что-то не так. Лишь в тот момент, когда образ Тилла начал медленно рассыпаться на хаотичные разряженные частицы, Ивана пробил озноб от осознания одной пугающей вещи — пышущая было жаром рука, вложенная в его руку, совершенно заиндевела. Он судорожно обхватил лицо Тилла обеими руками, но тот даже не удостоил его взглядом. Паникуя, Иван встряхнул его, но больше не увидел в глазах напротив ни глубокой насыщенной синевы, ни встающих на дыбы и пенящихся волнами облаков, ни бирюзы атолла; только мертвые, помутневшие, словно слюда, пустые оконца. Что-то внутри безмолвно раскололось, заглушенное шумом разыгравшегося штормового прибоя. Затем всë внутри взбурлилось, вздыбилось, вскипело; руки Ивана с жестокостью и грубостью античного бога Нептуна, насылающего бурю, переместились на шею Тилла и обхватили, властно притягивая к себе. Иван впился своими губами в окоченевшие чужие, подобно утопающему человеку, хватающемуся за плавающий рядом обломок, как за последнюю надежду, и мял их, кусал, терзал... И тут Тилл вышел из трупного оцепенения и ожил: его острые резцы безжалостно впились в незваный язык, и густой ржавый привкус проник в ротовую полость, заполоняя их холодный поцелуй долгожданным теплом. Струйки красной крови стекали из уголков рта Ивана и капали на поверхность запястья, удерживающего Тилла на месте. Иван небрежным действием стëр кровь с подбородка и оскалился как дикий зверь. Он не только не остановился, а наоборот, пуще возбудился от тяжелого металлического запаха. Зрачки его темных глаз покраснели, а во взгляде пылал ревущий огонь. В Иване пробудилось хищническое желание — столько времени томившееся и наконец выпущенное из клетки разума, — сжать свою жертву в тисках и полностью завладеть ее жизнью. Иван совершенно не умел целоваться. Его действия были невероятно жесткими, и всё, что он делал, это пробивался всё глубже и глубже в омут чужой полости. Шершавый язык Ивана, словно гигантская ядовитая сколопендра, ощупал каждый уголок рта Тилла и жадно перехватывал его дыхание, вытягивал обжигающую слюну. Тилл, неспособный оказать сопротивления, лишь с ненавистью и презрением сверлил глазами своего рассвирепевшего, ничем не обузданного мучителя, чем вызвал у того тусклую, полную беспомощной горечи улыбку. Иван с ужасом распахнул глаза, вскочил с кровати и заозирался по сторонам. Он стоял посреди своей темной комнаты в одном нижнем белье; по изрядно бледному лицу стекал холодный пот. Юноша подбежал к окну и, вцепившись потряхивающимися руками о подоконник, выглянул на заметенную снегом на улицу. Звëзд видно не было, и этот факт болезненно отозвался уколом внезапного одиночества в сердце: «Пап, тебе стыдно за меня?» Иван с грохотом рухнул на пол, прикрыл лицо ладонями и несвязно зашептал самому себе: — Кошмар, это был всего лишь чертов кошмар. Это всë неправда. Его выражение лица беспрестанно менялось: концентрация из ужаса и страха, перемешанного с постыдным, позорным возбуждением, уродовала его лицо, проявляясь то в испуганной гримасе, то в мерзковатой улыбке, то в тотальном самоуничижении. Опустив глаза вниз, юноша с досадой обнаружил выпирающий бугорок в области паха, и его затошнило от того, что физическая реакция его тела пошла вразрез с мыслями. — Я просто отвратителен, — проскрипел он зубами, порывисто собирая нужные вещи в душ, — нет, он не должен ни о чем догадаться. Ни в коем случае. Иначе — конец. Так и не поняв, какой такой конкретный «конец» для него наступит, видимо, потому, что думать об этом было попросту слишком страшно, Иван повернул кран и шагнул под обжигающие кипятком потоки воды. Потупив взор на кафельную плитку душевой кабины, юноша вдруг вспомнил события вчерашнего дня: репетицию, работу, их драку с Тиллом — как они отчаянно молотили друг друга кулаками, как он рассек ему скулу и как получил в ответ, как они метались в снегу, пытаясь взять верх, как горячо соприкасалась и терлась их кожа, как они глядели друг на друга, возбужденно, увлеченно, с потрескивающим разрядами тока напряжением между ними, и как, в конце концов, Тилл вжимался в его тело, обнимая. Иван почувствовал, что температура в ванной начала нагреваться, а предэякулят, медленно выделяясь, стекал по головке и капал на плитку. Юноша сжал правую руку в кулак и, злой от беспомощности, впечатал его в мокрую от влаги стену, прикусив язык, а затем резко повернул кран в сторону холодной воды.

