Призма Hansry

***

Он никогда бы не подумал, что одна-единственная роль сможет так глубоко сдвинуть внутренние пласты, будто та была не сыграна, а буквально прожита. Когда ему отказали в роли Индржиха, Люк расстроился — без истерики, без драмы, но всё же ощутимо. Тот был героем, крепким, прямым, с трудной судьбой и тяжёлым выбором, путь его лежал через кровь и пепел, а значит — был интересен, как всякая история становления. Кто бы не хотел пройти его до конца? Тем более обидно было остаться в стороне, когда ты только что выпорхнул с театрального насеста, с блестящей бумажкой в руках и непрошибаемой уверенностью в собственной харизме. Гилдхолл позади, впереди — большие мечты и ничего определённого. Да, шансы были призрачными, но голос, очень похожий на его собственный, нагло нашёптывал: ты справился бы. Ты достоин. И когда вместо главной роли Даниэль утвердил его на второстепенную — он на мгновение растерялся, не зная, должно ли это восприниматься как удача или как подачка. Поначалу шкура пана Яна Птачека, наследника Пиркштайна, казалась ему тесной и чужой, как пара слишком дорогих туфель, купленных по случаю, но не по размеру. Слишком дерзкий, слишком нарочито праздный — Птачек выглядел как тот, кого Люк бы сам невольно осудил. Он никогда не считал себя высокомерным или отстранённым, напротив — легко шёл на контакт, смеялся невпопад, со всеми находил общий язык, а после пары бокалов становился воплощением дружелюбного хаоса. Люди тянулись к нему, и он к людям — просто, искренне, без задней мысли. А Ян казался другим. Его насмешливость не располагала, а отталкивала, его ирония казалась защитным барьером, за которым не пряталась ранимость — только усталость. Но чем чаще Люк возвращался к сценарию, тем явственнее чувствовал: всё это — не притворство, не поза. В язвительности Птачека было что-то вызывающее жалость, даже нежность, если присмотреться. Он был не наглецом, а непонятым. И одиноким — пугающе, до тишины в груди. Именно тогда что-то в нём щёлкнуло — тихо, отчётливо. При всей своей нарочитой браваде, при слугах, прихлебателях, вине и золоте, Ян Птачек оставался фигурой, на которую смотрели, но не видели. Все видели титул, богатство, развязную улыбку, возможно — лицо, но не человека. Люк вдруг почувствовал, что знает, каково это — быть на виду, но не на месте. Он понял Яна раньше, чем тот заговорил его голосом. Ещё до первых дублей, до костюмов и камер, он выкапывал в нём живое — то, что игрок может не заметить, увлечённый стрелами и подначками. А он видел. Проживая чужую жизнь, Люк вдруг начал находить совпадения — почти смущающие, почти интимные. Чем глубже он погружался, тем труднее было отделить роли. Или, что страшнее, — захотеть это сделать. Самым странным из всех совпадений оказалась та самая иррациональная привязанность — к Индро. Она возникла раньше, чем можно было бы назвать её чем-то осмысленным. В день, когда он впервые увидел Тома на площадке, тот уже был в костюме, в шлеме захвата движения, сосредоточенный, отстранённый, и всё же — Люк понял сразу. Это он. Абсолютное попадание. Главный герой не должен был быть другим. В Томе светилось что-то основательное. Уверенность, не требующая подтверждений. Та, что одинаково подходила бы и мечнику с выучкой, и парню из кузницы с весёлым огнём в голосе. Даниэль не просто угадал — он попал в точку. А дальше всё пошло само собой. Слово за слово, шутка за шуткой — и вот уже они болтаются в перерывах, смеются, делят кофе, будто не первую неделю знакомы, а с детства. Том оказался совершенно очаровательным. Не просто профессиональным, не просто приятным — а тем, к кому тянет, как к теплу: медленно, неотвратимо. Разочарование подкралось не сразу — ближе к финалу. Когда работа над игрой подошла к концу, и остались лишь съёмки для DLC. Люк не хотел, чтобы это завершалось. Не потому, что было весело — хотя и это тоже — а потому, что впервые он почувствовал: роль вполне может быть чем-то личным. Не просто отыгрышем, не просто задачей — чем-то, от чего не хочется уходить. Образ Яна стал ему не просто близок — он стал важен. Дорог. Больше, чем хотелось бы признать. И, что хуже, с ним же оказался неотделимо связан и Том — или, вернее, Том в облике Индро, спокойный, надёжный, неприступный и в то же время бесконечно внимательный. Люк никогда не говорил этого вслух, но с самого начала чувствовал: между их персонажами течёт нечто большее, чем сценарная логика. Не броманс, не партнёрство — химия. Тонкая, неуловимая. Разве не в этом была суть всей их линии — от пренебрежения до плеча, подставленного без колебаний? От насмешек до почти безмолвной преданности. Всё это казалось ему настоящим. Даже