Les fleurs de bleuet

      Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный.

Песнь Песней 8:6

      Александр серьезно и безжалостно смотрел на своего противника. Напряженную тишину разрезал лишь сухой августовский ветер. Остро заточенные шпаги устремили кровожадные кончики друг на друга, сверкая на ярком солнце. Дуэлянты не двигались, застыв словно мраморные статуи, подобные тем, которыми уставлен их обожаемый лицей. Одна из них, по вине Пушкина, осталась без головы. Персея уже второй год не могли отреставрировать, поэтому он так и стоял — на смех лицеистам и к удовольствию Горгоны.       Рывок — и Александр упирается шпагой в чужую грудь, которая в моменте полностью замирает.       — Assassinés. — мелодично прошептал юноша, растянув губы в игривой улыбке.       Данзас, резко вдохнув, произнес несколько нечленораздельных звуков, комично уложив одну ладонь на лоб, а другой зажав фантомное ранение на солнечном сплетении. Пушкин громко рассмеялся, опираясь на краденую шпагу, которую он безжалостно воткнул в идеально стриженный газон. — Alexandre! — эта форма имени не предвещала ничего хорошего — Пущин обращался к нему по-французски в моменты особого раздражения. — Я же просил стоять смирно!       Данзас, решивший, что праведный гнев товарища миновал его, самодовольно ухмыльнулся, послав Пушкину несколько полных наигранного сочувствия взглядов. Однако в ту же минуту пара голубых глаз обратилась к нему, испепеляя ничуть не хуже летнего солнца. — Помилуй, мы с Данзасом не каменные, чтобы замереть в одной позе на несколько часов. — продолжая опираться на многострадальную шпагу, парировал Александр.       Пущин вздохнул, устало прикрыв глаза. На коленях у него лежал раскрытый альбом с исписанными набросками страницами, тонкие пальцы сжимали кусочек угля, пачкая белоснежную, не тронутую летним жаром кожу. — Меня, между прочем, жестоко ранили! — Костя, вновь приняв позу «благородной девицы на грани обморока», плюхнулся на пыльную траву, тут же сморщившись от неудачного падения.       Пушкин, не удержавшись, опять рассмеялся, на этот раз вовлекая в общее веселье и Пущина.       Они часто бывали в этом укромном уголке лицейского двора, скрытом за тенью деревьев. На него еще пару лет назад случайно вышел Александр, когда сбегал от разъяренных преподавателей, наткнувшихся на его талантливые эпиграммы. С тех пор скрытая от лишних взоров полянка стала особым местом знаменитого трио. Они приходили сюда вместе и по отдельности — иногда, не сговариваясь, собирались в тени деревьев в одно время, последовательно разделяя личные радости и горести. Здесь Данзас впервые влюбился — в принцессу из рыцарского романа, Пушкин зачитал свою дебютную эпиграмму на неповоротливого преподавателя математики, а Пущин продемонстрировал несколько карикатур, посвященных всему учительскому составу. Их секреты растворялись в летнем суховее, осенней стуже, зимнем морозе и весеннем ручейке. Солнце и луна забирали их тревоги, грели и охлаждали заботливым светом. Звезды падали с неба, позволяя друзьям без конца загадывать одно и то же желание — никогда не расставаться.       В этот раз они собрались тут по скромному желанию Пущина. Ранним утром понедельника он появился в дверях Александра, несколько раз робко постучав по лакированному дереву. — У меня к тебе просьба. — с порога заявил юноша, как только сонный товарищ предстал перед ним на пороге.       Краснея и запинаясь — просьбы давались Пущину туго — Ваня с трудом объяснил, что он хочет потренироваться в изображении боевых поз, и идеальными жертвами для его практики могли бы стать Пушкин с Данзасом. Оба — незаурядные дуэлянты, а потому мастера своего дела и фехтования.       Услышав скомканное пояснение друга, Александр вспыхнул от радости и вмиг захватившего его азарта. В голове уже встала торжественная, героическая картина его, стоически сражавшегося с Данзасом. В исполнении Пущина — по скромному мнению Пушкина, лучшего художника в лицее — эта сцена должна выглядеть особенно благородно. — Avec plaisir! — недавняя сонливость вмиг пропала с оживившегося лица. — Мы и шпаги украдем!       Пущин благодарно улыбнулся, зная, что спорить с таким Сашей было бессмысленно: если тот загорался какой-то идеей, остановить его было невозможно. Одна из черт, которую он мечтал перенять у целеустремленного приятеля.       На деле все оказалось не так благородно и героически: на несколько часов Данзас и Пушкин были приговорены к самой настоящей пытке под палящим солнцем, пока художник блаженно восседал в тени развесистой ивы. По указаниям Пущина они меняли положение рук и ног, замахивались шпагами, несколько раз шутливо направляя их в сторону товарища. Ваня хохотал, прикрываясь альбомом, словно рыцарь щитом. — Ну, показывай скорее, что у тебя получилось! — сгорая от нетерпения, Пушкин подбежал к Пущину, отмахнувшись от жалобных завываний Кости, все еще распластавшегося на земле.       Раздражение вмиг стерлось с раскрасневшегося лица юноши, он резко прижал альбом к себе, смущенно откашлявшись несколько раз. — Там…еще не доработанный эскиз, пока не могу его показать. — отвечая на немой вопрос Александра, пояснил Ваня, пролистав альбом на пару страниц назад. — Вот, из того, что уже готово.       Пушкин жадно впился взглядом в угольные силуэты. С пожелтевших страниц на него смотрела его точная копия, и Александр в который раз не мог не поразиться дару, которым Пущина одарил, вероятно, сам Бог. — C'est un chef-d'œuvre! — воскликнул Пушкин, вгоняя и без того смущенного Ваню в ярко-алую краску. — Однако, — Александр с видом истинного ценителя живописи еще раз взглянул на рисунок. — я бы придал своему портрету чуть больше героизма.       Пущин тут же попытался вырвать из цепких рук приятеля драгоценный альбом, беззастенчиво пачкая чужую белоснежную рубашку углем. Страницы с эскизами вскоре остались лежать в стороне, всеми забытые, у друзей уже назрела новая борьба, в ходе которой Пушкин отчаянно пытался дистанцироваться от черно-белых ладоней Вани. Он уперся руками в грудь угрожающе нависшего над ним Пущина, чьи угольные пальцы крепко вцепились в его плечи. В свете летних лучей рыжие кудри искрились, как язычки пламени. У Пущина была невероятно контрастная внешность, которая вызывала в Александре немое благоговение. Огненные локоны обрамляли бледные щеки, осыпанные солнечными веснушками, аконитовые глаза, как два океана, таили в глубине своей пучину недосказанности и загадки. Сколько бы Пушкин в них не заглядывал, каждый раз он лишь беспомощно шел ко дну, проваливаясь в бездну под названием Пущин. И сейчас Александр не заметил, как замер, безвольно и как-то машинально цепляясь за чужую рубашку. — Саша? — знакомый голос донесся словно из-под воды, возвращая Пушкина в реальность.       Воспользовавшись минутным оцепенением друга, Александр применил запрещенный прием — начал безжалостно щекотать Ваню, вызвав у последнего смех вперемешку с возмущением. — Assassinés. — с хитрой улыбкой прокричал-прошептал Пушкин, заваливая Пущина на мягкий газон.       Данзас, наконец пришедший в себя, подполз к раскрытому и оставленному за ненадобностью альбому. Пока друзья были уж слишком увлечены друг другом, он решил полистать получившиеся эскизы. Увидев собственное благородное изображение, Данзас довольно ухмыльнулся, но вдруг нахмурился, уставившись на случайно открытую страницу. На слегка помятом листе был изображен Пушкин: в профиль, анфас, полный рост, с блестящими от волнения глазами. Линии не были четкими, но лицо друга легко угадывалось по орлино-заостренному носу, припухлым губам и выражению живой активности, которое выделяло Александра. Пролистав альбом, Данзас убедился, что большая половина листов посвящены Пушкину. Ни один портрет не был закончен, однако каждый эскиз хранил в себе странную мечтательность и романтичность автора. Мазки были легкими и ненавязчивыми, будто Пущину было важно запечатлеть момент, а не соблюсти точность линий. Под каждым рисунком аккуратным почерком была выведена дата и скромное «Alexandrе» в углу. Данзас с подозрением посмотрел на перекатывающихся в траве товарищей, что вмиг забыли о существующем вокруг мире, утопая в оглушительном смехе. Закрыв альбом, Костя не спеша направился к друзьям, подхватывая всеобщую волну веселья.