***

Так и не заснув до утра, Иван нацепил на себя первые попавшиеся брюки и толстовку, собрал минимум необходимых ему вещей и побрëл в школу. Утро было жутко холодное и ветреное: юноша недовольно хмурил брови в ответ на издевательски серое и равнодушное к чужим переживаниям небо. Иван совсем не любил зиму. Вообще, ему было совсем необязательно посещать дополнительные занятия в каникулы, но он просто не мог бросить Тилла, которого принудили к обязательным посещениям для ликвидации академической задолженности. Иван вошел в класс, где должны были проходить занятия, и остолбенел. Юношу посетило странное, расплывчатое ощущение дежавю: у распахнутого настежь окна стоял Тилл, прямо как во сне. Его глаза задумчиво смотрели вдаль, где на занесенных снегом крышах танцевала метель, пока его дымчатые волосы развевались на ветру и составляли симбиоз с осыпающимся пеплом с... с какой ещë к чëрту сигареты!? Иван мигом вышел из минутного остолбенения и подскочил к довольному как сытый волк курильщику: — Ты совсем свои последние крупицы разума за это утро выкурил!? Тебя не смущает тот факт, что ты куришь в классе, куда с минуты на минуты придет учитель, напротив распахнутого настежь окна? Сейчас зима, идиот! — недовольно хмурясь, отчитал он Тилла, и скрестив руки на груди, пригрозил: — Только попробуй простудиться накануне нашего концерта. — Ой, да хорош-хорош, не нуди! Прямо как дед старый ворчишь, тоже мне, опекун нашелся, — закатил глаза Тилл и отмахнулся. — А ты повода не давай. — Ну я же не могу, я ведь альтернативно одаренный, — протянул тот в ответ и развел руками, чем вызвал у Ивана глухой смешок. — Боюсь, что уже даже этот термин всех твоих экстраординарных качеств не описывает, — снисходительно парировал Иван, насмешливо наблюдая за гримасами Тилла. — Ох, ëлы-палы, аж засмущал. Больше, больше лести! — юноша театрально прикрыл глаза рукой, будто бы очень польщëн, но внезапно его комичный сценарий прервался громким «апчхи». Иван смерил Тилла самым уничижительным взглядом из своего арсенала и молча, с таким видом, будто делает самое большое одолжение в своей жизни, легким и аккуратным движением набросил на его плечи свою толстовку. Тилл благодарно кивнул в ответ, но не смог удержаться от подтрунивания: — Так ты, получается, теперь курица-наседка? И высиживаешь меня как яйцо? — Помолчи, за умного сойдешь, — с нарочито напускным раздражением отозвался Иван, фыркнув от еле скрываемого смеха. — То-то ты молчаливый такой! Я тебя раскусил, — сострил Тилл и тут же вцепился в край ближайшей парты, чтобы не сползти на пол от смеха из-за своей же шутки. — Зато ты тараторишь без умолку как трещотка! — А ну-ка, погодь, обзываться названиями птиц — это вообще-то моë амплуа, ëпт! — возмутился Тилл, раздув ноздри, и приготовился для следующей словесной контратаки. В этот момент в класс вошел учитель, смерил их обоих усталым взглядом и принялся за объяснение упущенной Тиллом темы. После недолгих пояснений, он раздал тесты, вопросительно-недоуменно взглянул на Ивана, мол, что тут вообще забыл лучший ученик школы и надо ли ему вообще тест вручать, но после краткого кивка юноши всë-таки всучил ему задания и скинул всю эту странную ситуацию на причуды богатых, которые ему не дано понять. Тилл, всë это время ни секунды не уделивший прослушиванию объяснений, а вместо этого сосредоточенно чиркавший что-то в своем блокноте и периодически поглядывающий на Ивана, вдруг очнулся из своего творческого потока и, оценив взглядом тест, с вдохновленным озарением святого отшельника, впервые за десятки лет вышедшего из кельи, выдал: — А это по какому предмету вообще? — Физика, если ты вообще слышал о такой науке, олух. — Нашëлся мне тут, Иван Эйнштейн. Раз такой дофига умный, продемонстрируй, будь добр, — бодро заявил он и похлопал Ивана по плечу. Этот, казалось бы, обыденный жест от вечно тактильного Тилла чуть не заставил Ивана вздрогнуть от неожиданности: на мгновение перед глазами всë расплылось и появилась картина из горько-сладкого ночного кошмара — любовь, гроза, поцелуй, отвращение, — поднимающего ужасающие чувства на поверхность. Юноша громко сглотнул и, еле сдержав бесстрастное выражение лица, прикрыл свою реакцию сарказмом: — А ты сам думать принципиально не собираешься? — Что говоришь? Прости, плохо понимаю человеческую речь, — всë не унимался ничего не подозревающий Тилл, — меня вырастили инопланетяне с далекой планеты «восемь-шесть-четыре-два». — Намëк понял. Тяжело вздохнув, Иван принялся за решение элементарных для него задач. К счастью, учителя волновало совсем не то, кто решал задачи и для чего, и всë, что тот хотел, — это ликвидировать эту дурацкую задолженность по физике у отстающего ученика и уйти со спокойной душой на праздники. Сданные работы учитель проверил на месте же, небрежно пробежав взглядом по строчкам, удовлетворенно кивнул и таки аттестовал Тилла. В свою очередь тот, жутко довольный, свободный от своего последнего учебного долга, бойко схватил Ивана за руку и утянул за собой к выходу из злополучной школы. В раздевалке Тилл вернул Ивану его толстовку, и тот, надевая еë, уловил в ней эфемерное тепло юноши и сохранившийся запах резкого дезодоранта и сигаретного дыма. Внешне Иван никак не выдал своего душевного трепета и лишь кратко кивнул головой. Ребята накинули куртки и помчали на улицу, каждый раздумывая о планах на каникулы. Сегодня они договорились своей небольшой, но дружной компанией отметить приближение Нового года. Общий выбор пал на то, чтобы сходить на квест: все честно признались, что никто из них еще не бывал на подобных мероприятиях. Теперь юноши, пока еще не пришло назначенная пора для встречи с Мизи и Суа, коротали время во дворе Тилла, всячески дурачась. Метель давно утихла, и стоял чудный зимний день: блики холодного солнца отражались от мягкого снега и резали глаза, хитрый мороз, ничуть не стесняясь, щипал за щеки, изо рта вырывались клубы бледного пара, а небо было необычайно голубым и совсем добрым. Качели и горка на детской площадке были хорошенько припорошены толстым слоем снега, обычно резвые карусели подмëрзли и заиндевели, а небольшая ëлка, заботливо наряженная местными, горделиво кичилась своими гирляндами, цветной мишурой и пëстрыми игрушками. Из какого-то окна раздавались популярные новогодние песни по чуть дребезжащему и искажающему звук радио, здешняя детвора