слишком. И пусть к Тому изначально не было ни малейшей неприязни, вопреки тем двоим — напротив, он вызывал только тепло — сближение также ощущалось слишком отчётливо, чтобы оставаться в рамках простого коллегиального «ладим». Люк то и дело ловил себя на том, как тянется: рукой — к плечу, взглядом — к лицу, словами — туда, где Том уже улыбался. Болтал, касался, придумывал несуществующие поводы остаться рядом чуть дольше, задержать момент. Некоторые сцены он действительно растягивал намеренно. Не так, чтобы это выглядело нарочно — просто чуть не вовремя вскинутая бровь, не туда поставленная интонация, пауза, которую просили убрать. Люк слушался, конечно. Потом. Но сначала позволял себе ещё один дубль. И ещё. Как будто не хотел выпускать то, что происходило между ними внутри кадра — потому что снаружи это не обсуждалось. А потом, где-то между шестым и тринадцатым дублем очередной сцены, он понял: Ян влюбился. Не по сценарию, не в результате какой-то авторской задумки, а сам по себе — как это случается в жизни. Люк не мог вспомнить, когда именно это произошло. Только знал — с каждым взглядом на Индро у него внутри нарастало то самое чувство. С которым он бы хотел провести жизнь. Чистое безумие. Он старался отгонять эти мысли, вытряхивать их из головы, как воду из ушей после долгого заплыва. Но чем больше старался, тем отчётливее подыгрывал. Не нарочно — как будто внутри он уже знал, как должен чувствовать себя Птачек. Как он должен смотреть. Как должен замирать на полувдохе, когда рядом Индржих. Люк будто перенимал это по наитию, почти физически, словно ритм дыхания другого человека. Бывало, казалось — Том замечает. Не конкретно, не напрямую. Но взгляд останавливался дольше, чем нужно. Пауза вставала чуть не по тексту. И когда Люк в очередной раз отпускал реплику с интонацией, в которой было больше желания, чем иронии — Том будто принимал это как должное. Как часть образа. А может, как что-то, что не стоит озвучивать. Они оба были слишком глубоко в ролях, чтобы выносить это наружу. В конце концов, если Ян тянулся Индро, а тот — был рядом, что они могли с этим поделать? И всё же — ни слова. Ни намёка. Ни случайной фразы об этом. Они отыграли, поклонились, закрыли эту книгу, как закрывают хорошо прожитый роман: с лёгкой тоской, но без желания перечитывать. По крайней мере, официально. Люк, конечно, иногда заглядывал в него. Осторожно пролистывал страницы не руками, а памятью. Ян всё ещё жил где-то внутри — непрошеный, настойчивый. И, что хуже, всё ещё был влюблён. Почти стыдно было признавать, даже мысленно. Какой ужас, какая неловкость. Как будто выносишь за порог дома шёлковую рубашку персонажа и носишь под курткой, чтобы никто не заметил. Он помнил тот момент до деталей — сидел в пабе с приятелем, листал ленту на телефоне между глотками пива. Игра только вышла — неделя прошла, не больше. Кто-то уже пел дифирамбы, кто-то придирался к историческим неточностям, как всегда, и в этом было даже что-то уютное. Но Люк, не раздумывая, подписался на все возможные теги по игре. И именно это привело его к тому арту. Он мелькнул в ленте как вспышка. Хэштег #ЯнПтачек. И второй — #Индро. И всё. Всё внутри у него на секунду сжалось, как при резком вдохе. Люк даже не сразу понял, что изображено — глаза не хотели фокусироваться. Он знал только одно: это был романтический рисунок. Ни капли двусмысленности. Ни намёка на броманс. Друзья так не смотрят. И уж точно не целуются. Он едва не поперхнулся пивом — пришлось быстро прикрыть рот ладонью, чтобы не устроить сцену. Глаза сами полезли на лоб, потребовалось еще пара секунд, чтобы понять, на что он вообще смотрит. Ян. Индро. Поцелуй — не дурацкий мем, не случайная поза, а вполне себе осознанный жест. Любовный, нежный. И абсолютно невозможный, если судить по сценарию. Люк уставился в экран, как будто тот должен был дать объяснение. — Чёрт возьми, не я один это заметил?! — вырвалось у него так громко, что он, кажется, напугал половину зала. А потом был другой арт. И ещё один — на следующий день. Потом целая лента. Люк ловил их, как осколки сна, в который когда-то не решился поверить. И незаметно для себя втянулся: пролистать свежие рисунки стало делом утренним, почти как кофе. Радость от признания была такой сильной, что хотелось смеяться. Вот он — отклик. Люди тоже видели. Тоже чувствовали. Но отправить хоть что-то Тому? Даже намёк? Он не решался. Не потому, что боялся осуждения — Том не был таким. И не потому, что не догадывался — он, наоборот, слишком хорошо всё понимал. Просто… это было слишком хрупко. Слишком неоговорено. И потому — вне зоны действия слов. Тем более — в чём вообще был смысл