Шепот далеких звезд

Allo!

Кто говорит?

Мама?

Мама!

Ваш сын прекрасно болен!

Мама!

У него пожар сердца.

Владимир Маяковский

Тилл резко распахнул глаза, проснувшись от того, что его крепко прижала к себе чья-то рука. Он уже давно привык к тому, что Иван обнимает его во сне, и хотел было назло укусить его за локоть, чтобы тот тоже проснулся, но кинув взгляд на часы, Тилл передумал — было только девять утра. Юноша аккуратно вылез из-под захвата чужой руки и привстал на кровати. В маленькое окно пробивался утренний свет и ласково очерчивал обычно строгие черты лица Ивана, которые теперь были смягчены кроткой улыбкой. Тилл замер в неуверенности: за все те дни, которые они провели с Иваном вместе, он не так часто мог увидеть такое выражение на его лице. Юноша прикрыл глаза, пытаясь увековечить этот кадр в своей памяти, словно величайшее сокровище. Он решил, что обязательно запечатлеет такого Ивана в своем блокноте. Когда Иван смеялся, Тилл невольно засекал время. «Пять секунд настоящего смеха», — фиксировал внутренний хронометр. Потом добавлял: «На две секунды дольше, чем вчера — значит, я всë делаю правильно». Эти цифры становились его валютой безопасности, пока он не ловил себя на мысли — что будет, когда счетчик обнулится? Страшно даже представлять. Вдруг Тилла озарила гениальнейшая мысль, и он осторожно вылез из постели так, чтобы не разбудить Ивана, и потянулся за телефоном. Наведя камеру на лицо ничего не подозревающего спящего юноши, он сделал пару снимков и удовлетворенно улыбнулся сам себе. Посмотрев на фотографию Ивана с экрана своего телефона, Тилл отчего-то смутился, почувствовав себя самым отпетым негодяем и преступником в розыске, и поспешил поскорее одеться и вылететь из комнаты от греха подальше. На кухне уже пахло чем-то вкусным, что было очень странно для Тилла — обычно он готовил завтрак сам, пока мама отсыпалась после ночной смены. Он вспомнил о сегодняшней долгожданной дате и резко хлопнул себя по лбу — ну конечно, кто работает 31 декабря, в конце-то концов. Ио, вытаскивающая из духовки аппетитно выглядящую запеканку, обернулась на него и тепло улыбнулась: — Доброе утро, дорогой. Ты как раз вовремя. — Доброе, мам, а ты чего так рано встала? — Это мой первый выходной за долгое время, и мне очень хотелось приготовить для вас с Иваном завтрак, вот и проснулась пораньше, — она бросила взгляд в сторону коридора, ведущего в комнаты. — Он еще спит? Тилл был рад, что его мама была в восторге от Ивана и что его присутствие в их доме не было для неё обременяющим, а даже наоборот — она давно считала его за члена семьи и немного расстраивалась в те дни, когда тот не оставался на ночь. — Угу, сейчас я его растолкаю. — Подожди пока, сынок, — тихо попросила она и кивнула на табурет, — мне очень хотелось поговорить с тобой кое о чем, но всë не находилось время. Присядешь? Тилл с сомнением взглянул на свою маму и послушно присел за стол: то была редкость, когда она выглядела такой серьезной. — Тилл, я знаю, что ты не любишь эту тему, но я очень беспокоюсь о твоем будущем, — Ио присела напротив, но не смотрела на сына, вместо этого изучая узор на клеёнке. — Музыкой не получится прокормить семью. Ты не думал насчет поступления в колледж? Есть много специальностей, на которые несложно поступить, но на жизнь вполне можно заработать. Тилл сделал глубокий вдох, мысленно успокаивая себя, и решительно выдохнул: — Мам. Я же уже говорил тебе: я хочу заниматься музыкой профессионально. — Ну а вдруг... — её голос немного дрогнул, и она шумно сглотнула, прежде чем осторожно продолжить, — у тебя не получится? Что плохого в том, чтобы иметь запасной вариант? Тилл сильно прикусил губу, чтобы не взвыть от обиды: она не верила в него. Его мама не верила в него. Лежавшие на столе ладони непроизвольно сжались в кулак, боль от впившихся в кожу ногтей помогала сдерживать рвавшийся наружу гнев. — Мам, мне не поможет запасной вариант, понимаешь? — Тилл внимательно разглядывал виноватое лицо матери и говорил с ней таким спокойным и вкрадчивым тоном, что это даже пугало. — У меня ничего нет, кроме музыки. — Ну как же нет? Ты поможешь выучиться, например, на столяра, как наш сосед. Вон, он и жену содержит, и детей кормит, — она потянулась через стол, чтобы накрыть его сжатый кулак своей ладонью, но Тилл отдёрнул руку, будто обжёгшись. Ио замерла, и её лицо сморщилось, словно от пощёчины. — Я же не говорю, что ты должен отказаться от музыки насовсем, ты можешь играть в группе в качестве хобби... Перед глазами Тилла всё поплыло. Он больше не мог это слушать — невыносимо. — Это не просто хобби! — Тилл резко вскочил, опрокинув табурет, который с грохотом упал на пол. Голос его сорвался на крик, в котором звенели слёзы. — Это моя жизнь, ма. Я хочу зарабатывать на своих песнях. На наших с Иваном песнях. Мы заключим контракт с лейблом, выпустим альбом, будем ездить в туры и постепенно мы..! — Ты же сам рассказывал, как трудно добиться этого контракта, какая там конкуренция! — Ио тоже встала, вцепившись руками в край стола, словно ища опору; её глаза блестели от подступивших слёз. — Милый, ну ты же понимаешь, я хочу как лучше. Я очень волнуюсь о тебе. — Ты волнуешься не обо мне, а о моих деньгах! Если бы ты волновалась обо мне, то думала бы о том, кем я хочу стать, а не какие деньги я смогу за это получить. Мне похер на то, сколько я буду зарабатывать, пока мне в кайф заниматься музыкой, — он сжал переносицу пальцами, пытаясь успокоиться, но голос всё равно предательски подрагивал. — Если будет нужно, я возьму вторую подработку, третью, четвёртую... я сделаю все что угодно ради своей мечты. Всё, слышишь? — Твой отец говорил так же. И что с ним стало? — выпалила Ио, и её плечи поникли: она сама испугалась жестокости своих слов. Повисла омерзительная тишина, в которой было слышно лишь тиканье настенных часов, гудение холодильника и шум проезжающих за окном машин. Тилл замер, чувствуя, как гнев и боль сменяются ледяной пустотой. Он посмотрел на мать долгим, тяжёлым взглядом. — Но я не он, — произнес он неуверенно, почти шепотом, будто сам в это не веря. К горлу подступил ком, но это было не из-за слёз: Тилла тошнило. — Конечно, ты не он, но... — Тут нет никаких но, — Тилл горько покачал головой, и желваки на его скулах заходили ходуном. — Я не он. Я никогда не стану как он. Если ты в меня не веришь — не верь. Только не отговаривай меня. Пожалуйста. — Прости меня, сынок, — прошептала она сквозь мелко подрагивающие руки, прикрывавшие лицо; на скатерть упала маленькая солёная капля. Мама не сказала, что поверит в него, не сказала, что у него всë получится. Не сказала, что он не станет как он. Она извинилась — и эти извинения ощущались как обжигающая боль от лопнувшей струны, которая со свистом ударила по руке и оставила багровый след. Тилл сглотнул, отгоняя тошноту, незаметно ущипнул себя за другую руку, с усилием воли нацепил на лицо свою самую яркую улыбку и нежно приобнял свою мать за плечи, утешая: — Мам, ну ты чего? — мягко начал Тилл и поцеловал её в макушку, как всегда делал, успокаивая после ссор с отцом. — Всë хорошо будет. Это же я. Разве есть что-то, с чем я не могу справиться? Ты не успеешь даже глазом моргнуть, как я окажусь на самой большой сцене в стране, вот увидишь! — он слегка сжал её плечи, заглядывая в заплаканное лицо, стараясь сделать свой голос как можно более уверенным. — Тебе не придется больше работать сверхурочно и так сильно уставать. Когда я стану известным, я куплю нам отпуск на море, давай? Всë будет хорошо, ма, я обещаю. Ио кивнула, вымученно улыбнувшись, и Тилл неловко отстранился, похлопав ее по спине. — Я пойду разбужу Ивана. Юноша вылетел из кухни, но вместо своей комнаты направился в ванную, где смог наконец расслабить мышцы лица, занемевшие в улыбке. Он глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь прийти в себя. Ссоры с мамой всегда такие — выстрел холостой, но вспышка от него слепит так, что глаза слезятся. Юноша пронзил взглядом отражение в грязноватом, замаранном разводами зеркале, и его сердце пропустило удар: похож или не похож? Те же пепельные волосы, те же бирюзовые глаза, тонкие брови и острые скулы, точно как на фотографиях отца в его молодости. Какая гадость. Тилл запустил руки в волосы и больно их оттянул, однако это не помогло избавиться от паршивого чувства — что-то склизкое, вязкое скрутилось в его животе и медленно поднималось к горлу, наполняя рот противной слюной. Чем дольше он смотрел на чужие черты в своём отражении, тем сильнее его лоб покрывала испарина; отражение отца, тем временем, будто ожило, приобретая совсем уж отцовское выражение, — расфокусированные зрачки подрагивали, желваки заходили на скулах, а губы извернулись в издёвке, — и казалось, что сейчас он что-то выкрикнет, выплюнет что-то совсем ядовитое своим заплетающимся от алкоголя языком, но этого не случилось: Тилл закрыл глаза и отчаянно долбанулся о зеркало лбом. Гладкая поверхность запотела от слабого шёпота: — Не он. Приятный холод стекла вернул в реальность, и Тилл почувствовал, что его мутит. Он подскочил к унитазу, и его вывернуло наизнанку желчью, пока по всему телу прокатывалась судорога. Когда в желудке решительно ничего не осталось, юноша шатко поднялся на ноги, чертыхаясь, в панике несколько раз нажал на кнопку смыва и поторопился к раковине прополоскать рот, пытаясь вымыть кисловатый вкус дряни. Тилл несколько раз брызнул холодной водой в лицо и увидел в зеркале уже себя: глаза красные, кожа побледневшая, губы искусаны — сплошное уродство. Нельзя, чтобы кто-то его таким увидел. Нужно что-то с этим сделать. Но как бы Тилл ни старался поднять уголки губ вверх, красивая улыбка всë никак не получалась. Ещë раз, ещё раз, ещё... Вдруг Тилл почувствовал, как кто-то приобнял его со спины и сцепил руки на его груди. Иван. Конечно, Иван. Тот, кажется, что-то заметил, но решил промолчать, лишь положил свою голову ему на плечо и зашептал на ухо: — Что-то случилось? — Ничего, — раздраженно плюнул Тилл, пытаясь отбиться от чужих рук. — Отлипни от меня. — Не отлипну, пока не расскажешь. Тилл понял, что хватка только усилилась, и бросил свои попытки вырваться. Вместо этого он обернулся и взглянул на Ивана: тот казался напряженным, как струна за мгновения до разрыва, и каким-то по-странному грустным. «Он... волнуется обо мне?», — подумал Тилл, удивленно похлопав глазами, и неуверенно накрыл своей ладонью руку Ивана. — Мы с мамой поссорились. Немного. Уже всë нормально. — Из-за чего? — Она хочет, чтобы я бросил музыку и пошел в колледж. — А ты ей что? — А я сказал, что добьюсь своего несмотря ни на что. — Я в тебе не сомневаюсь, Тилл, — уверенно сказал Иван и потерся кончиком носа об его шею. — Эй, ты чего делаешь!? Щекотно же! — больше для вида, чем по делу возмутился Тилл и рассмеялся, потерев место, где дотронулся Иван. — Э-э-э, ну, это, спасибо, что веришь в меня. Для меня это важно. Тилл с теплотой улыбнулся, повернулся лицом к Ивану, вырываясь из захвата, и потрепал его по волосам. — Я там пока на кухне помогу, а ты умывайся и приходи. Дверь в ванную комнату закрылась за Тиллом, а Иван так и остался стоять на месте, всë еще ощущая прикосновение чужой руки к своим волосам. На его щеках заиграл легкий