резвилась, валяя друг друга в снегу и звонко вопя. Ивану еле удалось удержать своего полного неподдельного энтузиазма присоединиться к этой малышне Тилла — юноша предпочел бы самолично закопаться в снег, чем выносить такой позор, — и привлек его внимание подло кинутым за шиворот снежком. Пока Тилл безнадежно пытался вытряхнуть снег из-за шиворота, возмущению в его голосе не было предела: — Э-э-э! У тебя совсем, что ли, совести нет, снегирь едрëный? Я тебе сейчас такой «хэппи нью эр» устрою! Он оперативно смял комок снег из ближайшего сугроба руками, слепив нешуточное метательное орудие, и со всей силы бросил в спину Ивану, который каким-то чудом успел подставить еë, развернувшись. — Ай-яй, и это твой новогодний подарок? — подколола жертва в ответ на завершившееся успехом вражеское нападение. — Ага, смотрю, понравилось! Мне совсем не жалко, лови ещë, — и с этими щедрыми словами Тилл метнул второй снаряд на поражение. На этот раз Иван сдюжил увернуться, ловко припав к земле, и мгновенно слепил себе гранату, кинув в ответ и поразив мишень в живот. Тилл схватился за живот, изобразив, будто он тяжело ранен, но, судя по всему, успел оперативно использовать воображаемую аптечку, поэтому по-заправски распалился: — Тебе кранты, чуешь? Через четверть часа, полностью мокрые, вымотанные холодной, не знающей жалости войной, оба бухнулись в сугроб, обессиленные, но не сломленные. Громко хохоча до той степени, когда уже накачивается девятый из восьми возможных кубиков пресса, а воздух перестаëт поступать в организм через легкие, ребята бессовестно распугали всю соседскую детвору и их мам. Пролежав в молчаливом покое с пару минут, внезапно Тилл вскочил с места и взглянул на Ивана своими сверкающими, звездящимися от чистого восторга глазами: — Иван. Тилл протянул ему руку, чтобы вытянуть из сугроба, и, широченно улыбаясь, предложил: — Давай-ка слепим снеговика вместе! Иван обескураженно уставился на белеющие, будто инкрустированные искристыми снежинками зубы, на манящие, покрасневшие из-за притока крови на морозе губы и на руку, протянутую к нему в завлекающем жесте, и без раздумий ухватился за нее. В выражении его лица проскользнула мимолетная тень чего-то до одури умильного и волнительно благоговейного. И всë-таки зиму невозможно ненавидеть. И вот Иван уже сосредоточенно катит большой, тяжёлый снежный ком для основания снеговика, а Тилл делает туловище и погружает голову. Пару поломанных веток для рук, маленькие снежные комочки для ног, запасной медиатор, выуженный Тиллом из кармана, для носа, пару незамысловатых штрихов для круглых глаз и улыбки, и желанное детище готово. — Вот и всë, — важно продекламировал Иван, отряхивая руки от снега. Тилл смерил оценивающим взглядом получившийся шедевр, недолго поразмыслил и со вздохом спросил: — А ему разве не будет грустно стоять здесь одному, когда мы уйдем? — Дурень, у комка снега нет чувств, он не может грустить, — скептически хмыкнул Иван. — Как это не может!? – возмутился вместо снеговика Тилл и начал доказывать обратное: — Откуда тебе знать, может он только с виду такой холодный, а на самом деле... Иван не до конца понял, чем его так тронули эти слова, но он безропотно принялся за создание пары для их снежного друга. В результате общих усилий, теперь напротив юношей совсем рядышком стояли два снеговика — один повыше, второй пониже. Сцепив свои ветвистые руки, они точно обнимались, глядели друг на друга своими глазами-впадинками и дугообразно улыбались. — Ну, вот теперь я за них спокоен, — облегченно выдохнул Тилл, любуясь парой снеговиков. Иван утвердительно кивнул, а затем, поддавшись неясному порыву, невпопад спросил: — Тилл, а можно тебя сфотографировать? — Меня? А с какого перепугу? – с сомнением буркнул Тилл, поморщившись, но затем, видимо, о чем-то глубоко задумался и махнул рукой: — Ладно, валяй. Тилл встал позади двух снежных человечков и аккуратно приобнял их, позируя. После того, как Иван сделал пару щелчков, Тилл, которого в последний раз фотографировали разве что на выпускной альбом из средней школы, и то силком, неожиданно вошел во вкус и уже с большим энтузиазмом предложил, кивая на снеговиков: — Слушай, а давай совместную фотку с ними забацаем? Они, считай, наши дети! Надо запечатлеть этот исторический момент. Тилл совершенно не вкладывал в свою фразу ничего двоякого, но Ивану и этого хватило, чтобы его уши зарделись. Юноша приблизился и неловким движением приобнял Тилла за шею. Иван заставил свою вытянутую руку перестать трястись и сделал кучу кадров, на каждом из которых юноши по-всякому кривлялись и гримасничали, после чего еще долго смеялись, разглядывая получившиеся шедевры. Время пролетело незаметно, и с наступлением вечера ребята встретились с девушками у входа на квест. Продемонстрировав администрации документы и оплатив нужную сумму, компания прошла в лобби, расселась на диване и начала ждать начала согласно инструкциям из динамиков. Мизи и Суа были в приподнятом настроении и заряжены на победу. Тилл чуть нервничал, потому что не знал, чего ожидать, но виду не подавал, а Иван с любопытством осматривал интерьер и думал о предстоящих испытаниях. Сам квест был в детективном жанре и предполагал деление на команды. Вдруг свет в помещении померк и из динамика раздался глубокий надрывный голос: «Участники с левого и с правого края дивана, покиньте помещение через левую дверь. Ваше испытание начинается там». Этими самыми участниками оказались Иван и Мизи, которые, ошарашенно обернувшись другу на друга, поднялись с дивана и побрели к нужной двери. Никто не ожидал, что их не будут разделять по парам по принципу демократии, как им удобно. Несмотря на то, что их компания довольно дружная, общаться не вчетвером, как обычно, а вдвоем, так еще и наедине с наименее близким человеком из компании – вот это было настоящее испытание. Что Суа и Тилл, что Мизи и Иван не слишком хорошо друг друга знали, мало того, еще и прилично конфузились в таком обществе. Суа претила хаотичность и невежественность Тилла, иметь с ним дело было слишком утомительно, а тот сторонился постоянно скрытной Суа, не понимая, что у нее на уме; Мизи выводила из себя искусственная безупречность и безразличность Ивана, а того в свою очередь раздражало напускное, как он считал, дружелюбие Мизи. Смирившись, что проведёт ближайший час с Иваном, а не с Суа, Мизи попыталась