И война пройдет [part 2]

      Был поздний апрель. Снежинки падали на лицо и сразу таяли, стекая по щекам, как слезы. По горлу струилась горячая кровь, капала на плитку, обжигая мерзлую землю. Взрывы над головой пролетали, разрезая застывшее перед глазами темное небо.       Каждый камешек, каждый сучок под спиной, руками и ногами ощущались как капканы и вилы, вгрызающиеся в костлявое, дрожащее тело. Холод поднимался от земли, облегчая боль и судороги, но накатывающей волной раны пульсировали, прожигали кожу вокруг, одежду, воздух.       Переломанные рёбра упираются в легкие, сдавливают их, как костлявые пальцы смерти.       Сириус подносит дрожащие руки к горлу и чувствует липкое, грязное, горячее дыхание своего конца. Как теплый шелк кровь струится через его тонкие пальцы, через ладони, затекает под рукава, приклеивает разорванные тряпки к коже, покрытой синяками и кровоподтеками.       Частое рваное дыхание вырывалось из раненой больной груди. Кружилась голова, земля под телом разъезжалась в разные стороны, и Сириус боялся, что свалится с нее в полное небытие. Он закрыл глаза, не опуская слабеющих от минуты к минуте рук. Около его головы грохотали ботинки, шумели голоса, выл ветер.       Так он встретит свой конец?       Лежа на ненавистной земле, где никто ему не был рад, откуда его гнали и где его убеждали, что существование его жалко и бессмысленно, где каждая дорогая ему вещь ломалась, уничтожалась всепоглощающим пожаром. Ему никогда здесь не было места, его жизнь пытаются уничтожить, копая под корни, выдергивая из почвы любое напоминание о его существовании, чтобы даже маленький оставшийся росток не смог пробиться к свету. Все, что было Сириусу дорого, убивалось, все, кто был Сириусом любим, ломались под гнетом его собственной судьбы. Судьбы, нависающей над нелюбимым сыном, над эгоистичным братом, над хамоватым студентом, над самовольным солдатом.       Кашель давит грудь, смешиваясь с подступающей рвотой и кровью. Душа еще как-то держалась в этом убогом, слабом, неподвластном никому теле.       Сириус не хочет, чтобы звон в ушах останавливался. Он переносит его в пустоту, в никуда, где нет ничего — ни света, ни тьмы, ни звука, ни тишины. Там нет ничего. Правда, тень страха подкрадывается к нему, желая чтобы там хоть что-то, да было.       Там кончится война, кончится боль, закончатся страдания. Даже если там нет желанного мира, нет спокойствия и радости, даже если там — разрастающаяся со скоростью света пустота, как безграничный, бесконечный космос, в этом не заканчивающемся «ничто» будет Сириус.       Как потухшая звезда, как бессмысленный кусок камня, песчинка, случайное собрание элементов, частиц, атомов, развалившись на миллиарды маленьких деталей, сотрется в порошок и исчезнет, разлетевшись по вселенной.       Он прижимает руки к горлу, словно пытается задушить себя, но даже не осознает, насколько ослабло давление, насколько бессмысленно лежат пальцы на разодранной коже. Глухая пульсация сердца бьется в ладони. Даже сейчас тело инстинктивно пытается выжить, несмотря на то, что все против того, чтобы Сириус жил.       Перед глазами оказывается лицо младшего брата. Юное, невинное, чистое и светлое, как лик ангела с картины эпохи возрождения.       Но с тех пор многое поменялось, его черты огрубели, взгляд стал суровым, холодным. Серые глаза потускнели. Одному Мерлину известно, что в голове у его младшего брата.       Но в глазах Сириуса Регулус еще совсем маленький и хрупкий, как фарфоровая фигурка, оберегаемая владельцами. Он хочет видеть в нем невинное, счастливое, не тронутое войной существо.       Но чем дольше он всматривается в лицо брата, тем темнее оно становится, покрываясь черными, грибковыми пятнами. Фарфоровая кожа трескается, маленькие осколки сыплются с его лица, а на месте отвалившихся частиц тонкий слой крови.       Спустя столько лет ненависти, недопонимания, перед своей смертью он вспоминает Регулуса.       Он больше не держится, не чувствуя рук. В его голове сотни голосов — звонких и приглушенных, торопливых и медлительных, ярких и тусклых, взрослых и детских. Среди них голоса его знакомых, друзей, его родных, близких. Предсмертный переполох. Он так и не успел разобраться в мироустройстве, не успел посмотреть города и страны, не успел наговориться с близкими, не успел признаться в сокровенном. Зловеще хрустящие тиски обвивают его бренное исхудалое тело, и Сириус чувствует тепло, как от пуховых одеял в детстве. Тепло, приятно, спокойно.