румянец, а глаза блестели, улыбаясь, и пристально смотрели куда-то за дверь, надеясь достичь того самого человека, за которого из-за переживания вздрагивало и тряслось сердце. Иван почувствовал, что тот рассказал не всё, но не знал, как спросить об этом. Это утро для Ивана началось донельзя сумбурно: он проснулся от возмущенного голоса Тилла на кухне и сразу всë понял. Разволновавшись, Иван резко вскочил и упал с кровати, прокатившись пару оборотов по полу. Пока юноша спешно натягивал на себя штаны, его тихому утру нанесли второй апперкот — ему пришло сообщение от госпожи Унша: «Иван, ты вернешься сегодня домой на Новый год? Мы подумали, что было бы здорово отпраздновать его вместе в последний раз. Приходи, мы будем ждать». Третьим и нокаутирующим ударом стало осознание того, что сегодняшний день — годовщина смерти его родного отца. Иван даже не заметил, как с момента исчезновения этого человека из его жизни прошло целых полгода. Полгода без больничного запаха, звонкого молчания, холодных рук и теплых объятий — и постепенно это отсутствие стало нормальным. Вот что по-настоящему пугало. И всë это было в один день с их Тиллом дебютным концертом. Однако последняя мысль вместо ожидаемого мандража подарила неожиданное спокойствие — это их день. Всë пройдет как надо. С этой мыслью Иван зашел на кухню и начал помогать Тиллу с сервировкой стола. Завтрак прошел в полной тишине: обычно шумный Тилл задумчиво молчал, обычно молчаливый Иван обычно молчал, а Ио выглядела виновато-подавленной. Прибрав всë со стола, юноши в очередной раз перепроверили всë необходимое, поставили чехлы с гитарами поближе к выходу, чтобы вернуться за ними после прогулки, и собрались уходить. Тилл схватился за дверную ручку, но остановился, перед тем как дернуть, обернулся к Ио и неуверенно спросил: — Мам, ты ведь придешь на концерт? Напряженная тишина лопнула. Ио облегченно выдохнула и ласково улыбнулась: — Конечно приду. Удачи вам! — Спасибо! — радостно выкрикнул в мгновение приободрившийся Тилл и захлопнул за собой и Иваном дверь. Пять лестничных пролетов юноши действительно пролетели: Тилл перепрыгивал через четыре ступеньки и волочил за руку Ивана, который остался в полной комплектации к первому этажу только благодаря настоящему новогоднему чуду. Стрелка на часах только-только перевалила за полдень, а ребятам надо было каким-то образом потратить уйму времени до выступления. У Тилла, конечно же, уже были некоторые планы на этот счет. Первым делом они пошли прогуляться по центру города. Мощеные улочки были до ужаса скользкими, хоть их и присыпали солью, которая забавно похрустывала под ногами. Легкий морозец щипал за щеки, а в воздухе вместе со снежинками витало воодушевленное ощущение праздника: торговые палатки завлекали ароматом глинтвейна и горячего шоколада, все дома и магазинчики были красиво украшены гирляндами и мишурой, почти из каждого встречающегося по дороге кафе доносились новогодние песни. Проходившие мимо люди не выглядели хмуро и никуда не торопились, а просто смеялись и веселились в компании семьи или друзей. Даже одинокие прохожие тепло улыбались, сами того не замечая, и наслаждались новогодней атмосферой. Тилл, проникнувшийся общим настроением, одаривал всех своей белозубой улыбкой и громко поздравлял каждого встреченного на пути незнакомца с наступающим новым годом. Иван каждый раз смущался его поведения, но не мог не улыбаться, наблюдая за ним. Все ждали наступления чуда и с энтузиазмом готовились к последней ночи в уходящем году: люди выходили из магазинов с целыми тележками с едой, некоторые накупали фейерверков, кто-то в панике подбирал подарки. Поймав взглядом очередного человека, выходившего из магазинчика с сувенирами и всякой мало полезной, но очень милой всячиной, в голове Тилла что-то щëлкнуло. Озаренный своей блестящей идеей, он заскочил внутрь и принялся перебирать горы безделушек, сосредоточенно бормоча себе под нос: — Мне нужно что-то для мамы найти. Чтобы, ну, знаешь... после утра. Давай, выручай! Иван, зашедший следом, понимающе кивнул и начал увлеченно рассматривать товары на прилавке. Деревянные фигурки, расписанная посуда, свитеры, носки, свечи — репертуар не отличался особой оригинальностью, но идеально подходил для небольшого подарка. Тилл схватил с полки кружку с надписью «лучшей маме» и энергично замахал ею перед лицом Ивана: — Как тебе, а? Или это слишком банально? — А мне ты такую же подаришь, только с надписью «лучшему другу»? — громко прыснул Иван, рассматривая кружку в руках. — Нет, ну если не хочешь — не надо. Тоже мне, нашелся, подарочных дел мастер, — обиженно фыркнул Тилл и отвернулся, отправившись на поиск нового претендента на подарок. Обида продлилась недолго, и уже через две минуты Тилл подкараулил Ивана в засаде между стеллажей со свитерами и накинулся со спины, надев ему на голову дурацкий ободок с оленьими рожками. — Со мной шутки плохи... — с титаническим усилием выговорил Тилл, задыхаясь от смеха, — олень... Лицо Ивана темнело пропорционально увеличивающейся громкости хохота Тилла, который намертво вцепился в вешалку, чтобы не упасть. В конце концов, не выдержав подобной пытки, жертва насмешек дала решительный отпор. Иван заозирался по сторонам, зацепился взглядом за оружие для нанесения урона и, сняв с крючка парик Снегурочки, ловко накинул его на не ожидающего подвоха Тилла. Теперь, когда по плечам Тилла спускались длиннющие белокурые косы, а голову по-царски обрамлял голубой кокошник, ему было уже совсем не до смеха. Его лицо, испуганное осознанием ужаса на его голове, с характерным для камеры щелчком оказалось увековечено в анналах истории посредством телефона Ивана. — Ну и кто тут теперь смешнее? — довольно ухмыльнулся он, торжествуя победу. Пока Иван хохотал, размахивая перед лицом Тилла дурацкой фоткой и дразнясь, тот про себя удовлетворенно засёк: «Уже девять секунд. Новый рекорд. Чёрт, лишь бы не спугнуть!» Вопреки ожиданиям Ивана, Тилл никак не отреагировал на его стёб. Он по-театральному медленно поднялся на ноги, весь выпрямился, и только голова его осталась чуть опущена, из-за чего челка скрывала глаза. Мрачным, почти загробным голосом он проговорил: — Скажи мне, Иван. Ты слышал такую фразу? Самый опасный человек тот, кому уже нечего терять. Только потеряв всë, мы обретаем свободу. Ошарашенный, Иван замер, но только для того, чтобы в следующий миг ощутить, как его голову зверским образом взяли в плен и с остервенением натянули на затылок резинку, пока он зажмуривал от неожиданности глаза. Следующим действием его резко притянули к себе за плечи, и когда юноша наконец-то осмелился открыть глаза, он увидел перед собой экран телефона, в котором в режиме селфи были видны их лица, — одно жутко ошалевшее, наполовину закрытое белоснежной бородой Деда Мороза, а второе просто жуткое, с дьявольским оскалом меж женских кос, — и услышал непрекращающееся, неистовое щелканье камеры. Ивана так прорвало от смеха, что он свалился на пол, утащив Тилла за собой. Хохоча и пихая в бок такого же гогочущего Тилла, юноша на мгновение задумался. Нормально ли это — так счастливо смеяться в поминки? Тилл натянул белую бороду ему на глаза и начал щекотать под ребрами, не давая ни малейшей возможности перестать давиться смешками и надрывать мышцы пресса. Нормально, наверное. Живые и должны смеяться. Иван, дергаясь в конвульсиях, наконец стянул с головы злосчастную бороду и понял, что его глаза слезятся, — таким до беспамятства счастливым он мог быть только рядом с одним человеком. Отбившись от чужих рук, юноша перевернул ход игры и устроил щекотательную пытку Тиллу в ответ, заметив, как глаза напротив, выглядывающие из-за сбитых набок кос парика, точно так же влажнеют от смеха. Семейную идиллию и звонкий хохот резко разрушил недовольный голос продавца, с хмурым видом наблюдающего за этаким беспределом: — Молодые люди, либо пройдите на кассу и оплатите товар, либо положите его на место. Сейчас же! Юноши быстро пришли в себя, посрывали весь реквизит и сложили на место, скромно спрятавшись за витринами и пропищав виноватое «извините, пожалуйста, мы больше так не будем». Первым выполз из укрытия Иван и принял до ужаса важный и серьезный вид, снова приступив к обстоятельному перебору подарков. Его взгляд притянула сразу полка со стеклянными снежными шарами. Он подошел поближе, внимательно их рассматривая, и аккуратно взял в руки тот, внутри которого были два симпатичных снеговика и наряженная ëлка. — Эй, Тилл. Посмотри. — Опа, зашибись! То что надо. А ты всë-таки знаешь толк в подарках, — одобряюще похлопал его по плечу Тилл, наконец покинувший временный окоп, защищающий от взгляда строгого торговца. На кассе Тилл расплатился за покупку, вытащив тщательно зашкеренную во внутреннем кармане куртки заначку, полученную от Луки. — Я бы сейчас Луку просто расцеловал бы, — восторженно ликовал Тилл, пересчитывая оставшиеся купюры, — мне тут не только на подарок хватило, я еще и продукты могу на две недели вперед закупить! Иван, в это время заботливо придерживающий для Тилла дверь на выход из магазина, внезапно отпустил ее, и та чуть не сбила Тилла с ног. — Эй, ты чего дерешься!? Да забудь про эту бороду уже, проехали! – примиряюще замахал руками Тилл, чудом уберегший подарочный пакет с шаром от злого рока. — Ой, я случайно, — заторможенно ответил Иван, в мыслях насылающий порчу на некоего кудрявого психолога, и, вдруг вспомнив о чем-то, выдал: — Кстати, я хотел спросить у тебя кое-что. — Валяй. — Лука сказал мне, что он тебе раньше не нравился. Как так произошло, что вы поладили? — Э-э-э, погоди, я что-то до одного допетрить не могу... Вы что, сплетничали обо мне!? — вспылил Тилл и упер руки в бока, выпуская целые клубы дыма из ноздрей. — Бессовестные!!! Ты реально дятел! — Да нет! Или да! Скорее, нет! — мгновенно стушевался Иван, осознав, какой, наверное, глупой и мелочной выглядит со стороны его ненужная назойливость. Однако кровь, быстро-быстро перекачивающаяся в разогнавшемся до первой космической скорости сердце, ударила в голову, не давая словам остановиться: — Мы просто разговаривали, и он об этом упомянул. Так что? — Да этот лис тебе наверняка с три короба наплел, а ты и поверил, баклан! Что он тебе там еще наговорил про меня? — тут же разошёлся внутренне смущенный Тилл, который даже представить боялся, что там про него Лука мог рассказать. — Да в том то и дело, что ничего! Он сказал, что это врачебная тайна. Поэтому я и спрашиваю у тебя лично. — Да нет там никакой тайны, — раздраженно вздернул бровь Тилл и начал объяснять: — Сначала я считал его ужасным занудой и типичным взрослым, а потом на одном из сеансов он дал мне послушать свой плейлист — вкус у него бомба! А еще оказалось, что он муж Хëны, как тут не зауважать-то было... Хëна мне как родная сестра. — А Лука тебе как кто? — просто не мог не полюбопытствовать Иван. — Ну, как старший брат, с которым всегда можно посоветоваться. Или как дядя, который дарит карманные в конвертике. А иногда — ты только ему не говори, а то пришью! — я представляю, будто бы он мой папа. Точнее, мечтаю о том, чтобы мой отец был хоть немного на него похож, — спрятав руки в карманы, Тилл неловко поёрзал плечами и шмыгнул носом. Слово «папа» из уст Тилла стало