приободриться и первой завела диалог, чтобы избежать неловкости: — Ну что ж, теперь мы команда, верно? Тогда давай победим вместе! Вместо ответа Иван молча кивнул. Он был до ужаса неловок, когда дело доходило до построения близких социальных связей, особенно, если не находил с человеком ничего общего. Единственный подход, который он знал и активно сейчас применял, — это просто быть вежливым и сдержанно улыбаться. В таком вот неуклюжем молчании, изрядно нервирующем Мизи, не привыкшей к тому, что с ней так прохладно обращаются, они прошли до конца темного коридора и вошли в тускло освещённое помещение. В комнате, впитавшей в себя всë от предметов искусства до бытовых вещей царил полный беспорядок: вдоль стен стояли шкафы, забитые книгами и рукописями, а также старинными сервизами, висели полки, забитые всякой всячиной — там были и сувениры, и винтажные безделушки, и канцелярия, и статуэтки, и даже какие-то монохромные фотографии; на тумбочке в углу стоял патефон, вокруг которого были разложены пластинки; в комоде была целая коллекция разноцветных камней и редких пород, шкатулка с бижутерией и аксессуарами. Помимо всего прочего, тут стояли два совершенно пустых письменных стола, что изрядно выбивалось из общей картины. Из динамика вновь раздался зловещий голос, с пафосом разъясняющий правила: «Испытуемые, ваша задача такова: выберите предметы, которые наиболее откликаются в вас, и обустройте каждый свой письменный стол. Закончив, досконально изучите стол соперника и составьте психологический портрет, основываясь на выбранных им предметах Обменяйтесь листками. Если мнение о вас совпало с вашим мнением о себе, то нажмите на зеленую кнопку, если нет – на красную. От этого будет зависеть, победите вы или отправитесь в штрафную комнату». Выслушав правила, Иван поразмыслил и озвучил вывод: — Тогда, получается, чтобы победить, нам всего лишь нужно обоим вместе нажать на зелëную кнопку, — «но я, конечно же, не буду этого делать», — и в чëм тут сложность? — Фух, я уж испугалась, что задание будет сложным. Ты прав, победу одержать проще простого, — «и победителем буду я, мне нельзя проигрывать спор с Суа», — ну что ж, начнем? После этого «союзники» мило улыбнулись друг другу и поспешили обустраивать свои столы. Всë шло гладко до того момента, как Мизи и Иван одновременно схватились за одну и ту же вещь — крошечное карманное зеркальце, рассечённое глубокой трещиной, но зато роскошно расписанное с обратной стороны. Мизи солнечно улыбнулась и подмигнула Ивану: — Надеюсь, ты уступишь аксессуар такой красавице? — Уступлю, но лишь из-за того, что я джентльмен и у меня есть свои принципы, а не потому, что кому-то повезло с внешними данными, — цинично усмехнулся Иван, в раздражении закатив глаза, после чего с деланно галантным поклоном вручил девушке зеркало. Ему были неприятны люди, которые считали, что им дозволено всë из-за их красоты. Мизи была обескуражена подобным выпадом в свою сторону в ответ на безобидную шутку. Честно сказать, она считала себя довольно привлекательной и привыкла, что за ней частенько приударяют и парни, и девушки, но вот с таким пренебрежительным отношением — а главное, было бы из-за чего! — она сталкивалась впервые. Внутри девушки начало накапливаться раздражение, но она приняла решение не выходить из своей роли, поэтому, глубоко вдохнув и выдохнув, пропустила едкий комментарий напыщенного индюка мимо ушей и по обыкновению перевела предконфликт в шутку. Спустя четверть часа, перерыв верх дном всю комнату, оба соперника, наконец, закончили, после чего начали тщательно осматривать чужие рабочие места. Иван с любопытством изучил стол Мизи; для него это была весëлая детективная игра, задача по криминалистике, которую надо раскусить (а потом долго кичиться перед Тиллом). Его взгляд особенно зацепили искусственная засохшая роза, поставленная в хрустальную вазу, — и кому вообще пришло в голову делать макет такого уродливого увядшего растения? — карманное треснутое зеркальце с изящным узором, плюшевый заяц с неаккуратно заштопанным животом, из которого выглядывал синтепон, браслет из розового жемчуга, осколки разноцветного стекла, разбросанные по всей поверхности стола, и винтажные, закругленные на концах ножницы. В противовес хаосу Мизи, стол Иван представлял из себя четко выверенную до мелочей композицию, безупречный порядок, в котором каждая вещь имела свое собственное место. По площади стола разложена потрепанная карта звёздного неба, в которую воткнут циркуль со сломанной ножкой, указывающий на самую яркую звезду на небе — Сириус. Слева стояла красивая, но пустая чернильница из тонкого фарфора, вокруг которой выложена коллекция из идеально отполированных полудрагоценных камней. Справа располагались миниатюрные настольные часы, прекратившие свой ход. Из всей композиции выделялся неброский подсвечник, с одной зажжённой свечой, стоящий чуть поодаль и освещающий предметы на столе. Взяв листок и ручку, каждый уселся за свой стол и начал писать. Воцарилась напряженная тишина, прерываемая только скрипом ручек. Закончив, соперники сначала обменялись испытывающими взглядами, а потом уже листками, и начали читать. Первой не выдержала Мизи и выплеснула всю накопившуюся обиду, разорвав в клочья вместе с несчастным листком ещë и выстраиваемый в течение дня образ доброго самаритянина: — Строю из себя хорошую девочку, лезу вон из кожи, чтобы быть удобной, потому что боюсь кому-то не понравиться? Какого черта ты тут написал! Да что ты вообще обо мне знаешь!? Иван, который читал написанное на полученном листке с неменьшим неудовольствием, демонстративно скомкал его и ледяным тоном опроверг: — Я просто констатировал факты. Ты всегда настолько слащаво-фальшивая, что когда я с тобой разговариваю, у меня будто сахар на зубах хрустит, — с должным высокомерием заметил Иван, чувствуя своë явное интеллектуальное превосходство на арене конфликта, — а на деле, ты сама прекрасно знаешь, какова твоя истинная натура, поэтому и боишься еë показывать, только вот сдерживаться не всегда получается. Думаешь, я не знаю, какую пощечину ты отвесила Суа во время ссоры? — в этих словах просквозило еле скрываемое презрение, родившееся из обиды за близкую подругу, и он почти по слогам прошипел: — Лицемерка. Иван перешел ту грань, которую переходить точно не следовало, и отлично справился с тем, чтобы вывести девушку на