Когда уходит боль

      — … А я может быть тоже так хочу! — Отчаянно прокричал Даня, смотря Петербургу в глаза. — А ты… Ты забрал у меня всё, всё! Слышишь!       Московский уже себя не сдерживал. Отчаяние захлестнуло его с головой — из сглаз крупным градом покатились по щекам слёзы.       — Даня… Пораженно сочувствием проговорил Александр, делая шаг подростку, и намереваясь обнять, но Химки резко отступил.       — Не подходи ко мне, — с ненавистью прошептал Даня, смотря Романову прямо в глаза. — Я тебя ненавижу.       Санкт-Петербург застыл, готовый разрыдаться сам. Даню он нисколько не винил, даже за то, что Московский сейчас не стесняясь выражениях оскорблял его всем тем, на чём мир держится. Александру было невероятно больно за этого ребёнка, который просто всем и всеми силами старался привлечь родительское внимание и любовь.       А Санкт-Петербург был этому главной помехой.       — Вот скажи, чем… Чем я хуже тебя? Почему всегда ты, а не я? Да лучше бы тебя вообще не было!!!       Тут Даня окончательно перестал себя сдерживать и раздался в голос. Химки не хотел вываливать всё это на Александра Петровича, честно не хотел. Он очень хороший человек и невиновен в том, что Москва всегда и при любых обстоятельствах выбирает его. Но разве это реально объяснить детскому сердцу, что задыхается от старой обиды, как и сам Даня?       Химки всегда стыдился плакать. Он, наверняка, будет жалеть об этом, просить прощения у Питера за то, что наговорил ему всякой ерунды, и в итоге снова почувствует себя беспомощным и жалким ничтожеством, хотя разве он может чувствовать себя ещё хуже, чем сейчас?       Ещё и ключи от квартиры проебал — просто супер, а ему ещё до дома добираться. Московский, конечно, рассчитывал, что чуть дольше побудет в квартире отца, но, наконец, поговорить с ним, а тут… Романов, который после таких слов наверняка вышвырнет его пинком под зад до самых Химок, а потом, наверняка, и отцу нажалуется.       Может оно и к лучшему? Михаил, наконец, обратить на него внимание? Хотя какое это внимание… Скорее всего он просто вновь наорёт на него и пошлет вон.       Из раздумий его вывел голос Романова, правда, не совсем тот, который ожидал услышать Данила.       — Я могу уехать, если тебе так будет лучше.       Даня поднял на Санк-Петербург ошарашенные глаза.       — Что?       Александр Петрович видимо по-своему растянул реакцию младшего московского.       — Мне уехать? — Повторил он.       Даня, неожиданно для самого себя, в край раздался и отчаянно замотал головой из стороны в сторону, показывает, что не хочет, чтобы Романов уезжал.       — Дань, — тихонько позвал Питер, намереваясь вновь подойти, но подросток лишь сильнее замотал головой, все чаще всхлипывая. Московский себя уже не контролировал и принять какой-либо решение сейчас не в состоянии. — Даня, Данечка, — Петербург все же позволил себе положить руки на плечи Химок, заставляя того посмотреть на себя заплаканными глазами.       Московский-младший выглядел по-настоящему жалко. Волосы растрепались, скоро вздымалась грудь, рождая всхлипы, и заставляя подрагивать нижнюю губу и плечи, что позволяла слезам бежать вне высохшим дорожкам. Питер присел. Позволяет Даня смотреть на него сверху вниз. Химки глядел Романову прямо в глаза, стараясь не моргать, но приходилось пальцами, собранными в кулак утирать слёзы, что уже застилали глаза. Александр Петрович вдруг нежно провёл пальцами по рукам Московского, завёл свои руки за спину и мягко потянул к себе, чуть-чуть надавливая. Химки словно этого и ждал, и не понимаю что делает, впечатался в Санкт-Петербург со всей силы, зарываясь куда-то в плечо, и крепко обхватывая ткань Романовского свитера со спины.       Александр сначала опешил, а потом сгрёб Московского в охапку, ещё крепче прижимая к себе и кладя подбородок на светлую макушку, чувствуя, как подросток дрожит в его объятиях.       — Данечка… — позвал Петербург, понимая, что завывания на его плече стали намного громче. — Данюш… — Александр попытался отстраниться, чтобы заглянуть в глаза Химкам, но тот прорыдал в складки ткани что-то нечленораздельное и вцепился в Северную столицу мёртвой хваткой.       