***

— А я предупреждал, что к экзамену нужно готовиться. — назидательно-поучительно прошептал Пущин, наблюдая за неловкими потугами друга вспомнить тригонометрическое тождество. — Mon ami! Неужели ты оставишь товарища в беде? — в отчаянии проговорил Александр, устремив жалостливый взгляд прямо на Пущина.       Это был еще один запрещенный прием, против которого Ваня был совершенно бессилен. — Будешь должен. — пробормотал Пущин, со вздохом забирая пустой лист у друга. — Je suis tout à toi. — хрипло прошептал Александр и тихо рассмеялся.       Данзасу с соседом повезло меньше — Кюхельбекеру самому бы кто помог, поэтому на его поддержку рассчитывать не приходилось. В итоге оба с понурой головой отправились на пересдачу.       Александр же готов был в ноги кланяться своему спасителю за высокий балл, который, скрепя сердцем, поставил ему ненавистный учитель математики. Больше всего его радовала именно маленькая победа над самолюбием преподавателя, который пару уроков назад убеждал Пушкина в собственной никчемности и пророчил тому судьбу недоросля в лучшем случае. — Не забывай, что ты мне должен, mon cher. — хитро улыбаясь, напомнил Пущин.       Они сидели на подоконнике возле кабинета математики, ожидая счастливых или не очень новостей от Данзаса. Пересдачу поставили на раннее утро, поэтому коридоры тонули в легкой тишине, нарушаемой лишь отдаленными поскрипываниями дверей и шагами в другом конце корпуса. Лицей лениво потягивался, разминал затекшие за ночь половицы и стены, постепенно выпуская непоседливых учеников из спален. — Мой друг! Неужели ты усомнился в моей верности долгу? — притворно-возмущенно воскликнул Пушкин, чуть не свалившись с высокого подоконника.       Ваня, придержав товарища за плечи, не смог сдержать улыбку. На фоне небесного зарева Пущин походил на лисенка — со смешливо прищуренными глазами и топорщащимися медными кудрями. — В твоей преданности — никогда, а вот насчет аккуратности я не уверен.       Александр вдруг поменял положение, уложив голову на колени другу. Пущин округлил глаза в изумлении, но больше ничем, кроме светлого румянца, не выдал собственное смущение. Пушкин часто лежал так на коленях у любимой няни, особенно в моменты еще по-детски наивной печали. Арина Родионовна всегда молча гладила его по непослушным волосам, согревая почти материнским теплом. Ее руки — натруженные и обветренные — пахли домашним хлебом и молоком, в глазах плескалась незримая любовь и всепринятие.       Александр был еще совсем ребенком — это прослеживалось во всех его неловких действиях, наивности поведения. Для него весь мир был как на ладони, пусть небольшой, но зато его, родной. Оттого хотелось его оберегать, сохранять такой редкий в их тяжелое время свет. Пушкину суждено было сделаться солнцем, но для этого необходимо, чтобы кто-то осветил ему нужный путь. И Пущин с радостью бы сгорел за возможность хотя бы издалека наблюдать чужое сияние. — И что ты от меня хочешь? — склонив голову набок, поинтересовался Александр. — Нарисовать тебя. — не подумав, выпалил Ваня.       На секунду Александр замолчал, вонзив эту тишину клинком куда-то в поджелудочную Пущину, но через мгновение заливисто рассмеялся. — Mon cher, тебе не нужно было решать мне целый тест по геометрии, чтобы попросить меня стать твоей музой! — Не музой, а моделью. — нервно поправил друга Пущин. — Je serais n'importe quoi pour toi. — заглядывая прямо в глаза напротив, торжественно объявил Александр. — Не коверкай язык глупыми фразами. — вопреки язвительному комментарию, Ваня улыбнулся и поспешно отвернулся к окну. — Tu m'offenses, mon ami.       Данзас вышел из класса с гордым ощущением победы — пусть на проходной, но сдал! Оглядевшись в поиске друзей, он застал их спящими на подоконнике: Александр — на коленях у Пущина, Ваня — облокотившись спиной на согретое солнцем окно. Руки последнего покоились на чужой макушке, запутавшись в густых каштановых прядях. Пущин навис над юношей, точно ангел-хранитель, берегущий человеческий сон. Безмятежная картина отчего-то вызвала ощущение горечи во рту, и Данзас, решив не тревожить друзей, скрылся в пустых коридорах. Их с Сашей дружба началась в кабинете Малиновского — простодушного и гуманного человека с большими добрыми глазами. И даже его Данзас с Пушкиным сумели вывести из себя. — Monsieur Pouchkine, savez-vous que les duels sont interdits sur le campus du lyceum? — ровным голосом спросил Малиновский. — En français, s'il vous plaît. — подумав, добавил директор.       