эмоции. Услышав последнее слово, Мизи покачнулась на нетвëрдых ногах и побледнела, а потом на еë щеки нахлынула краска гнева, и она резко подскочила к Ивану, грубо притянув его за грудки: — А ты? Ты кто такой, чтобы меня судить или лезть в наши с Суа отношения? Мистер сын маминой подруги с синдромом превосходства? Мистер я-идеален-во-всем-что-я-делаю и мне-на-всех-плевать? Я хотя бы пытаюсь быть хорошей для людей, которые мне небезразличны! А ты свою безупречность надел как панцирь, потому что понимаешь, что абсолютно пустой и совершенно одинокий внутри, Иван, — девушка сквозь зубы проскрежетала его имя и с силой оттолкнула от себя, — и ты ненавидишь меня, потому что я хотя бы пытаюсь дарить людям тепло, а ты способен только отнимать его! Ты не понимаешь ни свои чувства, ни чувства людей вокруг. Иван, честно признаться, не ожидал такой бурной реакции, хоть и был благодарен, что ему высказали всë, что о нëм думают, в лицо, а не двулично осудили за спиной. Его первым порывом было парировать, найти еще более острое словцо, чтобы довести этот поединок до логического конца — взаимного уничтожения. Но почему-то в этот раз не получалось подобрать ни остроумного оскорбления, ни обидного упрëка. Юноша попытался как и обычно проигнорировать не пойми откуда взявшееся колюще-режущее ощущение в сердце, но его защемило так, что дыхание спëрло, — в горле острой костью встали слова: «Неужели люди вокруг действительно видят меня таким?» Иван почувствовал стыд, будто бы его уличили в особо тяжелом преступлении и требуют сознаться в своем грехе. Его осанка, всегда выправленная, совестливо ссутулилась; он отступил на шаг назад и невесело, почти вымученно улыбнулся: — Вот теперь я вижу тебя настоящую, и такой ты мне нравишься гораздо больше. Я ценю твою честность. И, наверное, ты права, — уже чуть более тихим голосом, без всяких выпадов, признал Иван, вдохнув и выдохнув, будто готовясь к прыжку с обрыва, — насчет панциря. Мне кажется, что если я его сниму, то под ним ничего не останется. Эти слова шокировали Мизи сильнее, чем любая его колкость. Защита девушки строилась на ожидании дальнейшей атаки, а вовсе не на капитуляции. В еë голове были тысячи идей для зубастых укоров, но понятия, как отвечать на такую внезапную откровенность, не было. Иван, прислонившийся к стене и смотревший куда угодно, только не на саму девушку, зачесал назад свободной рукой упавшие на лицо темные пряди и небрежно, как будто его слова совершенно ничего не значат, произнëс: — Но в одном ты не права точно: я тебя не ненавижу. Ты просто раздражаешь меня тем, насколько мы на самом деле похожи. Слова, сорвавшиеся с его губ, отозвались в нем самом оглушительным эхом. Похожи. Иван смотрел на Мизи, и впервые видел не назойливую соперницу, а свое собственное искаженное отражение. В широко распахнутых глазах девушки он прочитал то же ошеломленное осознание. Она медленно выдохнула, и с этим выдохом из ее осанки ушла вся напускная воинственность. Точка в их войне была поставлена, и после наступила тишина — густая, звенящая, словно в вакууме. Казалось, сама комната затаила дыхание, наблюдая, как два заряда, отскакивавшие друг от друга, внезапно замерли, осознав, что сделаны из одного и того же вещества. Яд уже был выпущен; напряжение постепенно сменялось странным чувством облегчения, а гнев — усталостью. Мизи стало стыдно за то, что она повелась на провокацию, потеряла контроль и накричала на Ивана. Поэтому девушка первая взяла себя в руки и решила стать той, кто сделает шаг к перемирию. Неловко обняв себя за плечи, она нехотя выдавила: — Ты тоже кое в чëм прав. Все любят добрых, милых и хороших девочек — я не такая. Я могу быть вспыльчивой и грубой, как моя мать, но я не хочу быть еë точной копией. Не хочу постоянно ссориться с Суа, как поступают друг с другом мои родители, — голос еë дрогнул, и девушка совсем уж кисло улыбнулась: — Больше всего я боюсь, что Суа когда-нибудь не сможет стерпеть мою неидеальную сторону и просто уйдет, в общем-то, поступив правильно. Я так жалею о той пощечине! Я извинилась уже двести раз, но мне всë еще кажется, что этого не достаточно. Чувствую себя полным дерьмом. Иван искренне удивился тому, что Мизи решила наладить с ним отношения после всего, что они совсем недавно друг другу наговорили, но принял правила игры. Оба негласно установили: им не нужны извинения, простой солидарности будет достаточно. В первый раз за вечер, проведенный в компании Мизи, глаза Ивана заблестели. В ответ на еë слова он понимающе кивнул: — Пока ты боишься стать на кого-то похожей, этого не произойдет. Не бывает идеальных отношений, в которых совсем нет конфликтов. И идеальных людей тоже не бывает, — многозначительно заметил он, скрестив руки на груди, — но Суа всë равно тебя любит, поверь, пока вы были в ссоре, она на мою шею от горя вешалась. Вы два сапога пара — обе те еще чудилы, и поэтому так хорошо друг другу подходите. Может, стоит дать и себе право быть неидеальной? Мизи поразмыслила над словами юноши и, взглянув на него с некоторой долей уважения, совершенно искренне улыбнулась и протянула ему руку для рукопожатия: — Знаешь, Иван, ты тот ещë тип. Но, кажется, мы и правда во многом похожи. Мир? — Взаимно. Мир, — не без улыбки хмыкнул Иван, пожав ей руку, и предложил: — Давай наконец завершим это испытание, пока Суа с Тиллом нас не опередили. Мизи кивнула, и ребята подошли каждый к своей кнопке рядом со столом. Они переглянулись и на счет три нажали на нужную кнопку. В ту же секунду в помещении раздался механический голос: «Испытание провалено. Поскольку оба участника нажали на красную кнопку, они приговорены к отбыванию наказания в штрафной зоне. Проследуйте в открытую дверь». Иван и Мизи, осознав, что только что произошло, одновременно взорвались от смеха. — Нет, слушай, я от тебя такого не ожидала! Я была уверена, что ты сыграешь по-честному и нажмешь на зелëную! — Мизи в конвульсиях от хохота еле дотянулась до плеча Ивана, чтобы по-дружески его ткнуть. — А самой-то не стыдно? — спросил он, содрогаясь от смеха, и тонким голосом спародировал интонацию Мизи: — Ой, мы же так похожи, давай дружить! — Нашел дуру! У меня достаточно пороха в пороховницах, — самодовольно улыбнулась девушка, задрав подбородок вверх. — Теперь я понимаю, что Суа в тебе нашла, — с одобрением во взгляде кивнул Иван. — Пойдем в штрафную комнату.