Тут ноги подвели Даню, он обмяк, и они с Питером оказались на полу московской квартиры, все также обнимаясь. Даня вжался в Романова как в последнюю крупицу надежды и категорически отказывался его отпускать. Московский начал что-то тихо шептать, всхлипывая при этом и жадно глотая воздух. Александр даже не сразу смог различить что именно бормотал подросток.       — Не уход… Не надо, пожалуйста, не уезжай, прошу… Не надо! — в истерике тараторил подросток, роняя слёзы в плечо Петербурга.       — Даня… — Петербург вновь попытался заглянуть Московскому в глаза, но Химки, вскрикнув, ещё сильнее вцепился в Александра Петровича, продолжаешь шептать просьбы не уходить.       Северная столица вздохнул, вновь прижал к себе Даню, гладя по голове и перебирая пшеничные пряди.       — Т-ш-ш, я не уйду, — Питер говорил тихо, но в голос, стараясь прервать продолжавшиеся мольбы Химок. — Я рядом, я здесь, с тобой. Я никуда не уйду.       То, как отчаянно Даня сжимал его свитер, Александр вряд ли забудет.       Романов знал, что у Михаила довольно напряженные отношения с детьми, но не настолько же! Однако ревущий Химки на его плече говорил об обратном. Совсем мальчишка же, он просто хочет, чтобы его заметили, пожалели, чтобы сказали какой молодец и как его любит.       Ну, Михаил Юрьевич, дома вас будет ждать серьезный разговор и лекция по воспитанию четырнадцатилетних подростков.       Поглаживая по голове и спине продолжались, а всхлипы затихали, заменяясь рваными, икающими вздохами. Московский-младший перестал дрожать, и хватка на спине Романова ослабла, позволяя Петербургу наконец взглянуть на сына Москвы. Волосы Дани растрепались, щеки покраснели, лицо опухло. Химки смотрел на него уставшими голубыми глазами, сверкающими из-под слипшихся, еще влажных ресниц. Московский-младший все еще не отошел от истерики, он часто-часто дышал и жадно хватал ртом воздух, изредка полувсхлипывая.       Романов ласково погладил его по предплечьям, продолжая успокаивать.       — Давай мы с тобой сейчас успокоимся, — мягко попросил Санкт-Петербург, — и все конструктивно обсудим, хорошо?       Химки кивнул, все еще не восстановивший дыхание.        — Да-ань, — тихонечко потянул Александр, чуть ему улыбаясь, — так дело не пойдет… Тихо, тихо попробуем вместе, ладно? Вдох-выдох, медленно… Вдох-выдох… Данюш, — взгляд бывшей столицы становился взволнованным.       Даня старался. Он честно пытался выровнять дыхание и унять вновь пятившуюся дрожь в теле, но выходило хреново.       — Данюш, но так у нас ничего не выйдет, — Петербург вновь прошелся по волосам подростка. Он начал медленно подниматься, чем вызвал новый приступ паники у Химок.       — Не уходи, — тут же попросил он, чувствуя возвращающуюся истерику.       Словно опомнившись, Александр, нащупав его ладонь, крепко сжал ее в своей руке.       — Я никуда не уйду, — доверительно сообщил он. — Я просто возьму водички и все.       Романов одной рукой взял ближайший стакан и постарался как можно быстрее наполнить его водой. Потом он вернулся на пол к Дане и вручил ему посуду.       — Давай, маленькими глоточками, вот так, — тихо проговорил Петербург, ободряющее поглаживая Химки по спине, пока он медленно опустошал стакан.       Московский сделал последний глоток и сжал прозрачную емкость в руках. Романов вновь притянул его к себе, и в этот раз Химки податливо печатался правой щекой Северной столице куда-то в район ключиц, нисколечко при этом не сопротивляясь. Александр зарылся носом в непослушные волосы, вдыхая приятный аромат и невесомо целуя в макушку. Петербург изредка проводил руками по позвоночнику Химок, очерчивая незатейливые линии, тем самым успокаивая подростка окончательно. Постепенно Питер начал аккуратно покачиваться из стороны в сторону, продолжая прижимать ребёнка к себе.       Романов не считал и не думал сколько они так просидели, рушить такое чувство комфорта не хотелось. Вернулся в себя Александр только тогда, когда понял, что Московский дышит глубоко и размеренно. Явно успокоился.              — Даня… — Петербург позвал тихо-тихо, стараясь не пугать Даню.       Ответа не последовало. Тогда Северная столица наклонил голову и чуть провел пальцами по челке подростка, убирая ее в сторону. Ресницы на закрытых глазах чуть подрагивали, губы слегка приоткрылись, слёзы, наконец, высохли.       Уснул.       