поднимать эту тему? Игра вышла. Всё позади. Персонажи разошлись по своим концовкам, продолжения никто не планировал. Ну было что-то. Ну мелькнуло. Сказали бы об этом — и что? Неловко усмехнулись бы, переглянулись и продолжили жить. Люку оставалось только зарыть чувства Яна к своему оруженосцу поглубже — под слои здравого смысла, хронологии и тишины. Спрятать, забыть, прожить. А потом, как это обычно бывает, всё пошло к чёрту. Сначала письмо от Warhorse — краткое, со вложением. Потом звонок, от которого у него ладони вспотели. И голос — бодрый, деловой, с акцентом, который он знал наизусть. Кастинг-директор произносил какие-то вводные, но Люк уже почти не слышал слов — только чувствовал, как внутри будто что-то вздрогнуло. Сердце Яна — того самого, притихшего, забытого — вдруг снова подавало признаки жизни. Спустя время, во время разговора с Ваврой, ему казалось, что он все еще спит. — Да, романтическая линия, — спокойно подтвердил Даниэль на его почти очевидный вопрос. Люк держал сценарий в руках, не зная, за что в нём ухватиться. — Ты же видел, как фанаты с ума сходили? А теперь у нас есть и бюджет, и время. Всё будет серьёзно. Серьёзно. Конечно. Он чуть качнул головой и вдавил пальцами обложку сценария сильнее, чем стоило. Земля под ногами будто слегка накренилась. Позже, уже в съёмной квартире на окраине Праги, где под окнами росли кривые деревья и всегда пахло свежей выпечкой, Люк сидел с текстом на коленях и впитывал реплики с каким-то почти подростковым рвением. Он проговаривал их шёпотом, перечитывал заново, пробовал интонации, будто примеряя очередной костюм Яна — тот самый, что теперь казался слишком удобным, чтобы не носить вне съёмочной площадки. Сцена в корчме, с колодками и наручниками, вызвала у него смешок. Чертовски похоже. Ян — ироничный, упрямый, гордый, даже когда в грязи. Люк прикрыл глаза, представил этот эпизод — как он будет сдвигать подбородок, как сыграет взгляд. Эта перепалка была такой забавной. Дальше — дичекрадство, свадьба, встреча с Индро. Сердце дёрнулось — резко, будто от спотыкания. Он знал, что должно последовать. Ян соскучился. Конечно. Иначе и быть не могло. Драка. Подмога. Он благодарен — пусть это и на бумаге — что Птачек не остался в стороне. Что он не ушёл, задрав нос. Помощь, искры, тяжёлое дыхание. А потом — стража. Темница. Извинения. И всё это — с клаустрофобией, которую Люк понимал слишком хорошо. Читал строки — и сам задыхался. Он бы расцеловал сценаристов. Всех до одного. Надо будет узнать, кто из них добавил эту линию — сцены с Индро, мягкие, тёплые, такие проникновенные. Он читал всё дальше, листал, смеялся вслух, даже немного кривился — от удовольствия. Всё, что между ними — Ян и Индро — наконец-то получало форму. Настоящую, плотную. Отыгрывать это с Томом будет… весело. Слишком весело. Том, наверняка, тоже читал сейчас — и тоже смеялся. Люк представил, как тот листает страницы, улыбается себе под нос, замечает первую сцену с оттенком интереса со стороны Индро… и хмыкает. Где-то на уровне между «приятно» и «ну конечно». Люк прикрыл глаза, выдохнул. Ответ Индро был почти ни о чём — вежливый, сдержанный, ничем не отличался от доброго дружеского расположения. Но для Яна — для Яна этого было достаточно. Даже слишком. Жар, как от вина на голодный желудок, подкатил к лицу. Он продолжил читать, не торопясь. Переворачивал страницы медленно, будто боялся упустить мимолётную эмоцию. Через полчаса, сквозь вдохи и паузы, добрался до сцены объявления помолвки. И вот там — укол. Резкий. В живот. Он знал, конечно. Он давно изучил своего персонажа. Исторический Ян Птачек был женат. Житка. Дети. Всё как положено. Всё, как должно было быть. Люк не мог притвориться, будто это стало откровением. Но он не рассчитывал, что столкнётся с этим настолько рано. Ещё вчера Ян был свободным — холёным, лёгким, флиртующим, шумным. А теперь ему надевали кольцо и усаживали за свадебный стол. Словно выдёргивали из настоящей жизни. И всё это — после встречи с Индро. После взглядов, касаний, этих затянувшихся пауз в диалогах. После намёков, которые Ян, дурак, ухватил с жадностью утопающего. Первый раз в жизни — по-настоящему. И сразу же — оставить. Блядь. В тот вечер Люк прилично перебрал с пивом и повис на трубке с другом, игнорируя всякое NDA, здравый смысл и внутреннюю цензуру. Ему просто нужно было выговориться, по-человечески. — Ты хнычешь так, будто это тебя вынуждают жениться, — проворчал тот с нарочитым раздражением. — Ты не понимаешь, чувак, Ян только-только начал жить, — выдохнул Люк, закидывая ноги на спинку дивана и одновременно пытаясь найти себе место в пространстве и в собственной коже. — Ох, да