***

Суа и Тилл в это время не теряли времени даром. Голос из динамика вызвал ребят сразу же после Мизи и Ивана, и те отправились на своë испытание, пройдя по коридору через левый вход. Ребята единогласно решили, что чем быстрее они пройдут квест, тем быстрее встретятся с остальными. Тилл не был полон привычного энтузиазма и выглядел немного угрюмым, а Суа была глубоко погружена в свои мысли – никто из них не бросал слов на ветер и не предпринимал попыток завязать разговор. Дверь за ними захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Суа и Тилл остались в небольшой, слабо освещённой комнате, напоминающей шахматную доску. Надпись на стене гласила: «Только ход королевы откроет путь». — Так, хорошо, — Суа тут же включилась в решение загадки, её взгляд стал острым и собранным, — это последовательность. Надо найти алгоритм. Смотри, плитки прогибаются под весом. Девушка сделала шаг, тщательно выбирая место. Её движения были выверенными и просчитанными. Это была шахматная загадка, которую надо решить, делая ходы за королеву. Пока Суа пробовала разные комбинации ходов, Тилл, стоявший позади, ёрзал с ноги на ногу. Его метод «тыка и крика» здесь явно не работал, поэтому он нервно ждал возможности как-то помочь. Однако, наблюдая за тем, как Суа, ошибившись, в пятый раз возвращается к началу для проверки новой гипотезы, юноша не выдержал: — Да сколько можно возиться, ну япона вошь! Может, просто наугад потыкать? — И проторчать здесь ещë дольше? Спасибо, не надо, — холодно парировала Суа, не отрывая взгляда от шахматных клеток. — Если бы для решения не нужны были мозги, ты бы уже давно стал королём этого подвала. Тилл уязвлëнно фыркнул, но смолк, увидев, как девушка, в конце концов, выстроила идеальную траекторию и завершила комбинацию. Когда голос из динамика заявил об успешном завершении испытания и дверь открылась, Тилл, подавленный своей бесполезностью, невольно выдавил: — Повезло. — Это не везение, — поправила Суа, царственной походкой направляясь к следующей комнате, — это расчёт. — Тьфу, нашлась царица, — сплюнув, фыркнул Тилл ей вслед. Суа сделала пару шагов, резко остановилась в проеме двери и, обернувшись вполоборота, желчно произнесла: — Не желаю ничего слышать от бездаря, у которого в черепушке один маленький шарик из извилин туда-сюда перекатывается. Хочешь помочь — заткни свой рот. Тилл заскрипел зубами от злости, но ничего не ответил. Он понимал, что устраивать сцен не было смысла, и если он хотел побыстрее воссоединиться с Иваном, в приоритете стояла командная работа. Да и Суа действительно была права — это он тупоголовый кретин, который только и мог, что мешаться под ногами, пока она — ума палата — щёлкала интеллектуальные задачки, и не уважать еë за это было невозможно, даже учитывая сварливый характер. Суа, обидчивая, но отходчивая, увидев, что Тилл не собирается продолжать перепалку, успокоилась и чуть смягчилась. Придержав дверь, она пропустила юношу вперед, во вторую комнату. Это помещение было полной противоположностью первому. Оно напоминало чердак сумасшедшего изобретателя: повсюду хаотично валялись инструменты, шестерёнки, рычаги, детали какого-то непонятного механизма. Задачей было починить сломанную передачу и запустить систему, открывающую дверь. Суа замерла в ступоре. Её взгляд заметался по комнате поисках каких-либо подсказок, но нигде не было ни чертежа, ни инструкции. Девушка, преуспевающая во всех предметах в школе, на зубок знала всю теорию, но когда дело доходило до практики, могла только стоять, разинув рот. — Вот те раз, етижи-пассатижи, — внезапно для Суа, прежде хмурый Тилл мгновенно оживился. Его глаза запылали энтузиазмом при виде кучи неприкаянных деталей и железок, юноша запальчиво потëр руки и бодро заявил: — Наконец-таки нормальное задание. Вот это я понимаю! Он без сомнений нырнул в груду хлама. Руки Тилла, привыкшие к настройке гитар и починке всего на свете в гараже, двигались уверенно и с неподдельным знанием дела. Юноша не искал логику, а чувствовал её. Прислушивался к скрипам, пробовал детали на вес, крутил то, что, по мнению Суа, крутить вообще было нельзя по правилам квеста, поэтому она следила за его действиями, вылупив глаза, и не скрывала своего ужаса. — Тилл, осторожно! — воскликнула она, когда тот с силой дёрнул за рычаг, и какая-то гайка со свистом вылетела из механизма. — Расслабься, царица, я же вижу, за что надо дëргать! — просто отмахнулся Тилл и принялся как ни в чем не бывало закручивать гайку обратно. Он возился, что-то невнятно бормоча себе под нос, и через несколько минут раздался удовлетворённый щелчок, а механизм ожил с громким скрежетом. Юноша обернулся к Суа, вытирая грязную руку о джинсы, и заметил, с каким изумлением та не него таращилась. Всë-таки не выдержав, девушка спросила: — Ты... разбираешься в этом? —Ага. Когда живёшь в старой квартире, то поневоле учишься чинить всё, что отваливается. Это ж как гитару настраивать, — многозначительно заверил он, светясь от гордости и важно почесывая подбородок. — Беру свои слова назад, ты не бесполезен, — одобрительно кивнула Суа и неохотно похвалила, неловко отведя взгляд в сторону: — Молодец. Голос из динамика сообщил об очередном успешном прохождении и возвестил об открытии финального испытания. Ребята, казалось, окончательно убедились в эффективности работы в симбиозе: между ними образовалось какое-то молчаливое согласие, и они, переглянувшись, вошли в третью дверь. Финальная комната была длинным залом, посередине которого зияла неглубокая пропасть, стилизованная под разлом, на дне которого были выложены мягкие маты. Через пропасть были перекинуты два узких, шатких веревочных моста, каждый на разной высоте. Они сходились на противоположной стороне, где на пьедестале лежал ключ. На стене было начертано: «Путь один, но пройти его можно лишь вдвоём». — Фигня, — сразу заявил Тилл, — я сейчас просто перебегу и возьму этот ключ. Он ступил на первую доску: та тут же качнулась, заскрипела, и веревочный мост пошел ходуном. Тилл инстинктивно отпрянул. — Погоди, — остановила его Суа, указав на механизм у основания досок. — Смотри. Когда вес только на одном мосту, тот сразу начинает раскачиваться. Это был противовес: чтобы добраться до ключа, им нужно было идти одновременно по двум разным дорожкам, поддерживая баланс. — Ладно, царица, твой выход, — с готовностью отсалютовал Тилл, — правь балом! Суа, привыкшая к планированию, быстро оценила ситуацию и скомандовала: — Верхняя дорожка уже, но короче. Нижняя длиннее, но гораздо шире. Я лучше умею держать баланс, поэтому пойду по верхней, а ты пойдешь по нижней. На счёт «три» делаем шаг. Главное — идти в одном ритме. Если один из нас пойдёт быстрее, второму будет сложно удержаться. Ребята встали у начала своих дорожек. По команде Суа оба сделали первый шаг: доски слегка закачались, но удержаться было несложно. Тилл часто спотыкался, но скоро привык и выправил шаг, ступая ровно по доскам. Высоты он совсем не боялся: так сказывался опыт лазанья по крышам, кропотливо отчачиваемый с отрочества. Суа шла по верхней дорожке, с опорой в виде одной лишь тонкой веревки, и чем больше она смотрела себе под ноги, в тëмную, вдруг показавшуюся бездонной пропасть, тем сильнее её охватывал страх оступиться и упасть. Девушке почудилось, будто она идëт совсем не по верëвочному мосту, а по ковровой дорожке длиной в километр, и не имеет права на ошибку. Ошибиться — значит подвести, разочаровать, стать посмешищем. Ноги начали дрожать, дыхание перехватило, а перед глазами всё поплыло, как будто в них ударил ослепительный свет прожекторов. Суа замерла, не в силах сделать следующий шаг. Тилл, который уже был на середине своего моста, вдруг почувствовал, что доски под его