Александр сжал кулаки, кидая угрожающие взгляды в сторону Данзаса. Тот внешне выглядел спокойно, но нервно ходящие желваки выдавали внутреннее беспокойство. — Je suis au courant, monsieur. Mais il a humilié ma dignité! — заявил Пушкин, пальцем указав на Данзаса. — Calomnie! Je n'ai fait qu'exprimer mon opinion. Nous sommes censés avoir la liberté d'expression au lycée. — тут же возразил Костя, выпустив наконец скопившееся раздражение наружу. — Это не мнение, а оскорбление! — от вспыхнувшего гнева Александр перешел на родной язык, тут же поправившись под суровым взглядом директора: — Vous m'avez insulté!       Малиновский устало размял пальцами переносицу, отложив золотистое пенсне в сторону. — Silence! — стук по столу и леденящий душу крик привели лицеистов в чувства. — Tous deux seront sanctionnés pour leur comportement inapproprié. Renvoyés.       Следующие два дня неудавшиеся дуэлянты провели в карцере, куда к ним пару раз наведывался директор с воспитательной беседой. Обычно это наказание ученик должен был нести наедине с собой, однако карцер в лицее был один, поэтому пришлось немного изменить правила.       Первый день прошел в кромешной тишине — Данзас с Пушкиным уселись по разным углам маленькой комнатки и показательно отвернулись друг от друга. Когда пошел двадцать пятый час их заключения, непоседливый Александр все-таки не выдержал: — Почему ты назвал меня обезьяной?       Данзас удивленно посмотрел на него — не то, чтобы он обычно подходил к выбору оскорблений, которыми всесторонне разбрасывался, с такой серьезностью. — А почему ты вызвал меня на дуэль? — Как! Мне нужно было защитить свое достоинство! — вскинув руки, пояснил Пушкин. — Не слышал, что ли, пословицу: «береги честь смолоду»? — А «платье снову». — улыбнувшись такой эмоциональной реакции Александра, ответил Данзас.       Пушкин радостно закивал, тут же разрубая нить вражды и подсаживаясь поближе к товарищу по несчастью.       Александр стал его первым и самым ценным другом. С тех пор они были неразлучны: очередное разбитое окно — это Данзас с Пушкиным, кто-то разрисовал лицо Червяка — без Пушкина с Данзасом тут обойтись не могло. Сначала Александр с Костей стали криминальными товарищами, а после — настоящими друзьями.       Пока в их дуэт не вписался Пущин. Ваня был абсолютной противоположностью и Данзаса, и Пушкина — слишком серьезный, какой-то заурядный и, по мнению Кости, скучный. Однако Александр почему-то так не считал. С первой же их встречи Пушкин глаз не сводил с рыжего юноши, бегая за ним хвостиком, что сильно раздражало самого Пущина. — Что ты в нем нашел? — сидя на подоконнике в комнате Саши, спросил Данзас. — Загадку. — ответил юноша.       Со временем Данзас примирился с новым членом их скромного товарищества. Но он не мог принять произошедшую с Пушкиным перемену после вовлечения в их круг Пущина. Ваня к авантюрам друзей всегда относился с подозрительной настороженностью и предпочитал оставаться в стороне, не желая попадать в карцер, который уже стал вторым домом Данзаса и Александра. И если сначала Пушкин никак не реагировал на немое осуждение товарища, то в один момент вдруг стал беспокоиться о мнении Пущина. Он уже с меньшей радостью и безумием в глазах писал ругательства на стенах лицея и отказывался красть карамельки из столовой — только если это для Вани. Иными словами, Александр стал таким же скучным, как и Пущин. Все чаще он стал отдавать предпочтение компании Вани, нежели очередным приключениям с Костей. Пущин в глазах Данзаса был либо последним слепцом, либо безжалостным злодеем, отбирающим у всего мира будущего гения. Он заметил дар Александра еще в их роковую встречу, когда назвал того обезьяной. Пущин же это творческое рвение, праведную пылкость тушил своим обывательским покоем. Не видя, чего лишается сам и лишает всю планету, или же из чисто злодейский побуждений — Данзас не знал, однако наблюдать за угасанием таланта было почти физически больно. Каков творец без сумасшедшего огня в глазах? Без «вещих зениц» и «жала мудрыя змеи» вместо обычных глаз и языка? Без пылающего в груди угля вместо сердца?       И какую бы загадку в Пущине не нашел Пушкин, Данзас был уверен — она не стоила провидения творца.