ладно тебе, у него ведь там целая ночь с главным героем, — отмахнулся собеседник. — Расслабься. Люк замолк. На пару секунд. Потом хмыкнул — задумчиво, как будто всерьёз прикидывал что-то важное, почти философское. — Скорее только… поцелуи, — пробормотал он и прикрыл глаза. — Что? — Ничего! — отрезал Люк, резко сев и чуть не соскользнув с дивана. — Не говори, что ты собираешься ругаться с Ваврой. — Брось, конечно нет, — ухмыльнулся Люк. — Хотя… Прошло всего несколько месяцев с начала съёмок, но казалось, будто они возвращались не к работе, а к жизни, оставленной на паузе. Всё снова закрутилось — расписания, гримёрки, съёмочные смены. Продакшн набирал темп, сцены шли одна за другой, и Люк почти не чувствовал усталости. Вход в образ дался удивительно легко. Ему даже не пришлось прочищать горло, прежде чем заговорить голосом пана — он просто был там, на месте, как будто всё это время ждал за порогом. Том, стоящий напротив, был почти таким же, каким он запомнился, только теперь — ещё обаятельнее. И что-то внутри Люка дрогнуло. Словно старая боль, внезапно подсказавшая, что она никуда не делась. Он улыбнулся на реплику — по сценарию. И Том, без задержки, откликнулся — Индро ожил в нём мгновенно: в голосе, в осанке, в взгляде, от которого захотелось шагнуть ближе. Люк ответил улыбкой. Или Ян. В сущности, какая уже разница? Главное — хорошо. Правильно. На месте. После съёмок они частенько сидели в кафе, неподалёку от павильона, у окна с видом на остановку. Обсуждали нелепые повороты сюжета, спорили о мотивации, подшучивали. Особенно над тем, что Ян будто бы рождён для того, чтобы его похищали. Люк смеялся, делая вид, что возмущён и чувствовал, как внутри снова что-то медленно расцветает. — Не только, — парировал Люк, переводя взгляд в бокал. Коктейль был странный: джин, настоянный на йогурте, с листьями тимьяна и плавающими тёмными ягодами — авторская заморочка местного бармена. Вряд ли он бы стал заказывать такое трезвым. Но сейчас это казалось вполне уместным. — Ну конечно, — отозвался Том, лучезарно улыбаясь. — У Яна неприятности не ограничиваются пленом, это факт. Голос у него был такой… тёплый. Сдержанный, ровный, будто бы привычный к тишине и всему, что в ней можно услышать. — Думаешь, он не создан для счастья? — спросил Люк, не глядя. Фраза прозвучала наивно, как вопрос ребёнка о герое сказки. Но Том, к его удивлению, не рассмеялся. Только опустил глаза и немного приглушил улыбку. — Если тебе интересно моё мнение… — начал он, задумчиво, медленно, как будто подбирая слова между глотками воздуха. — То он как никто другой заслуживает быть счастливым, — Пауза. Лёгкая, но ощутимая. — Кхм… Это и мнение Индро тоже, если тебе интересно. Люк провёл ладонью по шее — коротко, с усилием, будто стряхивал жар. Конечно, Том чувствовал своего персонажа. Чувствовал так же, как Люк — Яна. Вот почему он говорил за него так — с этой почти невозможной уверенностью. — А как ты думаешь… — Люк наклонился чуть ближе, понизив голос, на всякий случай оглядевшись. — Им… достаточно? Одной ночи? — Хм? — Том чуть приподнял бровь, явно не сразу поняв, о чём речь. — Ну… — Люк опустил глаза в бокал и продолжил. — Ян и Индро. Думаешь, им хватит одной ночи, чтобы прожить всё, что между ними есть? — О, говоря об этом, — вдруг оживился Том, и голос его зазвучал легче, чуть быстрее, как он звучал обычно вне съемок. — Их сближение вообще-то должно было быть… более интимным. Ещё в первой части. Разве тебе не кажется? Люк не ответил сразу. Только облегченно выдохнул — коротко, неровно. Ему казалось. И не просто казалось — он был в этом уверен до костей. Но услышать это из уст Тома… было почти невыносимо приятно. Тепло мягко разлилось под кожей. Последний коктейль явно был лишним. Или, может, как раз не лишним. Может, он уже заранее искал себе оправдание. Он облизнул пересохшие губы, глядя в бокал, где ягоды смородины цеплялись за лед, как за последние секунды молчания. И тут же пожалел, что вообще открыл рот. Зачем он это сказал? Что имел в виду? Как теперь это звучит? Одержимый. Переигравший. Слишком увлечённый — не ролью, а иллюзией. Ещё немного, и он просто вскочит с места, вылетит из кафе, притворившись, что срочно надо куда-то бежать. Но Том все еще смотрел на него. — Понимаю, о чём ты, — сказал он мягко, приглушив голос. — Что-то похожее есть и в нём… думаю. Боги. Дышать стало сложнее. В груди раздавалось что-то жаркое и тяжёлое, как что-то, что вот-вот прорвётся изнутри. Люк знал, что если не скажет сейчас — не решится больше. Он не посмотрел прямо. Сказал, почти между делом, опуская глаза в стол: — Не хочешь забежать ко мне? — секунда. — У меня дома… можно, ну, изучить