ногами зашатались, задрал голову вверх и увидел девушку, рухнувшую на колени. — Тилл... я не могу, — прошептала она, вцепившись изо всех сил в спасительную веревку, останавливающую от падения в пропасть. — Не могу встать! Из-за того, что один из участников остановился, механизм пришел в действие, и оба моста начало нехило потряхивать. Уязвимый вид Суа, всегда такой стойкой и неприступной, поразил юношу до глубины души. Он знал каково это — всегда быть сильным для кого-то и слабым самому по себе, и просто не мог оставить ее в таком состоянии. Тилл по-черному чертыхнулся, покрепче схватился за канат-поручень и закричал во всю глотку: — Можешь! — в его голосе не прозвучало ни доли сомнения, — ты самая упрямая и крутая девчонка, которую я знаю. И если ты решила пройти это чертово испытание и победить, то ты его пройдешь! Ты все задачки щëлкаешь как орешки, так чем это испытание от них отличается? Да на любых твоих каблуках для показов в сто раз сложнее балансировать, чем на этом дурацком мосту! — Но..! – еë голос дрогнул, пока она безуспешно пыталась встать на ноги на шатающемся туда-сюда мосту. — Никаких но! Просто не смотри вниз, царица. Закрой глаза и иди на мой голос. Только держись покрепче! Это была авантюра, но иного выхода не было. Тилл неторопливо и с большой осторожностью начал двигаться дальше, растягивая связку досок и пылко неся какую-то околесицу, чередующуюся с напеванием его сольных песен. Суа чувствовала, как её дорожка вибрирует, и прикрыла глаза от ужаса, но всë же умудрилась выпрямить спину и относительно твëрдо встать на ноги. Слова Тилла, грубые и неотёсанные, сработали лучше любой дежурной поддержки, заставив девушку улыбнуться сквозь страх. Шаг за шагом, медленно, но верно, она двигалась в сторону успокаивающего бубнежа юноши. Когда Суа открыла глаза, то увидела, что она уже почти достигла платформы с ключом. Тилл уже стоял в конце моста и с живостью махал ей рукой. Собрав всю свою волю, Суа сделала несколько быстрых, решительных шагов и присоединилась к нему, наконец ступив на твердую землю. В конце концов злополучный ключ оказался в их руках; голос из динамика объявил об успешном окончании квеста и победе над другой командой. Ребята стояли на маленьком «островке безопасности», тяжело дыша и многозначительно глядя друг на друга, ухмыляясь. В этот момент исчезли все ярлыки — бездарь, тупица, зубрила, царица — остались только два человека, сделавших вместе что-то действительно поразительное. — Спасибо, — выдохнула Суа. Её голос был тихим, но твёрдым. — Это сработало. Мы победили. — Да я ничего не сделал, ты сама справилась со страхом, — Тилл по-свойски похлопал её по плечу и протянул руку, намекая на «дай пять». — Мы крутые! Команда? — Команда, — смущенно улыбнулась Суа, и хлопнула по его ладони. — Потопали, а то наши уже наверняка заждались там и ревут из-за проигрыша, ха!

***

Штрафной зоной оказалось небольшое, но довольно уютное лобби с диванчиками, автоматом с напитками и экраном, где можно было посмотреть, как проходят квест вторая часть команды. Тишина стояла иная — не напряженная или неловкая, а просто мирная и усталая. Ребята молча потягивали газировку, наблюдая за Суа и Тиллом с экрана, и изредка отпускали какие-то комментарии. Мизи задумалась о проваленном испытании: о том, каким был стол Ивана, о воткнутом в Сириус сломанном циркуле, о всего лишь трëх словах, которые она написала на листке с психологическим портретом Ивана — это всë не давало ей покоя, и в конце концов любопытство перевесило. Мизи перевела взгляд на юношу, сосредоточенно упершегося в большой, висевший на стене экран и не сводящего взгляда с одной-единственной фигуры, и тихо, без предисловий, спросила: — То, что я написала на листке — это правда? Он же тебе нравится, да? Тилл. Иван замер. Не сводя глаз с маленького силуэта, смело передвигающегося по неустойчивому верëвочному мосту, он ни с того ни с сего раскатисто, надрывно рассмеялся, и так же внезапно замолк, закрыв руками лицо. — Это так заметно? — донесся из-за импровизированного щита его голос, хриплый и надсадный. Мизи не ответила сразу. Она сделала глоток колы, и ледяная жидкость обожгла горло. Шипение пузырьков в тишине казалось оглушительным. — У тебя всë на лице написано — только слепой не поймет. Тилл, например, — беззлобно хмыкнула Мизи, сжимая в руках банку с газировкой. — Ты смотришь на него, как на последний поезд, который вот-вот уедет. Иван медленно опустил руки. Его лицо было бледным, а глаза — влажными, по-лихорадочному блестящими. — Что, если этот поезд не для меня? — чуть слышно прошептал он, еле шевеля оцепеневшими губами. — Если я для него — просто шум на перроне? — А ты интересовался его чувствами хотя бы раз? — Мизи потяжелевшим взглядом сверлила его лицо, — или, как всегда, решил всë за него? Тилл, между прочим, считает тебя своим лучшим другом. — Я знаю! — вырвалось у Ивана с такой силой, что он сам вздрогнул от неожиданности. Он вспомнил о том, как Тилл обнимал его той холодной ночью посреди заснеженного двора, шмыгал носом и говорил: «Ты мой лучший друг, Иван», и тогда эти слова согревали. Теперь — жгли, как раскаленный металл, оставляя на сердце обугленные следы. Иван весь скривился и снова уткнулся в экран, почти отчаянно взвыв: — Но если он узнает... я боюсь, что моя любовь обернется для него самым настоящим кошмаром. — Почему это? Лично мне кажется, что у тебя очень даже неплохие шансы. — Это у меня-то? — Иван горько усмехнулся, и уголки его глаз еле заметно покраснели. — Учитывая, что типаж Тилла — ты? Милая, улыбчивая, дружелюбная, красивая девушка, — он произнес это почти с обидой, отчеканивая каждое слово, — заметь, пока что я не попадаю ни по одному критерию. — Да причем тут вообще это? — Мизи отбросила прядь волос с лица резким движением. — Тилл тебя в друзья явно не по внешним характеристикам выбирал. А раз выбрал, значит ты ему понравился как человек. Со всей своей, — ненадолго замялась она, — сложной начинкой. — Проблема не только в этом. Иногда я смотрю на него и мне недостаточно просто быть рядом. Мне хочется его разломать. Не в плохом смысле... — начал говорить он, но тут же прервался, с силой сжав ладонь в кулак, — нет, чëрт возьми, именно в плохом. Хочу залезть под кожу, узнать каждую мысль, быть единственным, кто видит его настоящим. Чтобы он был только мой, — Иван сглотнул ком в горле, — и это отвратительно. Это похоже на моего отца. На всё, что я в нëм ненавижу. Мизи ненадолго замолчала, задумавшись, но всë-таки подобрав нужные слова, испытующе спросила: — Ты знаешь, в чем разница между твоим отцом и тобой? — В деньгах? — с иронией выдавил Иван. — В возможностях? — Нет. В осознании, — отчетливо произнесла она, скрестив руки на груди. — Твой отец считал себя твоим владельцем, а тебя — вещью, и не видел в этом ничего плохого. Ты же — видишь. И тебе страшно. Эта гадость внутри не делает тебя монстром, она делает тебя человеком. Монстры не боятся своих желаний. Иван слушал, затаив дыхание. Казалось, эти слова смывают с него слой за слоем уже порядком осточертевшую грязь стыда. — И что же мне делать? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не паника, а растерянная, слабая надежда. — Откуда мне знать? — Мизи вздохнула и снова взяла в руки банку, проводя пальцами по запотевшему алюминию. — Я не эксперт по любовным делам, у меня у самой в отношениях проблем вагон и маленькая тележка. Знаешь что, — после недолгой паузы предложила она, — сходи-ка на консультацию к Луке. Я к нему пару раз обращалась, когда были проблемы в семье и не ладилось в школе. Он поможет. — Спасибо, я попробую, — с благодарностью в глазах кивнул Иван, и в этот момент зазвонил таймер, возвещающий об окончании их наказания.