миной, которая разорвала на окровавленные ошметки внутренние органы незадачливого сапёра. Иван уже понял, что настоящая причина утренней ссоры скрывалась именно за этим словом, хоть Тилл и не сказал этого вслух. Ивану вмиг стало стыдно за своё любопытство, за свои недостойные мысли, за то, что он вообще повёлся на дурацкую провокацию Луки, которая как на зло сработала. Глаза Ивана совсем незаметно повлажнели, когда он, опустив голову, с глубоким сожалением промямлил: — Я... понял. Прости. — Да забей, — легко махнул рукой Тилл и утешающе похлопал его по плечу, заметив подозрительно острую реакцию друга, — только в следующий раз, если что-то интересно, то сразу у меня спрашивай, а не через Луку или кого-то там ещё. Я на всё отвечу. Хорошо? Легкий румянец, вину за который несложно было скинуть на морозную погоду, тронул щёки Ивана, когда тот встретился с невыносимо добрым и, как ему показалось, слишком нежным даже для самого близкого друга взглядом. Тилл, не смотри на меня так, прошу: я начинаю верить в невозможное. Иван очень захотел спросить кое-что ещё, но сдержал себя — сейчас не время. Вместо этого он протянул сжатый кулак Тиллу и решительно произнёс: — Ты тоже. Спрашивай у меня всё что угодно. — Только не жалуйся потом. Я тебя за язык не тянул, ты сам это пообещал! — высунул язык Тилл и довольно улыбнулся, стукнувшись с Иваном костяшками кулаков в знак обещания. Ребята проваляли дурака в магазине почти с час, и циферблатная стрелка уже давно кренилась к обеду. Иван, услышавший, как журчит живот Тилла, предложил ему зайти в какую-то кафешку поблизости, но тот решительно помотал головой и сказал, что отведет их в «лучшую кофейню в городе». Иван заподозрил неладное только тогда, когда не только красивые уличные иллюминации и гирлянды остались далеко за их спинами, но и обыкновенные фонарные столбы поредели и оставили в своем строю только самых стойких, жутко моргающих бойцов. — Тилл, мы точно идем правильно? — Спокуха, я этот район как свои пять пальцев знаю! Мы почти пришли. Вскоре перед юношами предстал небольшой, но довольно забитый покупателями супермаркет. Тилл уверенно растолкал всех на своем пути и протащил Ивана прямиком к кофейному автомату в углу магазина. — Вот! Смотри, какое чудо техники! И, главное, в два раза дешевле, чем в этих ваших кофейнях, — заявил крайне довольный собой Тилл, подставляя бумажный стаканчик под кофемашину. Он обернулся, чтобы спросить у Ивана, какой кофе тот будет, но замолк, став свидетелем сцены из немого кино. Иван, абсолютно обескураженный и чисто по-человечески растерянный, беспомощно стоял перед автоматом и смотрел в одну точку. Тилл проследил за его опустошенным взглядом и обнаружил нечто коричневое, замершее на стенке кофемашинки. Затаив дыхание, Тилл перевел взгляд обратно на Ивана — тот всë продолжал стоять, не издавая ни звука и не двигаясь; потом снова на таракана. Одна секунда. Две. Три. Усик шевельнулся. Четыре... Весь супермаркет потряс истошный, полный неподдельного ужаса и отчаяния крик. Кажется, Иван сам не был в курсе, что способен на такой звук, и его лицо сделалось еще более бледным и по-детски потерянным. Тилл среагировал немедленно. Он подскочил к Ивану, загораживая его от чудища своей спиной, и заткнул его рот своей ладонью: — Тише-тише! Иван, смотри на меня, хорошо? — успокаивал его Тилл, не давая вскрикнуть еще раз, — всë в порядке. Он тебя не тронет. Только не смотри туда-сам-знаешь-куда. Иван, блять, да не смотри ты туда! — когда взгляд Ивана переместился с внимательных глаз Тилла на таракана за его спиной, его зрачки испуганно расширились, и Тилл сразу же переложил свою руку с губ Ивана на его глаза. — Кто этот монстр..? Тилл, скажи мне, кто это был? — чуть приоткрыв бескровные, подрагивающие губы, ослабшим голосом просипел Иван. — Таракан. Просто обычный таракашка. Он совсем безобидный, правда, не надо его бояться, — продолжал убеждать Тилл, легонько похлопывая второй рукой по его спине. — Я знал о тараканах по картинкам в энциклопедии, но никогда не думал, что увижу такое пугающее существо в реальности. Он уже убежал? — Конечно убежал, он тебя и твоего крика испугался больше, чем ты его, — беззлобно фыркнул Тилл и медленно убрал свою ладонь с глаз Ивана. Эти самые глаза посмотрели на него с тихой мольбой, когда Иван неуверенно попросил: — Давай не будем пить кофе, пожалуйста? — Э-э-э, да не вопрос! Давай лучше газировку возьмем и сухарики. Вот это по-нашему! Вскоре ребята уже сидели на лавочке во дворе и с завидным рвением уплетали свой улов. Иван уже успел забыть о происшествии в супермаркете, точнее, теперь он вспоминал его в положительном ключе, думая о том, как Тилл спас его от опасного чудища, а тот был в таком ступоре от реакции Ивана на таракана, что даже не решался подшучивать об этом, хотя хотелось. Раньше Тилл думал, что вечно флегматичный Иван вообще ничему в жизни не удивляется и ничего на свете не боится. Такая маленькая слабость, как боязнь тараканов, теперь казалась Тиллу до одури милой и очаровательной. А еще этот инцидент заставил его задуматься о том, что ему стоит купить какое-нибудь средство от тараканов домой, просто на всякий случай. Подумав о доме, Тилл сразу вспомнил о том, что так и не спросил у Ивана, какие у того планы на сегодняшний вечер. Захрустев пачкой, он забросил сухарик в рот и, прожевывая, повернулся к другу, пихнув его локтем в бок. — Слух, дятел, я совсем забыл. Как ты планируешь новый год отмечать? Ну, в смысле, с кем? — немного неловко уточнил Тилл, почесав затылок, — ты то у нас ночуешь, то у родителей, поэтому я не совсем понимаю, что у вас там происходит, если честно... Иван дернул плечом в том месте, куда пришелся тычок, и его пальцы нервно сжали горлышко бутылки с газировкой. Он посмотрел куда-то в сторону, на сугроб под фонарем, и как-то сухо, обрывками выплюнул: — Они меня пригласили. Отпраздновать. — Ого, ништяк! — Тилл расплылся в улыбке и хлопнул ладонью по коленке Ивана. — То есть, вы всë-таки помирились? Иван резко мотнул головой, и снежинки, успевшие уютно загнездиться в темных прядях его волос, осыпались вниз. Он опустил глаза и начал сосредоточенно ковырять ногтями этикетку на бутылке, пытаясь содрать. — Нет. Точнее, не совсем. Я не уверен, стоит ли мне идти. — Почему? — Тилл нахмурился, развернулся корпусом к Ивану и, уперевшись локтем в спинку скамейки, внимательно вглядывался в его задумчивый профиль. — Думаешь, съедят? Они же всë-таки твои предки, пусть и не родные. Иван глубоко вдохнул, и этот вдох вышел слишком порывистым и шумным. Вместе с горячим паром он выдохнул: — Сегодня полгода со смерти моего папы. Тилл замер. Рука, которую он только что протянул к пачке сухариков, повисла в воздухе, а потом медленно опустилась на колено. Улыбка сползла с его лица, словно сбитая хлёсткой пощёчиной. Иван заговорил снова, и его голос казался ему же самому каким-то глухим и отдаленным, точно говорил вовсе не он, а старый, барахлящий радиоприёмник. — Они всегда были против того, что я его навещал. Они полностью контролировали мою жизнь, всë, кроме этого моего решения, единственного, на которое никак не смогли повлиять. Они скрыли от меня факт его смерти, и я пропустил похороны, — каждое последующее предложение он говорил с большим нажимом, чем предыдущее, пока с нарастающей злостью мял и рвал на кусочки содранную этикетку. — А сейчас, в день его памяти, они как ни в чем не бывало зовут меня на праздничный ужин, как будто хотят посмеяться. Тилл судорожно сглотнул. В горле вдруг пересохло, хотя минуту назад он запивал солёные сухарики газировкой. Он видел, как мелко подрагивают ресницы Ивана, как беспокойно дергается его кадык, как крепко сжимается кулак. Тилл не выдержал и отвел от него взгляд, уставившись на свои облепленные снегом ботинки. — Иван, иди. — Почему? — Иван содрогнулся, наконец поворачивая к нему голову. В его глазах, обычно спокойных, сейчас плескалась такая растерянность, что у Тилла завыло от боли сердце. — Потому что они твои приëмные родители, — Тилл говорил тихо, но твердо, сам удивляясь своей уверенности, — может, не самые лучшие, но они твои и они у тебя есть. А что, если они хотят извиниться? Помириться с тобой? Дай им шанс, Иван, — он подался вперед, непроизвольно сокращая расстояние между ними, — других родителей у тебя уже не будет. Иван быстро-быстро заморгал, будто пытаясь стрясти снежинки с ресниц. Рукой, до этого намертво вцепившейся в газировку, он с чрезмерной силой закинул пустую бутылку в урну, и та со звоном ударилась об дно. Осознав, что больше сжимать в ладонях было нечего, Иван лихорадочно вцепился в руки Тилла, переплетая их пальцы. — Что я должен сделать? Простить их? Или самому просить прощения — но за что? Я не понимаю, — его голос сорвался на последнем слове, и он зло помотал головой в надежде стряхнуть эту слабость. Теплота чужих рук утешала и придавала сил, и Иван отчаянно заглянул Тиллу прямо в глаза: — Что бы ты сделал на моем месте? Ты бы... простил своего отца? Тилл физически ощутил, как кровь отлила от лица, а потом резко прилила обратно, обжигая щеки. Он отвел взгляд первым, не в состоянии вынести такого Ивана. Расцепив их руки, Тилл севшим голосом выдавил: — Я не знаю. Правда не знаю. Это слишком сложно. Ты знаешь о том, как мы с ним жили, — он замолчал, сглатывая горький ком, и сжал рукой край скамейки. — Если бы у меня был шанс дать ему по роже, я бы дал. Но, если бы у меня был шанс провести с ним всего один хороший, реально приятный вечер при условии, что он бы не бухал, то, наверное, я бы согласился. Повисла тишина. Только где-то вдалеке лаяла собака и шуршали шины по снегу. Молчание Ивана было тяжелым, вязким. Он смотрел на Тилла, на смешанные эмоции в его глазах, на то, как тот кусает губу, и медленно кивнул сам себе. Обдумав следующие слова, Тилл тяжело вздохнул и уже почти в своем обычно бодром тоне высказал: — Лучше пойти и разочароваться, чем не сходить и жалеть, думая, что можно было что-то исправить. Это же ненадолго, верно? — Тилл осторожно положил ладонь на плечо Ивана и чуть сжал, чувствуя под курткой напряжение его мышц. — Просто один ужин. Посидишь с ними чуть-чуть и уйдешь. Как раз успеешь к саундчеку.  Иван поднял на него глаза. В них всё еще была тревога, но сквозь нее пробивалась робкая, несмелая благодарность. Он перевел взгляд на руку Тилла на своем плече, задержался на ней на мгновение, а потом снова посмотрел в лицо.  — Мне страшно идти к ним, Тилл, — с его губ почти шёпотом сорвалось настолько беззащитное признание, что Тилл почувствовал, как ему становится невыносимо: внутренний хронометр начал бить тревогу. Он сгреб Ивана за плечо и притянул к себе, крепко, по-медвежьи, так, что Иван ткнулся носом в его воротник. Тилл зажмурился, позволяя себе насладиться чужим теплым дыханием куда-то в шею. А потом резко отпустил, хлопнул его по спине и отодвинулся, сверкая глазами. — Хочешь, я подожду тебя около твоего дома? — Тилл выпятил вперед грудь, принимая героическую позу, и заверяюще улыбнулся, — если что, кричи погромче, я сразу ворвусь и спасу тебя! Увидев расцветающую на лице Ивана улыбку, Тилл поймал себя на мысли, что действительно готов прождать под дверью сколько угодно, если Иван улыбнется так ещё раз.