сценарий глубже. Его возможное, кхм, ответвление. Он позволил себе короткий взгляд — просто чтобы убедиться, что слова действительно прозвучали вслух. Что Том их услышал. И теперь, молча, обдумывал. Тот не отвёл взгляда. Молча глядел, с лёгким прищуром, будто оценивая не вес слов, а то, что стояло за ними. И в этот миг что-то почти незаметное, изменилось в его лице. Он понял намек? Блядь. Люк почувствовал, как тело стало немного не своим. Он говорил вполголоса, между прочим, почти в шутку. Но этот взгляд — не отстранённый, не осуждающий — будто сорвал последний слой самоиронии. Его не только услышали — его поняли. — Покажешь, что именно так не устраивает моего пана? — произнёс Том спокойно, но с чуть иным оттенком в голосе. Люк вздрогнул, почти незаметно, гулко сглотнув. Это был не просто Том. Интонация изменилась. Чуть ниже, чуть твёрже. В ней не было той лёгкости, с которой обычно Том вёл диалог. Эта реплика… принадлежала Индржиху. Тот самый голос, которым Ян не раз слышал «назад», «сюда», «держись». Голос, который звучал в наушниках и в голове. Он не знал, делал ли это Том нарочно. Или просто позволял себе быть тем, кем они оба уже привыкли быть рядом. Но в этот момент сцена больше не была предложением. Она стала началом. Дорога до квартиры пронеслась так быстро, что казалась сном — пусть ноги у Люка и были ватными, пусть в груди всё ещё колотилось неуверенное «а вдруг он все не так понял». Он только моргнул — и вот уже знакомая дверь перед глазами, металлический блеск ручки, щелчок замка. — Проходи, — сказал он, стараясь сделать так, чтобы голос звучал буднично. — Разве гоже моему пану пропускать кого-то всего лишь в половину голубой крови? — отозвался Том с полуулыбкой, проходя мимо. Его плечо чуть коснулось Люка — и тот едва не вздрогнул. На языке вертелась фраза. Грубая. Защитная. Что это, чёрт возьми, за игра? Почему ты так легко в неё входишь, Том? Почему ты идёшь за мной в это безумие, будто давно знал дорогу? Но слова не были озвучены. Он просто посмотрел на него. И понял: Ян — действительно сходит с ума. Или, быть может, не он один. Он резко потянул Тома за рукав, утягивая в квартиру. Дверь закрылась с глухим щелчком. Пространство мгновенно сузилось. Они стояли почти впритык. — Перестань дразниться, — выдохнул Люк, прижимая его к стене. Чужие губы — слишком близко. — Индро. Вмиг игра была принята с обеих сторон. Том стоял, глядя на Люка так, будто уже знал это наверняка. Ещё с порога в его голосе звучало другое, что-то низкое, чуть тягучее — то самое, как говорил Индро. Природный переход, как будто он просто позволил себе быть тем, кем уже не раз был рядом с Яном. Он уверенно сделал шаг ближе. Люк не отрывал взгляда. Сердце билось у самого горла. — Или что? — спросил Том. Люк сглотнул. Плечи чуть повело вперёд — движение ещё не признанное, но уже совершённое. — Или я тебя поцелую, — сказал он дразнящим голосом молодого пана. Том молчал, слегка улыбнувшись глазами. Его дыхание приблизилось — и оно стало первым прикосновением. Воздух застыл между ними, насыщенный, тёплый, с едва уловимым вопросом, слишком откровенным, чтобы произнести вслух: ты точно хочешь этого? Люк не стал ждать. Птачек внутри него умолял продолжать начатое. Он двинулся вперёд — медленно, точно, как в долгожданной сцене, где наконец нет нужды репетировать. Их губы встретились. И это ощущалось настолько правильно, что пришлось на секунду закрыть глаза. Индро зарычал — с ощутимой вибрацией в груди — когда Ян толкнул его к стене, всем телом, всем жаром, будто хотел расплавить то, что прежде держало между ними рамку. Люк обхватил чужие плечи, удерживаясь за Тома, как за единственный источник света в полутьме квартиры. Солнце за окном почти исчезло, и он на мгновение обрадовался, что убрал в спальне бардак и хотя бы застелил кровать. Мысли мелькнули, как вспышка, и тут же утонули в следующем прикосновении крепких рук. Таких горячих, почти жадных, что можно было поклясться — он ждал этого так же сильно. Безумно долго. От осознания Люк шумно прогнал воздух через нос — слишком громко, слишком откровенно. Чёртовы съёмки теперь не имели никакого значения, когда можно было позволить себе больше, чем прикосновение через большой палец. — Ха-ах, — сорвался с его губ выдох, когда Индро с усилием притянул его ближе, впечатывая их телами друг в друга. Боже. Это было именно то, чего хотел Птачек. Чтобы Индржих не сдерживался и отдавался. Чтобы был таким, каким он обычно бывает с возлюбленными. Люк обнял Тома за шею, стараясь подтвердить своё согласие заново — да, делай то, что считаешь нужным. Том, казалось, понял. Он подхватил Люка за бёдра так уверенно, как