***

      Александр сам не понимал, почему он так свободно ведет себя с Пущиным. Разум наедине с Ваней всегда отключался, а тело двигалось само, ведомое какими-то инстинктами. В Пущине ему виделся дом и все, что к этому слову прилагается: няня, деревня, тишина и уют. И, главное, загадка. Была в Пущине тайна, что так страстно желал разгадать Александр. Он и в себе чувствовал такой же секрет, который не мог признать самому себе. Оттого его так тянуло к Ване — казалось, тот и был ключом ко всем тайнам, волнующих юношеское сердце.       Весь учебный день он только и думал о том, как вечером придет к Пущину и… Действительно, что они будут делать? В какую позу Ваня попросит его встать? Чем будет рисовать — любимым углем или все-таки карандашом? Закончил ли он те эскизы с Данзасом? При мысли о последнем, Александр обернулся в поисках товарища, восседающего на последней парте с Кюхельбекером. Данзас, поймав его взгляд, тут же опустил голову, показательно уставившись в учебник французской грамматики. — Тебе не кажется, что Костя нас избегает? — растерянно прошептал Саша своему соседу по парте.       Пущин, задумавшись, быстро написал что-то на полях толстой тетради. — Mon ami, ты его плохо знаешь. — изучив написанное Ваней предположение о том, что Данзас расстроен из-за низких баллов за экзамен по математики, с видом великого знатока сказал Александр. — Ему до учебы точно такое же отношение, как тебе до наших с ним проказ.       Пущин вздохнул и настоятельно ткнул карандашом в тетрадь, бросив пару тревожных взглядов на начинающего что-то подозревать преподавателя. Александр, наконец поняв суть конспирации Вани, оживленно схватился за карандаш.       Через пару минут поля многострадальной тетради были исписаны мелким, гуляющим почерком: Его глаза — два острых шила, Прошьют любую нашу мысль. Шепнешь «ахти» — он мчится рысью, Как раззадоренный Аттила.       Пущин прыснул, чудом не попав под горячую руку учителя, который в тот момент отчитывал Корфа за незнание французской грамматики. Рядом с эпиграммой он нарисовал преподавателя с «острыми шилами» заместо глаз и верхом на коне с мечом в руках, подобно великому Аттиле. Беззаботно хихикая, лицеисты не заметили, как карикатурный учитель материализовался рядом с их партой в своем обычном обличье. — Monsieurs! — взревел на чистом французском ненавистный голос. — Qu'est-ce que c'est que la libre-pensée?!       Не дождавшись даже жалкой попытки оправдаться, он вырвал тетрадь из рук Пущина, остервенело прижимающего ее к столу. По прочтении на лице у преподавателя отобразилась яркая гамма эмоций: от вопиющего ужаса до вопиющего гнева. — C'est moi qui l'ai écrit! — опередив тираду учителя, уверенно сказал Пущин.       Пушкин с благодарностью посмотрел на друга, дотронувшись сжатой ладони под партой. Пальцы Вани моментально расслабились, невольно коснувшись чужой руки. — Les deux! Sortis! — прорычал учитель, забрав себе толстую тетрадь, предварительно вырвав и скомкав из нее злополучный листок.              Пущин с Пушкиным покинули класс под шокированные взгляды одноклассников. Особенно явственно ощущался тяжелый взор Данзаса с последней парты.       В пустующем коридоре ученики смогли выдохнуть и вдоволь насмеяться. Однако через несколько мгновений Пущин вновь принял серьезное выражение лица. — Нам придется извиниться. — заключил он, облокотившись на стену и сложив руки на груди. — Раз уж ты так просишь. — притворно вздохнув, нехотя согласился Александр.       Ваня вдруг улыбнулся, сощурившись. В глазах расцвели акониты, своим ядом не отталкивающие, а, напротив, манящие. — Что? — Пушкин вдруг ощутил приближение к желанной разгадке, таящейся где-то в зарослях аконита в чужом взгляде. — Правильно ли, что ты сделаешь все, что я попрошу? — Пущин сделал несколько шагов к Александру, невольно подтолкнув того к стене. — Конечно! Разве я уже не доказал тебе свою преданность, mon ami? — вопреки накатившему секунду назад ощущению, юноша вдруг почувствовал себя еще запутаннее.       Повисло недолгое молчание, на протяжении которого они глупо смотрели друг на друга, будто при первой встрече. Пушкин обводил глазами знакомые черты, чувствовал чужое сбитое дыхание на коже и не понимал, почему сам не может дышать ровно. — Et si je demandais…ça? — прошептал Ваня прямо в приоткрытые губы напротив, и, встав на носочки, осторожно оставил на них невесомый поцелуй.       Их губы соприкоснулись всего на секунду, однако для обоих время растянулось на несколько волнительных мгновений. Буквально за стенкой продолжался урок французского, и Александр слышал, как преподаватель отчитывает, кажется, Корфа. В любой момент кто-то из таких же нерадивых учеников, выгнанный с позором, мог появиться из-за угла, но перспектива быть пойманными лишь будоражила сильнее, наполняя легкий поцелуй сакральным смыслом. Это их новая, общая тайна, и в ней разобраться было легче.       