***

Метель ни на шутку разбушевалась, резала щеки обжигающе-морозным ветром, пускала хлопья снега в глаза и за воротник, сдувала с места тех немногих, кто осмеливался выходить на улицу в такую погоду. С трудом сопротивляясь острым потокам ветра и гнетущему холоду ночи, ребята всё же добрались до высокого, выложенного из кирпича забора, ограждающего просторную территорию сада и само поместье, которое Иван ещё ни разу, даже про себя, не осмелился назвать своим домом. Пока Тилл с раззёванным по ширине тротуара ртом ловил снежинки от немого шока из-за исполинских размеров распахнутых ворот, представших перед ним, Иван глядел на них задумчиво, с недоверчивым неузнаванием и немым вопросом: «Как давно я тут не был? И как долго они были открыты для меня?» В последний раз встретившись взглядом с Тиллом и отыскав там трогательное, молчаливое подбадривание, Иван кивнул ему и решительно зашел внутрь. Сомневаться дольше было нельзя: иначе он бы никогда не заставил себя войти туда и оставить Тилла здесь. Тот напоследок широко улыбнулся и показал палец вверх, но Иван этого уже не видел. Автоматические двери закрылись за его спиной, и он медленно шел через усыпанный снегом сад. С каждым новым шагом на душе тяжелело, брови хмурились, но юноша знал, что пути назад нет, и он должен поскорее со всем закончить, к какому бы исходу это не привело, чтобы поскорее вернуться к Тиллу. Лед хрустел под ногами, рука, держащая коробку с небольшим тортом — Тилл настоял на необходимости подарка — полностью заиндевела, а ступеньки, поднимающиеся к главному входу, были предательски скользкими, — казалось, всё вокруг пыталось остановить Ивана от совершения огромной ошибки. Он не успел коснуться ручки, как дверь отворилась: неожиданно вместо дворецкого перед Иваном предстала госпожа Унша в своём самом парадном, лоснящемся шёлковом платье и безупречном макияже, который, правда, не смог скрыть следов её волнения. — Иван, дорогой, мы тебя заждались! Проходи скорее, всё уже давно готово, — чуть нервозно улыбнувшись, неестественно ласково произнесла она, — позволь мне помочь с курткой, — аккуратным прикосновением, которое должно было изображать материнскую нежность, госпожа сняла с него куртку, взяла из рук торт и небрежно протянула их стоящему поблизости слуге. — Здравствуйте, госпожа, — ни один мускул на лице Ивана не дрогнул, в голосе сквозила бесстрастность, плохо прикрывающая нарастающее напряжение. Приёмная мать почти болезненно поморщилась, услышав такое хладнокровно-официальное обращение, но многолетний опыт в индустрии не позволил этому случиться: она проглотила привычный упрёк «называй меня мамой, Иван» и с профессиональной непринуждённостью растянула свои ярко-красные губы в искусственной улыбке. Но и Иван был совсем не промах: выражение его лица оставалось невозмутимым и тогда, когда приёмная мать кокетливо подхватила его под локоть и проводила в трапезную. Её дорогие духи глухо забивали голову, просторные помещения с мраморными полами, изящными гравировками и дорогой обивкой резко сжимались в размерах, душили, потолок давил сверху; нарочито навязчивые касания и забота претили, отталкивали ещё сильнее от этого места, от этих людей, от этих стен. В трапезной во главе стола вальяжно восседал господин Унша, по обыкновению раскуривающий длинную трубку. Его морщинистая рука до побелевших костяшек сжимала позолоченный набалдашник трости, лакированный ботинок отбивал под столом мрачный ритм реквиема. На лбу Ивана выступил холодный пот — ему не составило труда считать настроение отца. Если он стискивает трость, значит она будет пущена в ход. Юноша выпрямил спину, выше задрал подбородок, уверенно встретил долгий, оценивающий взгляд главы семьи, незаметно укусив себя за язык, как бы одергивая: он здесь не для того, чтобы бояться. — Явился-таки, — констатировал господин Унша тоном, каким оценивают бракованный товар. — Садись. Не задерживай. Уважительно кивнув, Иван сел за отведенное ему место за столом, ломившемся от количества разношёрстных яств и деликатесов, будто ужин рассчитывался на целую дипломатическую делегацию, а не на трёх человек. Ужин проходил в тягостной тишине, нарушаемой только звоном приборов. Глава семейства размеренно жевал, изредка попыхивая трубкой. Госпожа Унша предусмотрительно молчала, чувствуя настроение своего мужа: за столько лет в браке она безошибочно научилась определять, когда стоит настоять на своём, а когда промолчать. От еды тошнило. Иван давился куском мраморной говядины, запивая его водой, только чтобы не привлекать внимания своим отсутствием аппетита. Руки под столом мелко подрагивали, и он сжал их в кулаки, приказывая себе успокоиться. — Ну что, — нарушил молчание господин Унша, аккуратно промакивая рот салфеткой, — как там твои успехи на ниве музыки? Еще не жалеешь о своем решении, щенок? Иван поднял голову, насколько мог уверенно встретился взглядом с пронизывающими насквозь глазами отца и ровным голосом, без тени страха произнёс: — Не щенок. Иван. Госпожа Унша с громким звяканьем серебра о фарфор выронила вилку и резко метнула взгляд на мужа — тот замер, всё ещё сжимая салфетку в правой руке. Несколько долгих секунд он пристально разглядывал приемного сына, будто видел впервые спустя долгие годы. Господин Унша молчал, перекатывая на языке это имя — Иван, а потом вдруг заливисто рассмеялся своим скрипучим смехом. Так он смеялся только когда был чем-то по-настоящему позабавлен. — Вижу, без моей порки ты совсем осмелел. Тигренок выбрался из клетки и возомнил себя хищником? Смешно, — отец оборвал смех так же резко, как начал, но в глазах промелькнуло что-то новое, отдаленно напоминающее одобрение. — Однако стержень внутри тебя стал крепче. Это мне нравится. Кажется, он ожидал ответа от сына, но тот лишь крепко стиснул зубы. Тогда господин Унша махнул рукой, подзывая дворецкого: — Принеси кое-что из моего кабинета. Верхний ящик стола. Дворецкий исчез и вернулся спустя пару минут с пожелтевшей от старости фотографией. Унша взял её, задумчиво повертел в руках и протянул Ивану. — Знаешь, почему я забрал именно тебя из приюта? Иван взял фото. Семилетний мальчик смотрел в объектив исподлобья — черные глаза, сжатые в тонкую полоску белые губы, ни намека на улыбку. Таким он и был тогда: озлобленный, замкнутый, готовый к удару. — На самом деле, не из-за внешности, хотя ещё тогда было понятно, что ты — идеальный материал для модели, — продолжил Унша, внимательно наблюдая за его реакцией. — Из-за глаз. В них было то же, что я видел в зеркале в семнадцать — ненависть ко всему миру, приправленная холодным расчетом. Я подумал: вот кто сможет выжить. Иван был готов ко всему, кроме того, чтобы выслушивать гребаные сантименты от этого самого человека — лучше бы просто ударил. М-да, кажется праздник всё-таки придётся подпортить, а жаль. Теперь накопившуюся злость нельзя было остановить — яд был готов выплеснуться в любую секунду. Крепко сжав нож в руке, юноша дерзко съязвил: — Спасибо, что вложили такой вклад в моё выживание. Без вас, наверное, оставалось бы только сдохнуть на обочине жизни. Унша мерзковато усмехнулся, но пропустил комментарий мимо ушей. Потянулся к трубке, дождавшись, когда дворецкий подожжет её, и снова закурил. — Выжить — это мало. Выживают тараканы. А ты... — он выпустил из губ густой клуб дыма, — ты, кажется, решил пожить. Госпожа Унша, молчавшая всё это время, решила вмешаться: — Дорогой, может, не сейчас? Мы за ужином всё-таки... — Помолчи, женщина, — бросил Унша, даже не глядя на жену, — что ты вообще понимаешь? — Уж побольше тебя, старого дурня! — она громко фыркнула на оскорбление, скривив губы, и поднялась со своего места. — Ты сейчас всё испортишь, а потом будешь жалеть. Я сделаю всё вместо тебя. Поблагодаришь потом. Госпожа Унша вышла из-за стола, через силу улыбнувшись, и нарочито надменно удалилась, стараясь сохранить достоинство. Однако дверь за ней закрылась тихо, будто она боялась ей случайно хлопнуть. Иван перевёл взгляд обратно на отца. Тот смотрел на дверь, за которой скрылась жена, и в его лице мелькнуло что-то неожиданно не похожее на равнодушие, но продлилось всего мгновение. Не став глубоко размышлять о намерениях своей приемной матери, Иван вернул фотографию и с наполовину притворным и наполовину настоящим интересом спросил: — А что ты видишь в моих глазах сейчас? Господин Унша медленно взял фотографию обратно. Его пальцы, унизанные перстнями, провели по детским чертам на пожелтевшей бумаге. Он пару раз переводил свой взгляд с чёрных, пустых глаз — два уголька на осунувшемся лице — на фотографии на чёрные, глубокие глаза — затмение, скрывающее за собой пылающую звезду — перед собой. — Огонь, — совершенно серьёзно ответил он, а затем поднес фотографию к одной из свечей, стоявших среди блюд на столе. Пламя быстро охватило маленький снимок; к потолку взвился густой черный дым, по трапезной распространился сухой и острый запах жженой бумаги и пыли. — Вот и всё, — глава семьи похлопал руками друг об друга, отряхивая от трухи, и многозначительно хмыкнул: — От прошлого тебя теперь остался только пепел. Подумай хорошенько: я его сжёг или ты? Зрачки Ивана растерянно расширились, пока он смотрел, как крошечные обгоревшие обрывки плавно осыпались на пол. Язык заплёлся в тугой узел так, что не получалось издать ни звука. Правильного ответа не существовало: ответить «ты» — значит признать себя жертвой, ответить «я» — значит согласиться, что сам себя уничтожил. И то, и другое — и правда, и ложь. — Молчишь. Сам не знаешь, — снисходительно заключил господин Унша и вдруг спросил: — Знаешь, чего я от тебя хотел? Чтобы ты стал мной. Только лучше: умнее, хитрее... Чтобы продолжил дело, когда меня не станет. Я вложил в тебя кучу денег, времени, нервов. А ты взял и... — он махнул рукой, в его пронзительном взгляде читалось заметное разочарование, — стал собой. Я был уверен, что за деньги можно купить что угодно и кого угодно, пока не появился ты: пусть я и мог купить тебе любую скрипку в мире, я не смог купить музыку, которая в ней родится, — вздохнул он, качая головой, и подошел к