***

— Да я тебе говорю, — с неподдельным возмущением в голосе произнесла Суа, раздраженно взъерошивая волосы, — турбодетандер в физике — это совсем другое... — Да я эту физику знаешь где вертел! — разгорячился Тилл, красный от накала страстей и активной жестикуляции, — в физике твоей он чем угодно может быть, а на практике турбодетандер — это просто-напросто турбина с хитровысранным названием! — Да башка твоя — турбина! — Суа аж подпрыгнула от несправедливости такого сравнения, ее глаза сверкали праведным гневом знатока-теоретика: — Турбодетандер преобразует внутреннюю энергию газа в механическую, а турбина просто вырабатывает электроэнергию. — Да мне насрать, что этот турбодетандер, мать его за ногу, делает! — вспылил Тилл, сжимая кулаки от беспомощности, — мы как вообще на эту тему вышли-то? — Так это ты ее и начал, чтобы повыпендриваться! — с торжеством в голосе парировала Суа, скрестив руки на груди. — Ну уж нет, я теперь с этой темы не сойду, пока не докажу тебе свою правоту. Мизи и Иван, только что вышедшие из штрафной комнаты, молча стояли и взирали на эту карикатурную сцену, ожидая, пока спорщики отвлекутся и всë-таки их заметят. — А Википедия говорит, что я права! — всë не унималась Суа, лихорадочно тыча экраном телефона в лицо Тиллу. — Я же говорила: турбодетандер от турбины отличают несколько пунктов, во-первых... — Спасите!!! — истошно застенал Тилл, с театральным отчаянием закатывая глаза к потолку, — всë, всë, ты во всëм права, а я — тупая турбина, отстань только! Второго Ивана мне тут не хватало! — Рада, что ты себя рационально оцениваешь, — сладким, ядовитым тоном пропела Суа, и ее глаза хищно блеснули: — А Ивана я полностью понимаю, ты смешной такой, что прям так и хочется над тобой поиздеваться. Этой реплики оказалось достаточно, чтобы разрушить невидимый барьер. Иван, до этого момента безмолвно наблюдавший за происходящим с каменным лицом, не сдержался и громко фыркнул. — Эй, Суа, не отбирай у меня жертву, — насмешливо ухмыльнулся он, наконец заявив о своем присутствии. Тилл, пойманный в ловушку непрекращающегося стëба, сделал вид, что вот-вот расплачется, жалобно проворчал и высунул язык: — А я маме пожалуюсь, что вы меня обижаете, бе! — Твоя мама мне больше доверяет, чем тебе, забыл? — подколол его Иван, подмигивая. — Зато мы вас победили! — невпопад вклинилась Суа, как бы защищая Тилла от последующих подколов, сменив тему, и самодовольно провозгласила: — Лузеры. — Наше испытание было сложнее, — тут уже не выдержала и вмешалась Мизи, — так нечестно! — Неважно, честно или нечестно, важно, что мы победили, — справедливо определила Суа, задрав нос, а затем уже гораздо нежнее добавила, взяв девушку за руку: — И ты проиграла спор, так что придется согласиться на мои условия: будем отмечать Новый год у тебя дома. — Хорошо, договорились! — счастливо рассмеялась Мизи, несмотря на то, что проиграла, и чмокнула Суа в щеку. — А мы с Иваном будем на Новый год в клубе выступать, — сразу вставил свои пять копеек Тилл и начал тараторить о предстоящем концерте. Первоначальный спор плавно перетек в обсуждение планов на новогоднюю ночь. Ребята уже вышли на улицу, и морозный воздух обжигал легкие. Фонари одним за другим зажигались робкими огоньками, уходящими за горизонт, и подсвечивали вальсирующие в воздухе изящные снежинки. Иван шел чуть позади остальных, глядя на спину Тилла. Тот что-то громко рассказывал, размахивая руками, и смеялся — тем самым заразительным смехом, от которого у Ивана безумным маятником заходилось сердце еще в том сне, пророческом и страшном. И тут Тилл обернулся, просто чтобы, улыбаясь, спросить: «Ты идешь? Догоняй скорее! Я подожду». Ловя его взгляд, Иван увидел в его глазах не мертвенную слюду, не отвращение или презрение. Он увидел просто — Тилла. Своего лучшего друга. Своего невозможного, незаменимого, бесценного и единственного поезда, который, кажется, даже не собирался никуда от него уезжать. Иван почувствовал, как что-то внутри сжимается — совсем не страх, а что-то новое, хрупкое и вместе с тем такое твердое. Решимость. «Монстры не боятся своих желаний», — заботливо увещевала ночь, и эхо её шёпота рассыпалось но ясному небу созвездиями, расшитыми бисеринками звёзд. Он ещë не знал, что будет делать дальше. Позвонит ли этому Луке. Сможет ли когда-нибудь сказать правду. Но глядя на то, как снежинки тают на ресницах Тилла, Иван понял: он больше не хочет быть просто шумом на перроне. Он побежал вперед, догоняя друзей, и ему показалось, что лед под ногами треснул не для того, чтобы он провалился, а для того, чтобы можно было сделать следующий шаг.