Пущин испарился, оставив друга (?) наедине со смешанными чувствами и полностью перевернувшимся понятием их отношений. Губы до сих пор горели от мимолетного прикосновения, а сердце билось где-то в горле, пустив нервные импульсы по всему телу. Александр смотрел вдаль пустующего коридора, где минуту назад исчез Ваня. Его губы — холодные, но вместе с тем согревающие — коснулись как тающий весной снег, опалившись о разгоряченные чужие. Александр мог поклясться, что ощутил прошедшую между ними искру на физическом уровне — она вышибла все те остатки разума, которые у него обычно оставались наедине с Пущиным. Однако даже тех оставшихся крох оказалось достаточно, чтобы осознать разгадку одной из собственных тайн — Пушкин безнадежно влюблен.       Он уходил так быстро, как Орфей от тени Эвридики — будто если остановится, то услышит сзади фальшиво-сладкое: «Иван, обернись…». Адреналин стучал в ушах и приливал кровь к лицу, из-за чего со стороны казалось, что кожа его приняла огненный цвет волос. Он все еще не мог поверить, что взаправду решился на подобную дерзость. Перед глазами встал образ Саши — абсолютно невинный и растерянный. И Пущин нагло воспользовался этим смущением, не предупредив, не подготовив — как будто к такому вообще можно быть готовым! Не каждый день тебя без лишних вопросов целует лучший друг, а потом сбегает, как последний преступник. И Пущин действительно чувствовал себя таковым, ведь, как минимум, он украл у Саши самое ценное. Вспомнив удивленно-влюбленный взгляд, Ваня глупо улыбнулся и, осев в потайном месте под лестницей, заплакал. Он украл чужое сердце, но не ощущал за собой никакой вины. В конце концов, первым с ним так поступил сам Саша, окружив его невероятным светом и лучащейся солнцем любовью. Ваня был безнадежно влюблен.       Данзас был безнадежно подавлен. На его глазах произошла максимально странная и неправильная сцена — из кабинета выгнали не его с Пушкиным, как это всегда бывало, а Александра с Пущиным. И последний еще смел заступаться за товарища, будто ему правда было не все равно. Данзас резким движением руки поставил точку в сочинении, оставив на листе размашистое пятно, расплывшееся во что-то, отдаленно напоминающее кривое сердце. Сидящий рядом Кюхля в ужасе перекрестился и отодвинулся от соседа.       На следующий урок ни Пущин, ни Пушкин не соизволили прийти. Данзас продолжал страшить Кюхельбекера своей бешеной энергетикой — всем существом юноша кричал о желании набить кому-нибудь морду прямо сейчас. В голове не укладывалось такое страшное предательство: получается, они специально спровоцировали француза, чтобы тот их выгнал, и они со спокойной душой смогли бы уйти с урока. Только вот куда и зачем? Данзас ощущал себя не иначе как набитую порохом пушку, способную взорваться в любой момент. Кюхельбекер, кажется, чувствовал, что сидит не иначе как рядом с пороховой бочкой, поэтому поспешил сообщить учителю, что Косте, кажется, стало плохо. — Иди, остынь. — прошептал напоследок Кюхля, с нескрываемым облегчением провожая взглядом выходящего в коридор Данзаса.       Он знал, куда идти, чтобы собраться с мыслями и остудить некстати разгорячившийся пыл. С таким настроем у Данзаса были все шансы разрушить до основания выстраиваемую годами дружбу с Пушкиным. До Пущина же ему было меньше всего дела в тот момент, хотя легкая беспричинная ненависть продолжала прошибать кончики пальцев легкими искрами.       Любимое место под лестницей встретило его неожиданным сюрпризом. На холодном кафеле сидел тот, кого Данзас сейчас хотел увидеть в последнюю очередь. Рыжая макушка не дала усомниться, что под лестницей сидел Пущин с каким-то глупым выражением лица и застывшими дорожками слез на щеках. Заметив Данзаса, он поспешно встал и резкими движениями смахнул пыль с формы. — Что ты тут делаешь? — нервно улыбаясь, спросил Пущин, вновь чувствуя себя преступником под пронзительным взглядом товарища. — У меня к тебе тот же вопрос. — со спокойной угрозой, вызвавшей заметную дрожь у Пущина, сказал Данзас. — Откуда ты знаешь об этом месте? — С-саша рассказал. — пожав плечами, ответил Ваня, втайне желая перерезать себе горло, только бы не выглядеть и не звучать так беспомощно перед Данзасом.       Внутри все перевернулось. Данзас замахнулся и резко толкнул Пущина в грудь, чем спровоцировал у последнего неподдельный ужас и удивление в глазах. Ваня знал, что тот его невзлюбил с первой же встречи и держался рядом только из-за Пушкина, который был единственной связывающей их нитью. Однако драку с Данзасом он не представлял даже в самых страшных кошмарах.       Стойко выдержав толчок, Пущин попытался нанести ответный удар, но руки вдруг перестали слушаться, Данзас и стена за ним подозрительно качнулись. Одноклассник, почувствовав чужую слабость, легко перехватил целящийся непонятно куда кулак и врезал Пущину в нос. — Ты забрал у меня все! — повалив оппонента на пол, Данзас выплевывал слова ядовитым пламенем, не переставая неконтролируемо бить Пущина по лицу. — И не только у меня! Ты забираешь его талант!       Удары выходили смазанными и какими-то истеричными, но от этого не менее болезненными. На губах Пущин почувствовал явственный привкус железа — кровь стекала по носу и, кажется, уже запачкала белоснежную рубашку. Несколько раз он в отчаянии попытался остановить Данзаса, однако тот был выше на голову и слишком озлоблен. — Ты же специально это делаешь, да?! — Данзас наконец начал выдыхаться и теперь осел на пол рядом с побитым Пущиным, который отстранено пялился в потолок и пытался совладать с пульсирующей болью в голове. — Мужеложец! Думаешь, я не видел твои рисунки? А как ты на него смотришь? Хочешь отнять у него не только дар, но и репутацию?!       