окну, всматриваясь куда-то вдаль. Иван не ожидал этих слов. Вернее, ожидал, но других — «ты меня предал», «ты моё самое главное разочарование», «ты обесценил все мои усилия», да что угодно, но только не «ты стал собой». Как будто хуже, чем тот, кем он стал, никто быть не может. Отец всегда умел выбирать слова, от которых больнее. Иван встал рядом с ним и проследил за чужим взглядом, устремившимся за занесенные снегом высокие каменные стены; где-то там, за ними, ждал Тилл. Должно быть, он очень замёрз в своей тонковатой для такой суровой зимы куртке и мельтешил туда-обратно, пытаясь отогреться. И, наверное, сильно переживал, что Ивана так долго нет. Так хотелось думать. С этими мыслями Иван впервые за вечер улыбнулся, кротко, одними уголками губ, и еле слышно произнёс: — Меньше всего в своей жизни я хотел стать на вас похожим, отец. Но, к сожалению, стал. Отчасти. Приёмный отец ошарашенно обернулся на сына, его брови поползли вверх, но как только он открыл рот для вопроса, дверь в трапезную широко распахнулась — вернулась госпожа, держа в руках небольшую картонную коробку, перевязанную бечевкой. — Это тебе, Иван, — она аккуратно передала коробку в руки приёмному сыну и деланно весёлым тоном поздравила: — С наступающим! За торт спасибо, я попрошу подать его к чаю попозже. Иван принял подарок, озадаченно глядя на приемную мать. — Что это? Госпожа Унша ничего не ответила, только помотала головой, загадочно улыбнувшись, и притянула к себе за рукав мужа. Тот отдернул от себя ее ладонь и как-то неловко скрестил руки на груди, недовольно нахмурившись при виде этой коробки. — Это от твоего... отца, — Унша говорил нехотя, поскрипывая зубами, будто из него насильно вытягивали каждое слово. Иван содрогнулся всем телом. Он как наяву почувствовал тяжелый больничный запах хлорки и антисептика. То, что он держал в своих руках... — Там личные вещи, которые остались в его палате. Сотрудники передали мне, когда я забирал свидетельство о смерти. Я не говорил тебе раньше, потому что... — он запнулся, потерев переносицу, и напряженно продолжил: — Потому что думал, что тебе это не нужно. Что ты должен забыть его и стать моим сыном. Полностью моим. — Унша медленно опустился на своё место во главе стола, устало опираясь на трость. Взяв бокал с терпким красным вином, он выпил всё до самой последней капли и с громким звоном поставил обратно, озлобленно выплюнув: — Я ошибался. Ошибался. Он считает, что ошибался. Это слово электрическим током прошило Ивану мозг и ухнуло вниз, в лёгкие, мешая ровно дышать. Он никогда не надеялся на извинения, да и вовсе не хотел их слышать, но почему-то это самое «ошибался» широко разрослось ветвями бронх и впиталось в каждую клеточку эпителия. Госпожа Унша встала за спиной у своего мужа и начала осторожными касаниями массажировать ему виски, что-то шёпотом приговаривая; постепенно морщины на его лице разгладились и он расслабленно прикрыл глаза. Наблюдая эту сцену, Иван почувствовал странное, больно колющее, но почему-то от этого не менее щемящее ощущение в груди. Он понял, что надо поскорее уйти, перестать смотреть и слушать, иначе в нем появится предательское желание остаться в надежде получить капельку этого обманчивого, ускользающего сквозь пальцы тепла. Иначе он никогда не осмелится посмотреть, что находится внутри коробки, которую он сейчас так крепко прижимает к самому сердцу. — Спасибо, — искренне поблагодарил он. — И вас с наступающим Новым годом. Унша кивнул, безразлично отворачиваясь к окну, за которым медленно начала стихать метель. — Иди уже, — буркнул он вполголоса, — тебя там, кажется, ждут. Иван не стал спрашивать, откуда отец знает, только вежливо поклонился — по привычке, выработанной годами, — и покинул зал. Коридор встретил его тишиной и полумраком. Горели только бра на стенах, отбрасывая тёплые пятна света на мраморный пол. Иван шёл быстрым шагом, почти переходя на бег — но не потому, что боялся, вдруг его передумают отпускать, а потому, что боялся сам передумать уходить. Нельзя оставаться здесь больше ни минуты. Не сдержавшись, юноша всё-таки перешёл на бег, влетел в свою комнату и начал лихорадочно смахивать все личные вещи в рюкзак. Их было совсем немного: пару комплектов одежды, несколько любимых книг и учебники с тетрадками — на этом всё. С трудом застегнув молнию и накинув рюкзак на плечи, Иван заозирался по опустевшей комнате и впился взглядом в одиноко стоявший в углу предмет. Скрипка. Он застыл в неуверенности на пару мгновений, сомневаясь, а затем громко чертыхнулся, но в итоге взял и её. Загруженный вещами, с чехлом со скрипкой, рюкзаком и коробкой в руках наперевес Иван помчался к выходу из поместья. Он уже взялся за ручку входной двери, когда услышал за спиной торопливые шаги и сбивчивые слова: — Иван! Подожди... Госпожа Унша догнала его в прихожей. Она запыхалась — видно, бежала, даже несмотря на туфли с высоким каблуком. Её раньше элегантная прическа растрепалась, подол платья слегка помялся, а грудь неравномерно вздымалась из-за одышки. Но самое удивительное было в выражении её лица, глаз: вся искусственность исчезла, и они казались искренними. Такой Иван её ещё не видел. — Я хотела... — она запнулась, явно неуверенная в том, что ей стоит сказать. — Давай я помогу тебе с курткой. Иван опустил весь груз на пол, чувствуя, каким грустным взглядом приёмная мать обводит собранные вещи. Юноша молча позволил одеть на себя куртку. Она поправляла воротник и возилась с рукавами дольше, чем нужно, расправляя складки, которых не было. — Спасибо. Госпожа Унша кивнула, но не уходила. Стояла, теребя край платья, и смотрела куда-то в сторону. В прихожей было холодно — от двери тянуло морозом. Она поёжилась и обняла себя за плечи. — Ты... — начала она и осеклась, оглядывая Ивана сверху вниз. — Ты хорошо выглядишь. Правда. Я хотела сказать тебе ещё за ужином, но... — она махнула рукой в сторону трапезной, — сам знаешь. — Знаю. Долгая пауза. Из дальних покоев начало доносится звучание скрипки. «Зима» Антонио Вивальди — в мгновение узнал Иван и хмыкнул. Кажется, это прощальный подарок от приёмного отца. Когда юноша метнул беглый взгляд на наручные часы, госпожа Унша торопливо начала говорить: — Иван, я хотела... — она сконфуженно заправила прядь волос за ухо, — я не знаю, как это сказать. Я не умею. Всю жизнь я держала лицо: заискивала, когда надо, молчала, когда необходимо, и никогда не была искренней. Но сегодня я попробую, — она пару вдохов собиралась с духом, а затем вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Прости меня. За то, что не защищала тебя. За то, что никогда не заступалась. За то, что молчала. За то, что позволяла ему... — она сглотнула, — так с тобой обращаться. За то, что ты сейчас уходишь, прости. — Вы не обязаны, — сказал он тихо. — Обязана, — голос её дрогнул, но от этого не звучал менее твёрдо. — Я твоя мать. Даже если ты меня ей не считаешь. Но я помню, как ты впервые назвал меня мамой. Тебе было восемь. Ты прибежал с разбитой коленкой и сказал «мама, я упал». Я тогда впервые почувствовала, что это не просто контракт, не просто документ об усыновлении. Что ты настоящий. Иван молчал. Он не помнил этого. Вообще не помнил. — А потом... — она отвернулась к двери, за которой выла метель, и сожалением в голосе продолжила: — Потом я позволила ему сломать это. Позволила убедить себя, что ты — проект, что нельзя привязываться, что так будет легче, правильнее, — она горько усмехнулась. — Легче не было. По крайне мере, тебе уж точно. Иван снова почувствовал страшное, липкое тепло внутри, которое нежно шептало ему: «Не уходи. Останься. Поверь мне». От этого удушающего тепла хотелось сбежать, и сбежать как можно дальше и как можно скорее, но сделать это сейчас — значит убить женщину перед собой. — Я не держу зла, — скрепя сердце произнес он, и это было почти правдой. — На вас. На него... сложнее. — Правда? — Правда. Она шагнула к нему и порывисто, неловко обняла. Так крепко, по-настоящему, как не обнимала никогда. Иван замер на секунду — чужие руки, чужие духи, чужое тепло — а потом медленно, неуклюже поднял руку и положил ей на спину. Закрыл глаза и задержал дыхание, боясь испортить момент, и впервые с наслаждением вдохнул резкий парфюм — мускус и тубероза. Один раз можно. Если он последний. Приёмная мать отстранилась первой и быстро смахнула пальцем одинокую слезу. — Что я за дура, весь макияж потечёт, — пробормотала она, изо всех сил пытаясь улыбнуться. — Совсем с ума сошла на старости лет. — Но вы ещё очень молодая, — возразил Иван, с легкой улыбкой наблюдая, как лицо женщины напротив оживает и как искрятся глаза. — Беги уже, — она легонько подтолкнула его к двери. — Твой друг, наверное, совсем окоченел от холода. Хороший у него взгляд, преданный. Таких мало, так что береги его. Иван почувствовал, как щёки тронул румянец, и коротко пояснил: — Это Тилл. У нас своя группа. — Я знаю. Наводила справки, — призналась она с лёгким смущением, и Иван не нашёлся, что ответить. Госпожа Унша открыла дверь. В лицо ударил холодный воздух, ветер тут же занес снега в прихожую. — Ты ещё вернешься? — спросила она так тихо, что её слова легко могла унести метель. Иван взял все свои пожитки и вышел на улицу, не оборачиваясь проронил: — Не знаю. Снег громко хрустел под ногами, ветер подгонял в спину, но пройдя половину пути, юноша остановился и обернулся. Она всё ещё стояла в дверях. Маленькая фигура в длинном платье на фоне тёплого света, льющегося из прихожей. Ветер трепал её волосы, снег таял на плечах, но она не уходила внутрь — просто смотрела ему вслед. Иван сжал коробку крепче. Потом переложил её под мышку и сунул свободную руку в карман, доставая телефон. На секунду задумался. — Госпожа Унша! — крикнул он, перекрывая вой ветра. Она вздрогнула и подалась вперёд, будто не расслышала. — Мы сегодня выступаем! — крикнул он. — В клубе «Drunk&Party». С Тиллом. В полночь. Он не договорил «приходите» и не сказал «я буду рад». Просто замер, глядя на неё через заметённый снегом сад, а затем отвернулся и уже уверенным шагом направился к воротам, за которыми его ждали.