будто действительно был тем человеком, в чьих руках бывали не только сценарные листы, но и кузнечный молот, и двуручный меч. Сила в его движении была почти небрежной и естественной — и от этого Люку захотелось спрятаться, уткнуться в плечо, сжаться, исчезнуть, лишь бы он не видел, насколько сильно заливает лицо. Секунда. Две. Путь до кровати занял несколько шагов. Люк оказался на матрасе. Пан Птачек — всё его благородство, достоинство, брызжущая храбрость — стал мягкой, уязвимой точкой на чистой, чуть тёплой постели. Он прикрыл глаза. От стыда, от жара, от невозможности придумать, как ещё держать себя в руках. — Так чего хотел бы мой господин? Голос хриплый. Ещё тяжелее, чем был. Это — Индро, безошибочно. И Люка — нет, Яна — внутри будто трясло. Почти физически. Как будто сердце потеряло способность правильно отмерять ритмы. Широкая ладонь Тома легла на его живот, точно задавая вопрос. Напоминая о себе. Обо всей этой чертовски сумасшедшей ситуации. — Тебя, глупый Индро, — шепчет Люк чужим голосом, так, как будто растерялся сам, словно не играл вовсе. Том улыбнулся, еще глубже погружаясь в роль. — Если мой господин столь искусен в подобных развлечениях, — прошептал он, склонившись ближе, — умоляю, научите меня, ваша светлость. Какой абсурд. Птачек мог развлекаться со сколь угодно любым количеством дам, но Люк был наверняка уверен — он не отдавался ни одному мужчине. Он чуть нахмурился, играя, или чувствуя удар по собственному самолюбию. — Ох… прости, — Том, кажется, всё понял. Ему раньше казалось, что Индро — это жар без удержу, напор, которому неведомо сомнение. Что Том, подыгрывая в этом странном, почти театральном спектакле, прижмёт его лицо в подушку и без лишних слов и возьмёт резко, неотесано. Но реальность оказалась тоньше. И — куда страшнее. Потому что ничего из этого не случилось. Всё пошло иначе. — Сделай так, как считаешь нужным, — прошептал Люк, ведя ладонью по чужой груди. Он чувствовал, как та дрожит под его пальцами — беспокойно, как сердце перед признанием. Он понял: Том не был равнодушен. И Индро — тоже. Всё это было взаправду. Мгновение нерешительности, точно тот обдумывал чего действительно хочет, точно спрашивал другую жизнь внутри себя как именно ему поступить дальше. Пауза затянулась, и Люк почти пожалел, что отдал всё в чужие руки. Так было бы проще — самому указать путь, направить, сказать: вот сюда, вот так. Но он хотел другого. Хотел узнать. Хотел быть выбранным, а не только телом. Он едва удержался, чтобы не двинуться первым, не сорваться в нетерпение. — Мой пан такой красивый, когда смущается, — наконец заговорил мужчина. И тогда он двинулся. Короткое движение — острое, с оттенком дерзости, но с такой явной, небрежно скрытой нежностью, что Люк непроизвольно подался навстречу. — Нужно ли нам быть тихими? — спросил Том, почти рассеянно, будто размышляя не только о месте действия, но и о том, сколько чувств позволено выпустить наружу. — Нет! — вырвалось слишком быстро, чрезмерно громко. Он вздрогнул сам от себя и тут же понизил голос, с лёгкой виноватой улыбкой: — Никто нас не слышит… В ответ лишь тихий смешок и ласковый взгляд, почему-то совсем не похожий на Индржиха. Том потянулся к поясу брюк, как будто это была не одежда, а тайна, которую ему доверили при тусклом свете свечей. Его пальцы шли медленно, чуть дольше, чем нужно, как будто спрашивали разрешения каждый раз, снова и снова. Люк вздрогнул, когда кожа на животе обнажилась. Тело его подалось назад, будто пыталось сбежать, но не всерьёз — скорее от избытка ощущений. Он не мог смотреть — глаза цеплялись за потолок, за линию подбородка Тома, за всё, что угодно, лишь бы не видеть, как брюки сползают всё ниже, как руки обнажают его почти до беспомощности. Всё внизу отзывалось нетерпением, но сам он вспыхивал, как костёр. Нужно было хоть как-то заполнить эту кошмарную тишину. — Тебе стоит знать, я ужасно капризен, — проговорил он, глядя снизу вверх, будто по-прежнему мог диктовать правила. — Если начнёшь — не вздумай останавливаться. И в голосе слышалось вовсе не высокомерие, а какое-то бесконечное ожидание. Вслепую выстраданное, не озвученное годами — сейчас оно прорывалось наружу в каждом общем с Яном слове. Люк хотел сказать что-то еще, наблюдая как глаза Тома потемнели от нежности. Он даже не стал усмехаться нарочитой панской реплике. Только наклонился — и мягко, даже слишком, поцеловал его, прерывая поток нелепых слов и мыслей. Всего через несколько упрямых движений ладоней Люк остался обнажённым по пояс. Удивительно, но только теперь до него по-настоящему дошло, насколько близко он оказался к тому, чтобы переспать с тем, кого долгие