На шум наконец сбежались учителя и лицеисты. Началась еще большая суматоха, которую Ваня не запомнил — на глаза опустилась пелена, сквозь которую он почувствовал лишь чьи-то дрожащие руки, аккуратно сжимающие его собственные.       Данзаса определили в карцер, а Пущина — в лазарет. Оба после случившейся драки или, точнее сказать, избиения, молчали. Данзас — потому что правда означала признание своей слабости, а Пущину говорить было не о чем: своей вины он до сих пор не осознавал.       Несмотря на то, что Данзас бил много, его удары не принесли сильного урона из-за спонтанности и эмоциональности, поэтому Ваня отделался ссадинами и кровью из носа, который, к счастью, остался относительно целым.       Случившаяся драка стала главной темой для обсуждения среди лицеистов. Дуэли случались у них часто, а вот подобные потасовки были в новинку. Кто-то обвинял Данзаса в чересчур пылком нраве, остальные вступались за него и указывали на слабохарактерность Пущина. Пушкин же разрывался противоречиями — всего пару дней назад он и подумать не мог, что два его лучших друга подерутся прямо в лицейских стенах. Место под лестницей, которое ему когда-то показал Данзас, а после ставшее известным и Пущину по доброй воле Александра, перестало вызывать приятные чувства. Вся разделенная радость стерлась кровью Вани.       Под вечер, выждав, когда толпа заинтересованных в причине драки покинет палату Пущина, так и не добившись желанных ответов, Пушкин наконец решился и сам навестить друга (?).       В лазарете как всегда витал несравнимый запах спирта и стерильности, который убивал не только бактерии, но и ощущение жизни. Поэтому Пушкин старался избегать этого места как лиса — капкан, дичась медицинского аромата.       В палате находился один только Пущин — в начале года лицеисты еще не успевали подхватить болезни или обзавестись серьезными травмами. От повисшего безмолвия становилось жутко, по позвоночнику скопом бежали мурашки. — Лежишь, как Гектор у стен Трои — а я, выходит, Аххилл-неблагодарный? — с горькой усмешкой Саша присел на скрипнувшую койку напротив постели Пущина.       Ваня слабо улыбнулся — активно использовать мимику после драки все еще было больно. — Скорее как Прометей, которого каждый день приходят клевать вороны, только клюют не печень, а голову.       Пушкин понимающе кивнул — лицейские сплетни разносились быстро и были «хуже розг». О злополучной драке шептались даже глуховатая уборщица Авдотья с подслеповатым дворником Гришей. — Ничего, Данзаса выпустят, и его заклюют тоже. — ответил Пушкин, вдруг доставая из кармана брюк небольшой сверток. — Добыл тебе немного сахара с ужина. — гордо улыбаясь, Саша продемонстрировал другу горстку аккуратно завернутых кубиков.       Тяга Пущина к сладкому была известна каждому лицеисту и долгое время оставалась главным поводом для шуток над юношей. В каждую посылку заботливая матушка обязательно клала ему несколько свертков с карамельками, которыми Ваня делился только с Сашей и, совсем редко, с Данзасом. — Merci. — промурчал Пущин, сразу же закидывая один кубик в рот.       Повисло молчание, прерываемое похрустыванием сахара на зубах и мерным тиканьем часов. В воздухе витала масса недосказанностей, и юноши не знали, за какую из них хвататься. — Прости, что уподобляюсь тем воронам, клюющим твою голову, но, mon ami, мне правда важно узнать, почему вы с Костей подрались? — заламывая пальцы, наконец спросил Пушкин, вперившись взглядом в блестящий пол.       Ваня, перестав задумчиво грызть сахар, медленно приподнялся, неуверенно вздохнув. — Можно сказать, из-за тебя. — грустно улыбнувшись, загадочно ответил Пущин.       Саша на мгновение замер, пытаясь осознать полученную информацию. В голове начал, наконец, складываться пазл: Данзас не просто так избегал их весь день, но вот почему и причем тут сам Пушкин — непонятно. Он ведь, наоборот, был той единственной ниточкой, связывающей всю их компанию, а теперь за эту веревочку потянул кто-то большой и страшный, вырывая из паутинки сначала Данзаса, а потом и Пущина. — Но лучше спросить у Данзаса, это он на меня бросился. — добавил Ваня. — Кричал, что я забираю тебя у него, а еще мешаю какому-то твоему таланту.       При воспоминании о драке и словах, которые отзывались в Пущине большей болью, чем физические удары, юноша закрыл лицо руками. Хотелось просто не думать, заткнуть себе уши ватой, чтобы в голову не проникал никакой внешний шум. Внезапно он почувствовал чужие ладони на собственных — контрастные и горячие, согревающие его — студеные. Саша мягко убрал руки Вани с лица и пробежался пальцами по стремительно алеющим щекам, избегая особенно пострадавших мест. Пущин сжал чужие ладони собственными, желая продлить ненавязчивое прикосновение. — Мы обязательно со всем разберемся, je promets. — Саша наклонился к уставшему лицу, заглядывая в океанические глаза и оставляя непринужденный поцелуй на лбу.       Холодный океан в чужих глазах превратился в теплое море.