***

Тилл сидел в большом сугробе, облокотившись на фонарный столб, и изо всех сил пытался защитить от ветра и снега свой многострадальный блокнот. Скрючившись над ним куполом, юноша задумчиво зарисовывал события сегодняшнего дня: на одной странице они с Иваном балуются реквизитом в магазине и превращаются в настоящих Деда Мороза и Снегурочку, на другой — Тилл, вооружившись мечом и щитом, спасает Ивана от ужасно большого и опасного таракана-мутанта. На следующем развороте в левом верхнем углу Иван мягко обнимает его со спины и говорит что-то нежное, в правом нижнем — они стукаются кулаками в обещании, и Иван смотрит на него так серьезно и решительно, что хочется рассмеяться в голос, а по центру — они вместе сидят на лавочке и разговаривают по душам, обнимаются, и Иван вдруг улыбается так ярко, что хочется зарыдать. Блокнот почти полностью наполнился рисунками: пустой осталась всего одна страница. Тилл планировал закончить его сегодня, поэтому стоило поднажать. В полной сосредоточенности, грызя край карандаша, Тилл воскресил в своей памяти украденный миг утреннего счастья. Пару быстрых штрихов, ластик, ещё несколько быстрых штрихов — и на бумаге начало вырисовываться умиротворенное лицо спящего Ивана. Дыхание Тилла перехватило, и он замер. Поддавшись мимолётному наваждению, юноша осторожно докоснулся до рисунка и медленно провел пальцем по родным чертам лица, густым ресницам и пухлым губам. Лицо Тилла мгновенно бросило в пунцовую краску, и он быстро отдернул руку, не понимая, что на него нашло. Тилл был так поглощен рисованием, что не заметил, как сзади кто-то подошел, развязал свой шарф и накинул на его шею со словами: — Прости, что так долго. Замёрз? Тилл вздрогнул от неожиданности, захлопнул блокнот, спрятав во внутренний карман куртки, и живо вскочил на ноги. Иван проводил блокнот странным взглядом, но, на радость Тиллу, ничего не спросил. — Нет, ничуть! Мне вообще не холодно! — начал тут же отнекиваться он, мотая головой. — А-а-а-пчхи! Ой... Иван недовольно сложил руки на груди и скептически выгнул бровь. Под его осуждающим взором Тилл смутился и закутался в шарф посильнее: — Ну, только если совсем чуть-чуть, чесслово, — он неловко улыбнулся и шмыгнул носом, — а за шарф спасибо. Довольный собой, Иван торжествующе улыбнулся и уже начал снимать с себя всю остальную одежду, чтобы отдать Тиллу, но к большому своему разочарованию был остановлен насмешливыми криками вроде «ты что, совсем олень!?». Пока они смеялись, с плеча Ивана съехал рюкзак, и тогда Тилл наконец обратил внимание на количество поклажи у своего друга и вмиг посерьезнел. — Так как всё прошло? Мир? — взволнованно спросил он и перевёл взгляд на коробку под мышкой у Ивана: — А это что?.. Иван закинул свалившийся рюкзак обратно на плечо и еще крепче прижал к себе коробку: — Более менее. Я пригласил их на наш концерт, но они навряд ли придут, — нейтрально отозвался он и кивнул на коробку, — а это мне досталось от папы. Они мне передали. Ещё не открывал. Тилл с облегчением выдохнул и понимающе кивнул. Его интерес теперь приковали вещи за спиной у Ивана, и он предложил: — Давай помогу понести? Как-то многовато вещей ты из дома вынес... Иван передал Тиллу рюкзак и поблагодарил, после чего выдал: — Это потому что я съезжаю. Насовсем. Лицо Тилла комично вытянулось от удивления. — Я уже подыскал однушку где-то на окраине. По цене вполне приемлемо, как раз половина от того, сколько мне Хёна платит. Думаю заселиться в начале февраля, — ровным тоном пояснял он, с удивлением замечая, как выражение лица Тилла становилось всё более и более отстранённым. Иван извиняющимся тоном спросил: — Я знаю, с моей стороны ужасно нагло такое просить, но можно мне остаться у вас еще на один месяц? На мгновение в глазах Тилла промелькнуло что-то болезненное, но он сразу спрятал это за широкой улыбкой: — Конечно оставайся, — «навсегда, просто оставайся навсегда!!!», — вопил его внутренний голос, но фасад остался непроницаем, лишь плечи немного опустились. Если Иван уедет, то больше не будет их ночных разговоров по душам на кухне, не будет драк за маленькую площадь кровати и одеяло, не будет теплых объятий во сне и резких пробуждений утром от удара чужого локтя, не будет совместных завтраков, с боем приготовленных на кухне, не будет обсуждений новой песни посреди ночи, когда внезапно посетило вдохновение. Я не хочу, чтобы ты жил в другой квартире. Без меня. Я хочу, чтобы... Внезапно зазвонил телефон Тилла, не давая ему закончить мысль. Это была Хёна. — Вы где!? Видели вообще время? Вы уже как пятнадцать минут должны были быть на саундчеке, балбесы! — из трубки раздался такой крик, что юноши моментально вытянулись по струнке. — Мы... в пути! Скоро будем! — пролепетал Тилл и сбросил звонок. Парни переглянулись, покрепче перехватили вещи и рванули со всей дури сначала к дому Тилла, куда скинули все пожитки, взяли свои гитары и помчались уже к клубу — на всё про всё ушло полчаса, не меньше. Испугавшись неминуемой выволочки, они зашли в клуб через черный вход и прошмыгнули в гримерку, надеясь не попасться на глаза Хёне. Хёна, конечно, уже ждала их там там. — Ну что, болваны стоеросовые, приперлись наконец? — хмыкнула она, подбоченившись, но в ее глазах читалось явное облегчение. — Мы уже испереживались, во что вы там вляпаться успели. Мне пришлось Луку на сцену отправить на разогрев, чтобы вам побольше времени на подготовку выиграть! Он там за вас страдает, бедняга, постыдились бы хоть. Ребята прислушались: действительно, со сцены доносилось витиеватое звучание саксофона. — Извините, нам очень стыдно! — заверещали они в два голоса, ужаленные совестью, — это были семейные обстоятельства! — Ладно-ладно, потом расскажете. Сейчас сосредоточьтесь на концерте. Это ваше начало, первый крупный шаг, смотрите мне, не обосритесь! — нахмурилась она и пригрозила пальцем, а потом взорвалась от смеха: — Да шучу я. Расслабьтесь! Просто выступите так, как репетировали. Всё пучком будет. Хёна поманила их руками, намекая на объятья, и ребята радостно налетели на нее. Потрепав обоих за волосы, девушка отстранилась, направилась в сторону двери и махнула рукой: — Ну, давайте, переодевайтесь, больше не мешаю. У вас полчаса в запасе. Если что-то нужно — я за баром. Как только дверь за ней захлопнулась, Тилл бросился к гардеробу, в котором хранились костюмы и всякие аксессуары. Он начал мастерски разгребать горы шмотья в поисках подходящего облачения, бросая всё, что находил, прямо в Ивана. Парни долго стояли у широкого зеркала, примеряя разные образы, балуясь с аксессуарами и подшучивая друг над другом. Тилл остановил свой выбор на рваных джинсах, поверх которых надел клетчатую красную юбку, облегающей черной майке с принтом своей любимой группы и кожанке с вшитыми в нее шипами. На его шее красовалась металлическая цепь, завязанная в виде галстука, а на руках были кожаные перчатки и кольца. Иван выбрал себе чёрные джинсы-клёш с акцентным ремнем с большим черепом, не менее черную водолазку и такой же черный длинный плащ. Тилл, решивший, что тот выглядит слишком скучно, нацепил ему на шею подвеску с красной буквой «А», заключенной в окружность, и шипастые напульсники, аргументировав тем, что тогда их образы будут лучше сочетаться. Отрыв в ящике косметичку, Тилл выудил из нее черный карандаш и умелыми движениями подвел себе глаза. Иван с интересом наблюдал за его действиями, совершенно очарованный. Тилл подумал, что тот тоже хочет накраситься, но просто стесняется сказать, поэтому с улыбкой подозвал его к себе: — Эй, дятел, валяй сюда. Хочешь, я тебя накрашу? Иван замешкался в нерешительности, но всё подошёл, встав напротив Тилла. Тот окинул его лицо оценивающим взглядом, прикидывая, что ему лучше пойдет. Тилл мягко взял подборок Ивана и приблизил его лицо к себе, сокращая дистанцию между ними. Точные касания карандаша оставляли черные мазки на веках Ивана. Кажется, оба одновременно задержали дыхание. Когда Тилл начал растушевывать тени, его пальцы едва заметно подрагивали, плавясь от тепла чужой кожи и неровного, обжигающего дыхания. Он повернул лицо Ивана вбок, перемещая пальцы с подбородка на щеку, и закусил губу, задумываясь, чего не хватает. — Сейчас ещё туши добавлю. Тилл отвернулся к косметичке, и его теплая ладонь покинула лицо Ивана, давая тому возможность поглубже вдохнуть. Наверное, его лицо сейчас выглядело нездорово красным, но это легко можно было спихнуть на духоту в гримерке. Вскоре Тилл отыскал нужный предмет и снова взял в свои руки лицо Ивана. — Прикрой глаза. Иван послушно опустил взгляд вниз, и ему стало легче: теперь он не видел перед собой тонкую полоску приковывающих взгляд губ и пронизывающие насквозь внимательные бирюзовые глаза, кажущиеся еще более яркими и сверкающими с черной обводкой. Тилл с придыханием наносил тушь на ресницы Ивана и про себя поражался, как они могут быть такими длинными и густыми. Когда он убрал тушь, Иван поднял на него глаза, и Тилла прострелило наотмашь двумя черными зрачками, бездонными, как дуло пистолета прямо у виска. Сердце припадочно заколотилось, и Тилл отстранился, чувствуя, как по его телу пробежал ток. Он тихо прошептал: — Красиво. — Спасибо. Оба совершенно синхронно отвернулись друг от друга и чертыхнулись в мыслях: «Что это, черт возьми, было!?» Чтобы заглушить неловкость, ребята начали настраивать свои гитары и повторять партии. Через пару минут к ним заглянула Хёна со словами «пора» и проводила за кулисы, напоследок подняв большой палец вверх и подмигнув. Тилл выглянул и посмотрел одним глазком на зал, окидывая взглядом посетителей клуба. От большой толпы его начал охватывать настоящий мандраж. — Какого хрена их так много сегодня!? — запаниковал Тилл и начал ходить вперед-назад в их маленькой каморке. — Конечно много, не каждый же день Лука с саксофоном на весь клуб ради нас позорится, — хмыкнул Иван. Тилл выглянул еще раз и взволнованно заозирался, пока Иван не затащил его обратно за кулисы. — Я не вижу свою маму, — почти взвыл Тилл, закусив губу, — неужели она... — Нет. Она пришла, — спокойно и без доли сомнения в голосе отрезал Иван. — Я уверен, что она здесь. Наверное, просто не смогла пробиться поближе к сцене из-за кучи народа. — Ты прав, — не очень убежденно вздохнул Тилл и осекся, заметив две совсем не вписывающиеся в интерьер клуба темные фигуры, сидящие за столиками в вип-зоне: — Кстати, а там, в углу, случайно не..? — Блять. Они реально пришли, — Иван в отчаянии стукнул себя по лбу и размазал ладонь вниз по лицу, после чего грустно усмехнулся: — Надеюсь, они не будут забрасывать нас помидорами, а то наши шикарные наряды пострадают. — Надеюсь, они будут забрасывать нас помидорами, потому что я ужасно голоден! — на полном серьезе выдал Тилл в ответ на мрачное разочарование Ивана, и они оба засмеялись. Когда Лука объявил свою последнюю композицию, до их выступления остались считанные минуты. На Тилла снова напал приступ паники, и он нервно спросил: — Иван, а что будет, если я упаду со сцены? — Я тебя поймаю и подниму обратно. — А если струна на гитаре порвется? — Тогда я порву струну на своей, и мы будем лажать вдвоем. — А если я забуду свой куплет? — Зрители будут слушать мой ужасно поставленный вокал вдвое больше. — Да не завирайся, ты лучше меня чешешь! — чуть истерично засмеялся Тилл, пытаясь натянуть на себя улыбку, но дрожащие руки выдавали его с головой. Иван перехватил его руки и закинул к себе на плечи. Его бархатный голос отсифонил от стен маленького помещения, обволакивая парня напротив: — Тилл, посмотри на меня. Тилл встретился взглядом с уверенными глазами напротив, которые смотрели так, будто готовы сжечь не только его переживания и страх, но и саму сцену. Испепелить дотла всё, даже его. — Мы здесь не для того, чтобы