Это неудивительно, сначала стресс, гормоны, потом все это вышло в истерике, чему Александр был рад. Организму надо перезагрузиться и отдохнуть, чтобы потом нормально функционировать.       Романов осторожно отставил в сторону стакан, что Химки все еще сжимал в своих руках, затем осторожно подхватил Даню под коленки и лопатки, стараясь как можно аккуратней оторвать его от пола. Да, может Александр и выглядит не самым накачанным и спортивным, но Москву, например, вопреки ожиданиям остальных поднять способен легко. Так что с Химками проблем не возникло, куда большей задачей стало не потревожить хрупкий сон подростка, однако Романов справился. Уложив Московского на диван в гостиной (он решил опустить тот момент, что Даня в уличных джинсах и толстовке, сейчас это не имеет значения), он достал из шкафа плед, который когда-то Михаилу и подарил, и укрыл им Химки, заботливо натянув его чуть ли не до носа.       Александр тихо подошел к окну, открывая его, чтобы проветрить, ведь при свежем воздухе очень хорошо спиться, а на дворе май месяц. Единственное, что волновало Петербург, так это то, что крики прохожих с улицы могут ненароком разбудить Московского, но с другой стороны квартира находиться довольно высоко и вряд ли они будут слышны. Петербург уже собирался выйти из комнаты, когда услышал тихий шепот со стороны дивана.       — М-м… Пап… — Романов наконец-таки различил что говорил Химки.       У Александра сжалось сердце. Даже во сне он папу зовет… Понимая, что поступает не совсем правильно по отношению как к Дане, так и к Мише, он подошёл к Химкам и присел перед ним на корточки, сосредотачивая взгляд на его лице.       — Пап… — снова позвал Московский, но на этот раз ему ответили.       — Я здесь, все хорошо, — тихо прошептал Романов на ушко Химкам, невесомо целуя по голове. — Спи…       Толи Даня сквозь сон услышал это, толи сам по себе, но он зарылся носом в подушку, что не пойми как оказалась на диване с кровати, и вновь засопел.       Петербург в последний раз провел по пшеничным волосам и нежно прикоснулся губами ко лбу подростка, поправил на нем плед и вышел из гостинной, тихо закрывая за собой дверь.       И готовясь к серьезному разговору с Михаилом Юрьевичем.

***

      Даню разбудили голоса на кухне. Сначала один ругал второй, причём, как понял Химки, довольно долгое время, потом короткий вскрик, затем что-то разбилось, и все стихло.       Дане показалось, или он различил голос отца?       Подросток обвел глазами комнату. Он спал в гостиной на диване в квартире отца. Странно, все что он помнил это Санкт-Петербург (которому наговорил столько гадостей), обнимающий его на полу. Точно, Московский разревелся как маленький.       До чего же… стыдно. Александр Петрович к нему со всей душой, а он… инфантильный подросток, до сих пор требовавший отцовское внимание. Старшие братья выросли, поумнели и отпустили все детские проблемы, поддерживали общение между собой, с отцом… Химкам же приспичило поиграть в обиженку и заревновать Москву к Питеру.       Только сейчас Химки понял, сколько истрепал Романову нервов при их частых встречах. Колкие взгляды, едкие слова… Тогда Дане казалось, что он ведет себя круто, сейчас же он понял, что выглядел жалко и по-хамски. А Александр Петрович хамов не переносит, что немаловажно, но Московскому при этом дружелюбно улыбался и пропускал весь негатив сквозь себя. Сегодня так вообще… Химки сегодня глаза раскрыл на себя, свое поведение и Александра Петровича.       Краем уха Московский вновь услышал голоса с кухни, но на этот раз немного тише. Говорил Петербург. Даня скинул с себя покрывало и сел на диване, собираясь встать. В теле чувствовалась некая слабость, чуть ломило кости и слегка кружилась голова. Последствия сна на диване после срыва, видимо. За окном уже было темно, в окнах небоскребов загорелся свет, сверкали вывески магазинов, баров, ресторанов… Москва блистала неоновыми подсветками, подтверждая фразу «Moscow never sleep». Окно в комнате было открыто, свежий воздух с улицы свободно гулял по помещению, наверняка это Александр Петрович открыл.       Даня на ватных ногах подошел к двери, направляясь к кухне, где по-прежнему разговаривали Александр и отец.       