***

— Vous manquez déjà l'unité de soins, Pushkin?       Директор вздохнул, улыбаясь каким-то своим мыслям. Пушкин ураганом вбежал в кабинет с просьбой пустить его в карцер к Данзасу. Он рвался в самое пекло и не собирался уходить, пока не получит разрешение. — Mais pas pour longtemps. — усталость взяла вверх и Малиновский пошел на поводу у слишком упертого ученика.       Пушкин осыпал его благодарностями и быстро ретировался, хлопнув тяжелой дверью. «Как интересно — подумал Малиновский, — из этого юноши определенно выйдет либо гений, либо каторжник».       Александр несся по витиеватым ступеням на цокольный этаж, стуча ботфортами. Хотелось поскорее разрешить эту жуткую ситуацию, в реальность которой он отказывался верить. До сих пор он думал, что их трио — эталон дружбы, и они, как три мушкетера, никогда не будут ссориться и, тем более, соперничать.       И тут Пушкин вспомнил, как Данзас смотрел на Пущина — с соперничеством, видя в Ване далеко не друга, а конкурента, препятствие на пути к цели. Будучи в центре внимания, Александр не замечал, что кого-то в их дружбе могут этим вниманием обделять. Перед глазами встал образ Данзаса, часто плетущегося позади самого Пушкина и Вани, активно обсуждающих что-то; жгучая обида, спрятанная за нервной улыбкой и односложными ответами, когда Саша сообщил ему, что будет сидеть с Пущиным на занятиях. Вдруг стало нестерпимо стыдно и противно от собственной слепоты. В случившейся драке виноват никто иной, как сам Александр. Данзас никогда не скрывал своей неприязни к Пущину, как и последний, не таясь, выказывал едва ли не страх по отношению к Косте — все редкие просьбы передавал только через Сашу, не любил оставаться наедине с, казалось бы, другом. Но Пушкину было легче жить в иллюзии их дружбы, словно сошедшей со страниц романтических романов, и теперь именно он должен разобраться с последствиями замалчивая, что разрушила их воздушный замок, выстроенный пару лет назад со слепой любовью.       Данзас на глухие шаги никак не отреагировал, забившись в дальний угол карцера. — Сберег свою честь? — вздохнув, Александр осторожно отворил дверь и бесшумно присел в противоположный угол.       От мысли, что в первую их встречу они сидели точно также, Пушкин грустно ухмыльнулся. — Я…пришел извиниться. — наконец сказал Александр, разрубая затянувшееся молчание. — Мне следовало быть внимательнее к тебе.       Данзас наконец повернулся к товарищу, и только теперь Пушкин увидел, что тот плакал. — Ты знаешь? — сипло спросил Костя, пристально наблюдая за лицом друга. — Знаю. — И тебе не мерзко? — Нет.       Данзас кивнул, поджав ноги к туловищу. Вновь повисла тишина, заполнившая душное пространство карцера. — Я думал, ты не такой. — Данзас крепко цеплялся за маску безразличия, однако разочарованность в голосе выдавала его душевное беспокойство. — Я тоже. — честно признался Саша, гулко стукнувшись головой о каменную стену. — Думаешь, плохо быть таким? — По Библии — грех, в жизни — не знаю. — пожав плечами, ответил Данзас. — Значит, мне суждено гореть в аду после смерти. — Пушкин нервно улыбнулся, наконец повернув взгляд в сторону друга. — Тогда наслаждайся раем на земле.

***

      На вечерней молитве Пушкин почувствовал вставший в горле ком и абсолютную пустоту в голове. Рядом с ним, прямо перед иконой Спасителя, стоял на коленях Корф и что-то отчаянно шептал себе в руки. Какие грехи скрывает его душевная оболочка? Простит ли его Бог, откроет ли небесные врата перед самым отъявленным хулиганом в лицее? Если да, то почему он не должен пустить его, Пушкина, на свое священное ложе? Почему простить насилие, ложь, сквернословие можно, а любовь — нет? Александр поднял взгляд на Спасителя, мысленно прокручивая в голове удушающие вопросы.       Дверь тихо скрипнула, и в комнату на носочках зашел Ваня, тут же опустившись на колени рядом с Сашей. Пушкин замер, наблюдая, как чужие ладони сложились в молитвенном жесте, а губы — те самые, которые несколько часов назад в первый раз поцеловали его — зашептали что-то сокровенное, слышимое одному лишь Пущину и Богу. — Что ты тут делаешь? — понизив голос, спросил Саша и подвинулся еще ближе к Ване, чтобы тот точно услышал вопрос. — Молюсь. — буднично ответил Пущин. — О чем?       В васильковых глазах сверкнул огонек от восковой свечи, Ваня вдруг взял руку Пушкина в свою и нежно, без напора, сжал чужую ладонь. — О нас.       Саша улыбнулся, цепляясь пальцами за мягкую, по родному студеную кожу. Если уж гореть, то вместе.

***

      Из-за побега Пущина оставили в лазарете еще на день, а вот Данзасу, напротив, «скосили срок» за примерное поведение. В какой-то степени покидать пыльный карцер было страшно — за его пределами люди, чувства и столько непонятных эмоций, которые Костя больше всего на свете хотел выдрать из грудной клетки одним рывком. Чтобы — раз! — и никакой больше грусти, злости, ревности — ничего не надо, даже счастья. Но, вопреки мечтам, Данзас ярко испытывал всю гамму эмоций, в том числе и стыд. Именно он и привел его к порогу лицейского лазарета.       Пущин, укутанный в одеяло, лениво читал толстый томик Байрона. «Перенимает страсти Саши» — невольно подумал Данзас, тут же отгоняя лишние мысли о Пушкине.       Заметив неловко топчущегося в дверях одноклассника, Ваня несколько раз нервно оглянулся, убеждаясь, что все медсестры ушли в подсобку. Стараясь не показывать внутреннее беспокойство, он с громким хлопком закрыл книгу и смело поднял взгляд на Данзаса. — Je ne vais pas te frapper. — тревожный жест не скрылся от пытливого Кости, к великому сожалению Пущина, который, услышав прямолинейную фразу, тотчас принял суровое и равнодушное выражение. — Alors pourquoi êtes-vous venu?       Данзас подошел чуть ближе, выдерживая безопасную дистанцию, чтобы не взволновать Пущина еще больше. — Я поступил опрометчиво. Прости. — на русском слова давались легче и свободнее, от них не веяло официозом и отстраненностью, как во французском.       Пущин недоверчиво сощурился, пытаясь разглядеть долю истины или лжи в неожиданном извинении. Данзас под внимательным взглядом сжался и, откашлявшись, задумчиво уставился в окно. Пущин улыбнулся и зашуршал свертком, покоившимся на больничной тумбочке. — Мир? — протянув удивленному Данзасу кусочек сахара, сказал Ваня.       Костя смущенно кивнул, принимая небольшой дар, закрепляющий их примирение. Кубик сахара внезапно принял для него значение чуть ли не мирового масштаба, отчего его даже есть стало как-то жалко. — Ты…знаешь? — после недолго молчания все-таки спросил Пущин, нервно теребя накрахмаленную простыню. — Знаю.       От ответа у юноши вмиг загорелись уши, щеки, шея, покрываясь красными пятнами. Он шумно сглотнул, не осмеливаясь посмотреть на Данзаса. — И что думаешь? — Пущин сам не узнал свой голос, отметив, каким вдруг хриплым он стал от волнения. — Что буду гореть вместе с вами в аду, как безмолвный свидетель.       Отважно добытый Сашей сахар разделили на двоих и так они, прислушиваясь к постукиванию каблуков строгих медсестер, болтали и глупо смеялись, как старые друзья.