что-то кому-то доказывать. Мы здесь, чтобы сыграть нашу музыку. Все остальное не имеет значения. Слышишь, партнер? Тилл промычал что-то в знак согласия и переместил свои руки с плеч куда-то за спину Ивана, вжался в него своим телом, обнимая. Кажется, внутри него тоже разгорелся всеиспепеляющий огонь. Несчастный Лука и его саксофон покинули сцену, и Хёна озвучила их выход: — Приглашаю на сцену группу «CURE» со своим дебютным альбомом! Зал, поприветствуйте артистов громкими аплодисментами! Перед тем как выйти из-за кулис, Тилл не глядя нашел руку Ивана и крепко сжал в своей — Иван ответил тем же. Это продолжалось всего секунду, но этого было достаточно, чтобы сделать решительный шаг на сцену и улыбнуться хлопающей и улюлюкающей толпе. Сотни глаз уставились на них в ожидании шоу. Тилл умело подключил их электрогитары к усилителям, стоящим по краям сцены, поставил ногу на педаль дисторшна. Сыграв простой проигрыш на пробу, он довольно улыбнулся от такого родного тяжелого звучания вперемешку с визгами из зала и в полной боевой готовности кивнул Ивану, стоявшему от него по правое плечо. Поехали. Тилл рывком схватил стойку с микрофоном и приблизил к себе, в своей привычной манере приветствуя публику: — Ужасного всем вечера, мы — «CURE»! Надеюсь, все готовы пошуметь, потому что мы хотим поздравить вас с Новым годом, уроды! Толпа заржала и зааплодировала еще громче. В зале стоял гул голосов, смех, звон бокалов и крики, но всё это в один аккорд было сметено волной тяжелого, глубокого грува. Тилл ударил по струнам так, что они застонали, и в этот же момент Иван вплел в этот стон свою партию — низкую, тягучую, как разлив мазута в луже. Звук накрыл их обоих с головой, и весь страх, вся паника куда-то исчезли, вытесненные чистым, почти болезненным восторгом и разгоняющим кровь по венам адреналином. А потом Тилл запел — надрыв, перелом, крик — таким голосом, который просыпается только на сцене: — Eyes boring a way through me, Paralyze, controlling completely. Голос сорвался на хрип, и тут же подхватил Иван — не солируя, не перебивая, а вплетаясь в каждую паузу, как второе дыхание: — Now there is a fire in me, A fire that burns… Их первая песня. Она родилась несколько месяцев назад, на кухне, когда за окном лил дождь, а они не могли заснуть до пяти утра. Тилл помнил этот момент — как Иван вдруг перебрал струны в таком порядке, что воздух совершенно перестал поступать в легкие, а он начал сочинять слова прямо на ходу, пока слушал откровение чужого сердца. — This fire is out of control, I'm gonna burn this city, burn this city! This fire is out of control, I'm gonna burn this city, burn this city! Глаза выжигало светом прожекторов, толпа перед сценой кричала и прыгала, сталкивалась в слэме и тонула в софитах, в нос бил запах алкоголя и пота. Хёна обслуживала посетителей за баром, но почти не отводила взгляд от сцены. Тилл не видел наверняка, но был уверен, что она вся светилась от гордости и хвасталась ими всякому, кто подходил сделать заказ. Лука был замечен в вип-зоне с большой камерой в руках: он живо помахал им рукой и ободряюще поднял большой палец вверх, выглядывая из-за объектива. Тилл не удержался и хмыкнул — тот выглядел как молодой папа, снимающий выступление своих детей на утреннике в детском саду. В середине песни Тилл на секунду обернулся — и залип. Иван играл бас-соло. Пальцы бегали по грифу с какой-то пугающей лёгкостью, голова откинулась назад, чёрные волосы упали на лицо, и свет софитов выхватывал острые скулы, линию челюсти, длинную шею с той самой подвеской. Плащ распахнулся, обнажая узкую талию, точеный торс и широкие плечи. Иван был весь — напряжение, драйв, пот, пульсирующие на шее жилы, горящие в полутьме глаза. «А он охренительно горяч, черт его подери! Он же такими темпами всех фанаток себе захапает, модель, блин», — пронеслось в голове у Тилла совершенно неожиданно и так естественно, что он подвис в ступоре, на мгновение сбившись с ритма, и сам себе мысленно отвесил пощёчину: «Серьёзно? Сейчас? На сцене? Ты о чём вообще думаешь, идиот!?» Но глаза от партнера оторвать не получалось. Иван поймал его взгляд и усмехнулся — краем губ, бесстыдно и жгуче, будто заранее знал все его мысли. Или просто знал, как выглядит в чужих глазах. Тилл резко отвернулся к залу, чувствуя, как к щекам приливает жар, и вцепился в гитару с новой силой. Припев они спели в унисон, и их голоса сплелись в нечто совершенно новое. Пульсирующее, живое, чуть шершавое, немного острое, как столпы света от прожекторов, и очень пьянящее, как текила, обжигающая горло. — This fire is out of control, We're gonna burn this city, burn this city! This fire is out of control, We're gonna burn it, I'll burn it, I, I, I'll burn it down! Тилл снова рискнул обернуться — Иван теперь улыбался уже открыто, восторженно, с каким-то безумным огнём в чёрных зрачках. «Мы делаем это», — читалось в выражении его лица. — «Мы делаем это, Тилл!» И Тилл невольно улыбнулся в ответ, хотя внутри всё кипело от какой-то непонятной, раздражающе-сладкой смеси счастья, гордости, ревности и ещё чего-то, чему он боялся подобрать название. Куплет за куплетом Тилл выдыхал в микрофон строчку за строчкой, чувствуя, как каждая из них подбрасывает больше дров в пламенеющий костер внутри грудной клетки: — Eyes burning a way through me, Overwhelm, destroying so sweetly. Now, there is a fire in me, A fire that burns… Перед последним куплетом Тилл позволил себе отойти от микрофона на шаг, развернуться к Ивану и сыграть короткую перекличку — пальцы филигранно пробежали по струнам, Иван ответил тем же, не прерывая зрительный контакт, и в этом было что-то такое интимное, что Тилл снова залился краской и быстро отвернулся к залу. — Oh, how I burn for you, Burn, oh, how I burn for you! Burn, how I burn, How I burn, oh, how I... Зал сходил с ума: люди в первых рядах качались в такт песне и орали во всю глотку текст, который услышали впервые в жизни. Только в вип-зоне сохранялось относительное спокойствие, посетители потягивали коктейли из бокалов и наслаждались музыкой сидя. Именно в ту сторону смотрел Иван: там, за первым столиком с непроницаемыми лицами сидела супружеская чета Унша. Ну, по крайней мере, они не развернулись и не ушли, за что им спасибо, посмеялся юноша. Чем дольше Иван смотрел на них, тем больше понимал, что и не ждал от них ничего, когда приглашал. Получить одобрение? Глупо. Извинения? Бессмысленно. Тогда что? Может, он просто хотел, чтобы его услышали. Потому что сегодня он в первый раз в жизни собирается сорвать голос. Иван поднял глаза к черному потолку, усыпанному яркими светодиодами и софитами разных цветов, и это напомнило ему о ночном небе, которое он увидел в день, когда он узнал о смерти своего папы и в день, когда впервые увидел Тилла на сцене. То поразительное, бескрайнее звёздное небо... У меня не было шанса попрощаться с тобой по-человечески, поэтому, слушай внимательно, пап, — это моё прощание. Я прошу прощения, прощаю тебя и прощаюсь навсегда. Нечеловеческий вопль разрезал пространство на две половины, отделил сцену от зала, пол от потолка, живое от мертвого; он выжигал себе путь из самых темных недр и вырывался наружу, на свет, сквозь софиты, до неба, нет, выше, — туда, где был тот, кто должен услышать. Папа, послушай, как я рву глотку от крика. Я нашел в себе силы сделать то, что ты так и не смог. Я обрел голос — я не буду молчать. Господин Унша подорвался с места, опрокинув стул, и впился руками в перила, отгораживающие вип-зону от зала. Рядом с ним встала госпожа Унша и так же, как муж, не отрывала глаз от силуэта на сцене. Юноша судорожно сглотнул и прикрыл глаза, чтобы со всей мощью своего голоса начать припев: — This fire is out of control, I'm gonna burn this city, burn this city! This fire is out of control, We're gonna burn this city, burn this city… Голос Ивана почти охрип, но этого никто не заметил, потому что Тилл умело понизил свой тембр под него, не давая их звучанию расплестись. Мне есть, что ему сказать. И я скажу это совсем скоро. Я люблю его. Да, люблю, и что с того? Это не страшно. Больше нет. Теперь я стою с ним на одной сцене. Тилл играет гитарное соло, Тилл покачивается в ритм музыки, Тилл ярко улыбается, Тилл отражается в зеркале имени глаз Ивана, — и оба не желают, чтобы это заканчивалось. Зал завизжал от грязного, агрессивного звука, искаженного дисторшном; мощные усилители насыщали воздух плотным рыком электрогитары. Пальцы горели от того, как быстро они танцевали меж струн, медиатор постепенно стачивался, голосовые связки напрягались до предела, но кровь лишь сильнее вскипала, бурлила, захлестывала целиком. Тилл в экстазе обводил глазами публику, пока не посмотрел на выход из клуба — его зрачки расширились от волнения. Мама. В самом конце зала, прижавшись спиной к двери, она стояла вдалеке от толпы, но это точно была она. Не хлопала, не кричала; просто смотрела и утирала слёзы. Тилл сбился на полтакта. Гитара издала жалобный звук, и он уже открыл рот, чтобы что-то сказать в микрофон, но вдруг почувствовал лёгкий толчок в спину. Иван, не переставая играть, подошёл вплотную, наклонился к его уху и прошептал так, что услышал только Тилл: — Она здесь, я же говорил. Не останавливайся. Давай покажем ей, чего мы достигли вместе. Тилл вдохнул, сжал зубы и сморгнул вставшие в глазах слезы. Он спел последний припев на одном дыхании, больше ни разу не сбившись и глядя лишь в одну единственную точку — человека в самом дальнем углу зала. — This fire is out of control, I'm gonna burn this city, burn this city! This fire is out of control, We're gonna to burn it, I'll burn it, I, I, I'll burn it down! Последний аккорд растаял в воздухе, и на секунду воцарилась тишина — такая густая, что Тилл услышал, как колотится его сердце. А потом зал взорвался. Аплодисменты, свист, крики «браво!» — всё смешалось в один оглушающий гул. Кто-то выкрикнул «CURE!», и этот крик подхватили другие. Тилл стоял, растерянно моргая, не веря, что это происходит с ними. Иван первым вышел вперёд и поклонился — с вызовом, с достоинством, заставив зал зааплодировать ещё громче. Потом он схватил Тилла за руку и буквально выдернул на авансцену. — Кланяйся, дурачок, чего ты застыл? Это наш звездный час, — улыбнулся он краем губ. Тилл неуклюже наклонил голову — и увидел, как мама в дальнем конце зала вытирает слёзы и улыбается так счастливо, как не улыбалась очень давно. Концерт продолжался еще два часа, пока они не исполнили все песни своего дебютного альбома. И даже когда альбом закончился, публика просила их выйти на бис и сыграть ещё. Клуб опустел только тогда, когда Хёна объявила скорое закрытие и утащила парней со сцены. Приёмные родители Ивана исчезли так же незаметно, как и появились, не проронив ни слова и не попрощавшись; мама Тилла, нежно улыбаясь, помахала рукой и ушла домой, даря сыну шанс встретить праздник с друзьями. Последним ушедшим человеком была молодая девушка, которая подбежала к Ивану, всунула ему небольшой букетик в руки и что-то застенчиво пролепетала, а потом так же быстро пропала из виду, когда Иван поблагодарил ее и обворожительно улыбнулся. Тилл с распахнутыми от шока глазами наблюдал за этим спектаклем, а потом громко фыркнул и демонстративно отвернулся. Иван на это лишь невинно похлопал ресницами и вкрадчиво спросил: — Завидуешь? — Ещё чего! — хмыкнул Тилл, хотя сердце, скукожившись, пропустило удар. — Просто предупреждаю: если твоя армия поклонниц растопчет меня по дороге домой, то я запишу это на твой счёт. Иван беззаботно рассмеялся и шутливо толкнул Тилла в плечо, и тот больше не нашел в себе сил дуться — только не на этот смех, не на эту улыбку. — Эй, чего зависли, чемпионы? Отмечаем! — задорно вскрикнула Хёна и с громким всплеском открыла