годы называл другом. Или всё-таки — не только другом? Пряжка чужого ремня звякнула в тишине комнаты, перекрыв собой и шорох простыней, и их сбивчивое дыхание. Люк вздрогнул, когда между ног его коснулся напряжённый член — ощутимо, плотно, безошибочно. Это было… странно. Так же необычно, как и желанно. В равной степени. Том, не сдержав порыва, чуть сильнее прижался к нему, удовлетворенно прикрывая глаза. Этот вид распалял все внутри со скоростью лесного пожара. Словно за долгие годы не было ни одного дождя — и всё вокруг стояло сухостоем, готовым вспыхнуть от первой же искры. Чёрт возьми… так ведь и было. — У тебя есть смазка? — спросил вдруг Том. Индро на миг отступил, и в этом внезапном возвращении было что-то до смешного абсурдное. Он произнёс это так спокойно, будто спрашивал о соли за обедом. Люк замер. Сердце гулко ударилось о ребра. Он посмотрел на Тома, чуть стискивая губы.Так, точно тот только что сорвал покров с чего-то очень личного. — О, Люк, я… — начал было Том, уловив его чувства. Но Люк тут же взметнул ладонь вверх, прикрывая ему рот. Молча. С резкостью, но не злостью. Он не должен был этого слышать — не сейчас. И всё же — почему на душе внезапно стало так светло? Не говоря ни слова, он наклонился к прикроватной тумбе, доставая то, что сейчас так требовалось. И не столь важно, как бы на самом деле это сделали их персонажи. Ситуация все больше и больше перетекала в иную сторону. Еще немного, всего несколько реплик, выходящих за рамки сценария — и Люк был уверен, ничто из происходящего нельзя будет назвать игрой. Точно окажется — это всё было о нём. Всегда. Что любовь была вовсе не в сюжетной линии Яна и Индро. А здесь. Поэтому, совершенно негласно, одним лишь брошенным взглядом, Люк молил Тома о молчании. Пауза. Понимание, отраженное в голубых глазах. Ладонь отпустила губы. Каких-то несколько отчаянных мгновений они смотрели друг на друга, примиряясь с происходящим. Будто давали разрешение на последующие поступки. Будто пытались понять, можно ли и им тоже испытывать чувства, полученные таким замудренным образом. Люк чуть напрягся, когда Том, опираясь на одну руку, затаив дыхание, взял тюбик из его рук. Было видно, как слова то и дело проглатывались с неровными вдохами, пока пальцы не оказались между его ног. Скользкие, чуть прохладные от жидкости. Пришлось резко закусить губу, лишь бы новый уровень этой игры не посыпался прахом. Лишь бы не простонать от чертовски крупных, узловатых пальцев Тома. Наверняка уже не Индро. Тот, заметив напряжение, чуть замедлил движение. Уже было хотел сказать что-то, возможно, предложить остановиться, но Люк судорожно покачал головой в жесте «не надо». В ответ Том только и мог, что надавить сильнее и прильнуть губами к шее, в попытке остудить пыл, а может, наоборот, заставляя ноги больше разойтись, а нутро чуть расслабиться от прикосновения. Люк обнял его за плечи, на мгновение всего вспомнив о том, кто внутри него умолял об этом. Он мысленно ругнулся сам на себя и на свое беспокойное сердце. Черт бы побрал это идиотское оправдание. Ведь он действительно хотел Тома. Всё происходящее казалось одновременно невозможным и давно решённым. Как будто он просто догонял свою судьбу, запоздавшую на пару лет. И Люк был готов простить себе столь безумный предлог для близости. Особенно тогда, когда Том, очевидно, испытывал то же самое. Пальцы покинули его в тот момент, когда тело начало расслабляться, а волны жара прокатывались внизу живота — словно это было так же естественно, как дыхание. От сладостного напряжения пришлось замереть. Люк знал, что обратной дороги нет, но всё ещё беспокоился: его могли в два счёта рассекретить — стоит проявить нетерпение или, хуже того, обронить лишнее слово. Том, точно понимая его как самого себя, опустился ниже, протянув ладонь вниз. Горячее касание заставило вздрогнуть — и почти сразу расслабиться, когда давление стало ощутимым. Люк запрокинул голову, тяжело выдыхая, стараясь изо всех сил не издать ни звука. Смешно даже — всего несколько минут назад он откровенно намекал, что Ян с Индро могли бы заняться громкой до одури любовью. Проблема была лишь в том, что эти двое — давно ушли. Остались только они. Два безумца, потерявшие себя сначала в ролях, а потом и сами роли — в друг друге. — А-ах… — комнату оглушил несдержанный стон. Люку понадобилось несколько бесконечных секунд, чтобы осознать: это был только его голос. Блядь. Судя по губам Тома, слегка улыбнувшимся ему в шею — тот понял. Конечно же понял. Смущение растеклось по телу, следом за возбуждением и ощущением наполненности. Люк буквально застыл, окаменел — не зная, как себя вести. Как будто любое движение