***

— Alexandre!       Пушкин виновато улыбнулся, вновь ровно усаживаясь на примятую траву перед Ваней. Тот активно выводил резкие линии в потрепанном альбоме, периодически внимательно смотрел на Сашу с легким прищуром, чем вызывал у того неудержимый смех. — Pour l'amour de Dieu, tu as l'air de vouloir me manger! — наклоняясь ближе, парировал Пушкин. — Si tu bouges encore, je te mange. — склонившись в ответ вперед, прошептал Ваня.       Где-то на фоне тяжело вздохнул Данзас, чем вызвал смех как у художника, так и у непоседливой модели.       Осень не спешила входить в свои владения, обеспечивая лицеистам последние деньки «бабьего лета» посреди солнечного октября. Излюбленная полянка опять служила приютом для троих юных сердец, бьющихся пусть не в унисон, но в одном направлении. Пушкин все-таки исполнил свое обещание, согласившись позировать для Вани, однако в процессе тот успел пожалеть о собственной просьбе. Саша все также не мог усидеть на одном месте дольше трех минут, вынуждая Пущина постоянно напоминать юноше о его роли во всем этом мероприятии.       Данзас лежал под развесистым дубом, с тяжелыми вздохами пролистывая учебник по математике. Завтра его ждала очередная пересдача по геометрии, куда, между прочим, должен был направиться и Пушкин. Однако юноша явно не думал ни о каких тождествах и формулах, смотря на притворно хмурящегося и тут же улыбающегося Пущина. Последний уже не вызывал прежней злости в Данзасе, хоть и близким другом он его назвать не мог. Стерпелись — и слава Богу. — Вынужден откланяться. — выйдя из своего укрытия, сообщил Костя. — Математика требует полной тишины и уединения.       Пущин понимающе кивнул, а Саша подскочил к Данзасу, хватая того за плечо. — Все в порядке? — обеспокоенно спросил Пущин, заглядывая в спокойные глаза напротив. — Если ты про это, — Данзас потряс в воздухе ненавистным учебником, — то нет, а если в целом — полный порядок.       Саша облегченно выдохнул, дружески постучав Костю по плечу. — Удачи. — искренне пожелал он. — И не опаздывай завтра! В шесть у кабинета Червяка.       Данзас кивнул и помахал друзьям на прощание, не спеша удаляясь в сторону лицея. На душе распустились умиротворение и тепло. — Как по твоему: он правда больше не обижается? — не отвлекаясь от рисования, поинтересовался Пущин, когда Саша присел рядом, положив голову ему на плечо. — Данзас никогда и не обижался ни на тебя, ни на меня. — обхватив Ваню за талию, ответил Пушкин. — Ему просто нужно было время.       Пущин понятливо кивнул, продолжая усердно вырисовывать любимые черты, делая вид, что совершенно не смущается чересчур тактильного Сашу. Тот ни секунды не мог прожить без лишнего прикосновения, вызывая у Вани ворох мурашек каждый раз, когда чужие пальцы «случайно» дотрагивались до его собственных на уроке французского. Саша был его личным солнцем-грелкой, отталкивающей людской холод и кутающий в пушистые объятия. — Готово? — прошептал куда-то в самое ухо, стремительно краснеющее.       Получившийся портрет оживленно глядел на Пушкина улыбающимися глазами. Сердце пропустило несколько ударов от созерцаемого им искусства — в лице портрета и сидящего рядом Пущина, в трепетном ожидании реакции прикусившего нижнюю губу. — Cela vous plaît-il?       Вместо ответа Саша приподнялся, нежно убрав вьющиеся прядки с веснушчатого лица, и со всей любовью прижался к желанным губам. После той неловкой сцены возле кабинета французского, они целовались много и часто, прячась за закрытыми дверьми спален осенними ночами или в случайных подсобках днем. Но Ваня краснел каждый раз, как в первый, невероятно умиляя и раззадоривая этим Сашу. Хотелось расцеловать всего Пущина, увидеть, что он, Пушкин, может с ним сделать. Губы у Вани были податливыми и сахарно-сладкими — и, самое главное, уже не такими прохладными, как раньше. Пущин от прикосновений Саши горел целиком и полностью, от кончиков ушей до щек, которые Пушкин особенно любил покрывать невесомыми поцелуями.       Ваня невольно поддался вперед, приоткрывая рот и моментально ощущая невероятную близость и чужое тепло. Саша, бегло огладив алые щеки, запустил пальцы в спутанные кудри, оттянув несколько особенно непослушных прядок. Ваня томно выдохнул, разрывая поцелуй. В глазах расцвели васильки, а в сердце — любовь. — Beaucoup, mon amour.