бутылку шампанского, разливая по бокалам. Юноши радостно схватили щедро наполненные бокалы с пенящимся содержимым, с радостным возгласом «ура» чокнулись друг с другом и опустошили содержимое. Пузырьки обожгли горло и быстро ударили в голову, заставляя кровь приливать к мозгу. — Меня точно когда-нибудь уволят, — печально вздохнул Лука, наблюдающий за тем, как Хёна снова наполняет бокалы, и прикрыл лицо руками, не желая лицезреть спаивание малолетних. — Не нуди, сегодня же такой большой день! Мелочь, это был просто огонь! Зажгли как надо. Горжусь! — с восторгом затрещала Хёна, чокаясь с каждым по очереди, насильно притянула к себе Тилла и поцеловала в макушку, а потом подскочила к Ивану и старательно взъерошила его и без того растрепанные волосы. — Вы молодцы, ребята, это правда было что-то с чем-то. Вы звучали как одно целое, — присоединился к похвале Лука, всё-таки принявший фужер с шампанским. — Целый час притворяться, что я профессиональный джазмен, а не симулякр-любитель, стоило того, чтобы увидеть вас двоих на сцене. Кстати, а за мой час славы мне гонорар полагается? — состроил он глазки Хёне, заставив ее выплюнуть шампанское от резкого приступа смеха. Из колонок играл энергичный джаз-рок. Огни погасили, остался только тусклый свет над барной стойкой и разноцветные гирлянды, которые чарующе мерцали в темноте. Все пили, смеялись, оживленно пересказывали друг другу самые яркие моменты концерта и делились впечатлениями. Хёна принесла ещё одну бутылку, потом ещё. Лука махнул рукой и присоединился к их безумию, позволив себе расслабиться в кругу родных. Захмелев быстрее всех, он с гордостью показывал фотографии и видео с камеры и хвалил ребят уже по четвертому кругу, заставляя Хёну хихикать, а не менее пьяных Ивана и Тилла — смущенно давить улыбку. Сама Хёна сидела у Луки на коленях, развалившись в его объятьях, и периодически травила байки о тех временах, когда сама играла в группе. Сощурив глаза, она загадочно произнесла: — Кстати, попробуйте угадать, кто еще пришел вас послушать. — Кто? — Урак. Я заметила его в вип-зоне и подошла поговорить. Мы перекинулись парой слов, но если вкратце, то он был впечатлен и намекнул на контракт с лейблом, — многозначительно заиграла бровями Хёна, — если он согласует это с верхами, то свяжется с вами. — Это. Самый. Лучший. День. В моей. Жизни. Неужели это реально происходит с нами!? Иван, ты понимаешь, что это значит? — Тилл накинулся на него и затряс за плечи, вопя прямо в лицо: — У нас будет контракт с лейблом, л-е-й-б-л-о-м!!! Иван плохо представлял, что означает контракт с лейблом, но провел для себя параллель с контрактами моделей с агентством и радостно закивал. Главное, что Тилл счастлив, — тогда он счастлив тоже. — Погодите радоваться, ещё ничего не известно, может... — аккуратно начал Лука, но не успел договорить, потому что его рот заткнул находящийся в экстазе Тилл. — Да плевать! Если есть хоть один малюсенький шанс, что это исполнится, то... то... и-ик! — громко икнул юноша, так и не сумев закончить мысль. — Ну даёшь, — прыснула Хёна и хлопнула в ладони, чуть обеспокоенно предложив: — А теперь, мои дорогие звёзды, вам пора на свежий воздух, а то Лука сейчас начнёт читать нотации о вреде алкоголя для неокрепших умов. Идите, проветритесь. — Куда? — Тилл моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. — На крышу, — она махнула рукой в сторону служебной лестницы. — Там охренительный вид, сам знаешь. Полюбуйтесь фейерверками, пока они не закончились. Юноши переглянулись и как один подорвались с места. Они поднялись на крышу по старой металлической лестнице, которая жалобно скрипела под каждым шагом. Тилл шатался, цеплялся за перила и глупо хихикал, а Иван поддерживал его за локоть, хотя сам был не намного трезвее. Наверху их встретил морозный ветер, который немного привел в себя, но ненадолго — в голове всё ещё шумело, а ноги казались ватными. Крыша была плоской, засыпанной снегом, с низкими бортиками по краям. По линии горизонта горели бесчисленные огни, всюду всё ещё гремел праздник — хлопали петарды, кто-то пел, смеялся, пускали салюты... Парни стояли, прислонившись к перилам и приковав взгляды к небу, где разгорались сотни цветов фейерверков. В момент, когда очередной бутон пестрых искр рассек небо и оборвал свою жизнь ярким взрывом, Иван повернулся к Тиллу и что-то произнес. Оглушительный полет фейерверков заглушил все слова, и те так и повисли в воздухе, не дойдя до Тилла. Тот в растерянности смотрел на Ивана, развернувшегося обратно и любующегося небом, как ни в чем не бывало, и вдруг Тилла повело: из двух темных глаз-дулец вылетела пуля, пронзая правое предсердие. Что он сказал? Что это были за слова? Вмиг из головы Тилла вышибло всë, что его окружало: и небо, расписанное мириадами цветных всполохов, и легкий мороз, покалывающий щеки, и мягкие хлопья снега, так красиво припорошившие черные волосы Ивана. Остался только миг, когда губы юноши изогнулись в мягкой улыбке и кротко зашевелились. Это было что-то очень, очень важное. Я должен был это услышать. — Иван, — позвал Тилл, и голос его прозвучал хрипло, — что ты сказал? Иван не обернулся. Он всё так же смотрел на небо, на взрывающиеся цветы, на бесконечный салют, который, казалось, не закончится никогда. — Я сказал, — ответил он не сразу, и голос его был тихим шёпотом, который едва перекрывал грохот, — что это лучший Новый год в моей жизни. Тилл выдохнул, сам не зная, что ожидал услышать. Облегчение смешалось с чем-то другим — с лёгким, щемящим разочарованием, которое он сразу же задавил. — А, ну это да, — он неловко улыбнулся и ткнул Ивана в плечо. — Ещё бы, ведь мы вместе! То есть, я имею в виду, что это взаимно. — Что взаимно? — широко раскрыл глаза Иван. — А что взаимно? — точь в точь повторил его реакцию Тилл. — Ну, только что, ты сказал, что что-то взаимно. — А, ну да, это взаимно. Ну, то, что этот Новый год и для меня самый лучший. — Угу, я про это и подумал, а ты про что подумал? — Да я так и подумал, что ты про это подумал, разве я мог про что-то другое подумать!? — Не думаю. Иван научился различать шесть разных оттенков смеха Тилла, а Тилл — четыре вида молчания Ивана. И сейчас оба понимали, что смех Тилла относится к типу номер шесть — нервному, а молчание Ивана к третьему — задумчиво-скептическому. Внезапно Тилл подорвался с места, вспомнив о чем-то, и выудил из внутреннего кармана куртки блокнот с рисунками. Юноша откашлялся и робко протянул его Ивану. — С Новым годом тебя, Вань. — Как ты меня сейчас назвал? — он так подпрыгнул на месте, что мог бы даже свалиться с крыши, если бы не перила. — Никак я тебя не называл, ёп твою налево, глухой ты индюк! — мгновенно вскипятился от смущения Тилл и треснул Ивана по голове несчастным скетчбуком. — Это тебе. — Спасибо, — слабо улыбнулся Иван и с благоговением прижал подарок к своей груди, туда, где ныло от любви сердце. — Тебе спасибо. Без тебя этого всего бы не было, — Тилл стыдливо отвел глаза в сторону и почесал затылок, — ну, концерта. И альбома. Да и вообще... ну, в общем, ты меня понял. Уши Ивана окончательно заалели в цвет пламенеющих в темном небе огней. Юноша спохватился и начал рыскать по карманам, пока не вытащил небольшой пакет. — Ты тоже... Спасибо, — прерывисто начал он, — тебя... я... С Новым годом! Вот. — Ого, да это же медиаторы из моего любимого магаза, целая куча! — радостно воскликнул Тилл, разворошив рукой содержимое пакета. — Ага, я купил побольше, а то твои постоянно куда-то теряются или стачиваются. — Ништяк, спасибо! А это что? — Тилл с интересом покрутил в руках старомодной модели кассету, которая лежала среди медиаторов. — Она пустая, — повел плечами Иван и пояснил: — Я подумал, чтобы было бы здорово, если бы мы записали послание нам самим в будущее. Кто знает, что с нами будет, например, через три года. — А, я понял, это будет наша персональная капсула времени! Звучит круто, когда записывать будем? — тут же загорелся идеей Тилл и предложил: — Давай прямо завтра, у меня где-то кассетник дома был. Иван с готовностью кивнул, довольный, что Тиллу понравился его подарок. В руках он все еще сжимал блокнот, не решаясь открыть. Он знал, что Тилл никогда не расставался со своими рисунками. Он знал, кого рисовал Тилл. Он не знал, почему. — Открой и посмотри, — попросил сначала Тилл, а потом замахал руками и исправился: — Или не смотри и выброси! Я просто подумал, что это должно быть твое. Делай с этим что хочешь, хоть жуй страницы, мне все равно, — он с притворным равнодушием скрестил руки на груди, но искоса поглядывал на своего друга. — Ты дурак, — простодушно бросил Иван и аккуратно открыл скетчбук, бережно переворачивая пальцами страницы. Он так увлекся разглядыванием изображения их прожитых совместно моментов, что совершенно перестал обращать внимание на окружающий мир: на то, что бесконечные фейерверки давно закончились; на то, что ночь окутала их колючим холодом, а алкоголь начал выветриваться и перестал согревать; на то, что Тилл опустился с ним рядом на край заснеженной крыши, свесив ноги вниз, и положил свою голову ему на плечо, изредка комментируя свои каракули. Когда Иван дошел до последней страницы, его сердце уязвимо дрогнуло. Там был нарисован он, спящий и беззащитный, счастливый и настоящий, — таким его видел художник. Иван обернулся на Тилла, расслабленно примостившегося у него на плече, и тихо попросил: — Тилл. Назови меня так еще раз. Уже засыпающий юноша приоткрыл один глаз и почти по слогам процедил: — Ни за что. — Пожалуйста, Тилл? — Достал уже! — взвыл он и резко толкнул Ивана в бок, опрокидывая на пол. — Ты меня бесишь, Ваня! Иван, оказавшийся прижатым Тиллом сверху к холодному, покрытому льдом асфальту, в ответ лишь прошептал: — Ты тоже меня бесишь, Тилл. И изо всех сил рванул его на себя. Не ожидавший такого выпада Тилл не успел подставить руки перед собой и просто впечатался своим лицом в лицо Ивана. Тот положил свою ладонь на затылок Тилла и прижал его к себе еще сильнее; юноши больно стукнулись зубами и зашипели, но никто не попытался вывернуться из возникшей ситуации. Иван ждал. Замер, перестал дышать, но даже не думал ослабить хватку своих рук. В голове у Тилла тем временем кто-то очень громко ударил в гонг, и все мысли выбило оглушительным звоном и следующей за ним пустотой. Иван был прямо перед ним. Близко. Очень близко. Ближе, чем когда он наносил ему тушь на ресницы. Ближе, чем когда-либо еще до этого. Слишком близко. Тилл молча вглядывался в лицо Ивана: в то, как трепетали его ресницы, как снежинки украшали черные локоны волос, как зрачки в его бездонных глазах то расширялись, то уменьшались, подрагивая, и как болезненно побледнели его чуть приоткрытые губы. Поддавшись подсознательному порыву, Тилл положил свою ладонь на щеку Ивана и почти невесомо коснулся его нижней губы, осторожно поглаживая кончиком большого пальца. Губы оказались даже мягче, чем он представлял, когда рисовал их. Чем Иван их увлажняет? Модель, блин. Тилл почувствовал, как чужое дыхание совсем перестало обжигать его кожу, и резко отдернул руку, испугавшись, — Иван смотрел будто сквозь него и не двигался вовсе. Тилл отпрыгнул от него и вскочил на ноги, после чего рывком поднял Ивана с пола. Тот наконец ожил: на его лице заиграло какое-то абсолютно незнакомое Тиллу выражение — широкая, едва ли не голливудская улыбка, обнажающая передние резцы, и пунцовое лицо, которое юноша поторопился спрятать в ладонях. Кровь пульсировала в висках Тилла, и тот еле справлялся с тем, чтобы ровно стоять на ногах, в груди щемило, но он быстро взял себя в руки и хриплым голосом взмолился: — Ваня, пойдем домой. Мама, наверное, всё ещё не легла спать и ждет нас. О том, что произошло сегодня, он обязательно подумает после. Но сначала — домой.