может всё разрушить. Сдавленный стон раздался у его уха — низкий, едва хриплый. — Не… — начал Том, уже не голосом Индро. — Не сжимайся так… Он нависал над ним, почти полностью находясь внутри, и всё его тело подрагивало — как будто это и правда был первый раз с мужчиной. Но точно первый раз — с ним. Несмотря на всё это, Люк, нашёл в себе силы заговорить с толикой безупречно уместной иронии: — Мы… с тобой чертовски плохие актёры, Том. — Ах! Том рывком вошел до самого конца, наполняя собой до неприличия сильно, так, что Люк не сдержал громкий стон, свёл брови и напряг всё тело от переполняющего ощущения. — Крайне не… профессионально, — заметил Том, сопровождая слова первым размеренным толчком. — Нам с тобой придётся попытаться снова. Люк зарыл пальцы в его вьющиеся волосы, довольный тем, как всё обернулось. Его губы дрогнули в улыбке, выдох сбился. — Сколько угодно, — сказал он, срываясь на вдох, — пока не… боже… Он чувствовал, как жар медленно нарастает внизу живота, как приятно и туго распирает его изнутри Том, как член прижимается к животу, провоцируя ещё большую пульсацию. В этот момент не нужно было ни слов, ни оправданий — только движение. На шею лёг укус — ласковый, ощутимый. Люк дёрнулся, прогибаясь навстречу. Что-что, а в одном Том с Индро были весьма похожи — оба вели себя как псы, когда не могли сдержаться. Тем не менее разница оказалась существенной: всё происходило совсем иначе, чем он мог себе вообразить прежде. Нежные, почти любовные толчки становились глубже, не теряя темпа, не срываясь во что-то неотёсанное. Под ним Люку казалось, что он начинал плавиться. Слишком стремительно. Слишком быстро. — Ты сведёшь меня с ума, — прохрипел он, уже не играя, не думая ни о чём другом. — Я не… не продержусь долго. Пальцы сжали волосы на затылке от слишком точного попадания — туда, где внутри что-то молило: не останавливайся. — А ты уже свёл, Люк. Его имя прозвучало слишком интимно — так, как он прежде не смел и представить, что когда-нибудь услышит. Люк хотел ответить хоть что-то, удержаться, восстановить дыхание, но не мог. Ритм был безупречным — таким, словно Том знал, как именно двигаться, чтобы довести до самой грани. Каждый толчок будто касался точки внутри, которую он раньше знал только в теории — и теперь она отзывалась пульсацией во всём теле. Он сжимал крепкие плечи, глухо постанывая, пытаясь хоть как-то переждать эту волну, но она только нарастала, накатывала изнутри, не оставляя ни вдоха, ни мысли. Этого оказалось достаточно. Даже больше, чем достаточно. Оргазм захлестнул его изнутри — тёплой вспышкой, тянущейся судорогой, как теплый разряд вдоль позвоночника. Он вскрикнул, сам не свой, тяжело выдохнул и зажмурился. Боже, как это вообще возможно? Том на мгновение замер — позволяя случиться всему тому, что уже давно было между ними неизбежным. А затем — тихо, почти благоговейно, с дыханием в висок — прошептал: — Ты невероятный… Он знал, что эти слова были сказаны только ему. Не от Индро. Не для Яна. От Тома. Люку. Лёгкую расслабленность, едва успевшую настать, прервали движения. Том вновь проник вглубь, сдержанный, всё ещё подрагивающий от напряжения. И Люк был готов — вот-вот — взмолиться в благодарности. За свои чувства, наконец нашедшие выход. За чужие — оказавшиеся взаимными. За роль, которая поначалу не казалась ему желанной. За то, что это партнёрство — на экране и за его пределами — оказалось, как ни странно, абсолютно оправданным. И сценарием. И жизнью. И, возможно… судьбой. — Люк, я… — начал Том, осипшим голосом. Что бы не хотел сказать он сейчас — все это не имело значения. Люк, чуть сжатыми пальцами надавил на затылок так, чтобы тот повернул голову. Влажными от дыхания губами он впился в чужие, помогая дойти. Том, дрогнув, толкнулся глубже, тише, ровнее. Он доходил до края. Прямо в нём. Не уходя. Не покидая. И на миг весь мир сжался до точки касания между ними — тёплой, живой, невероятно настоящей. Стон провибрировал в поцелуй, когда он замер внутри, заполняя собой и всем, что мог дать. Люк простонал в ответ, бессвязно лаская его язык своим. Невероятно. Тепло разлилось по телу и, казалось, проникло прямо в душу. Мир, вместившийся в эту близость, не спешил принимать прежние формы. — Ян бы… убил, если бы Индро в него кончил, — проговорил он, почти смеясь, сбитым дыханием, как будто пробовал вернуть контроль над собой. Том шевельнулся, осторожно выходя из расслабленного тела. Даже в темноте была видна его прекрасная улыбка. — Ха-ха… Хорошо, что мы — не они. И как бы Люк не хотел опровергнуть эти слова, ссылаясь на то, что позволило им все это — он знал наверняка. Том был чертовски прав. Ошеломительно прав.