Коридор встретил Химки приятным полумраком, скорее даже темнотой, чему газа подростка были несказанно рады, лишь на кухне слабо светила подсветка, не так давно купленная Романовым для создания атмосферы. Даня медленно шел по коридору, стараясь не шуметь и услышал, наконец, о чем говорили города.       — … хреновый отец, — Москва при этих словах словно… плакал?       — Миш, еще не поздно все наверстать, — это уже Александр, успокаивающе так, нежно.       Даня замер рядом со входом на кухню. Он не мог поверить… отец сожалеет? Это он сейчас признает свои ошибки и переживает? А еще… плачет? Да, кажется и вправду плачет, наверняка жмется к Александру Петровичу, ища у него ласки и утешения, как сам Даня несколько часов назад.       Химки усмехнулся. Судьба у Петербурга такая что-ли, Московских успокаивать?       Подросток безусловно понимал, что поступает донельзя неприлично, а по Петербурга до неприличия бескультурно, но ничего не мог с собой поделать: в борьбе между любопытством и одобрением Романова победило любопытство. Именно поэтому Даня замер, продолжая слушать.       — Он не захочет, — уверенно проговорил Москва, — никто из них не захочет!       — Ну ты чего, Миш, — вновь услышал Химки убаюкивающий голос Романова. — Конечно захотят, что ты такое говоришь?       Отец что-то гулко промычал, видимо Петербургу в плече.       — Миш, Миша, Миш, — забормотал Александр, — послушай меня, Миш…       Тут возникла гнетущая пауза, Химкам даже показалось, что его раскрыли. Прошло около пары секунд, прежде чем Петербург продолжил.       — Они твои дети, — просто сказал Александр. — Даня твой ребенок, они тебя любят, он тебя любит. И чтобы ни случилось и Химки, и все остальные будут тебя любить. И ты их любишь, всех и каждого любишь. Все у вас будет хорошо, слышишь? Со старшими отношения налаживаются, с Даней тоже наладишь, все образуется, вот увидишь.       — Но… а вдруг он… — вновь начал Москва, но его перебили.       — Он к тебе тянется.              — А если он не простит, если не хочет…       — Миш, посмотри на меня, пожалуйста… Миш, посмотри на меня, — попросил Санкт-Петербург. Он выждал небольшую паузу, после чего продолжил: — то, что ты так переживаешь на счет этого уже показатель того, что тебе не все равно, причем и для тебя и для Данилы. У тебя может иногда не получается, это нормально, но ты стараешься. Это намного важней, чем ты думаешь. Даня это увидит, обязательно увидит, слышишь меня?       Даня стоял в коридоре, затаив дыхание. Отец переживает за свои отношения с семьей. За отношения с ним. Ему вдруг сильно-сильно захотелось отца обнять, прижаться к нему так носом в ткань футболки зарыться, почувствовать его руки на макушке, и наконец, расслабиться, находясь рядом с ним.       Химкам показалось, что услышал он достаточно, а потому подросток вновь двинулся в сторону кухни, на этот раз нарочно громко шлепая ногами по полу, стараясь, чтобы его появление не было неожиданностью. Тело Московского-младшего продолжало не слушаться, поэтому Даня старался идти более медленно и осторожно, думая, отчего же его так шатает.       Даня слегка поморщился от освещения на кухне, которого не было в темноте коридора и разглядел картину перед ним. Скорей всего, его старания не прошли даром, ведь оба города уже выжидающе глядели на пришедшего. Химки успел заметить, что отец сидел на стуле на близкой дистанции к Романову, тот, кстати, продолжал обнимать его за плечи в качестве поддержки. Данила не сомневался, что до его появления, Александр крепко прижимал отца к себе. Москва выглядел слегка опухшим, и то, что он плачет выдавали лишь покрасневшие глаза и чуть подрагивающие губы. Химки так и замер.       — Дань, — хрипло позвал Михаил, вставая со своего мета.       У Дани перед глазами помутнело окончательно, он пошатнулся, ноги его держать перестали. Химки попал в крепкие руки отца.       «Тепло», — подумал подросток, окончательно расслабившись.       — Даня, Дань, что с тобой? — голос Москвы Химки слышал как сквозь толщу воды. Московский-младший почувствовал крепкое прикосновение губ ко лбу, а потом ладони отца, они хаотично касались его щек. — Да ты же горишь весь, — пораженно выдохнул Михаил. — Даня, не смей отключаться, слышишь меня? Дань… Даня!!!

***

      Даня медленно открыл глаза, понимая, что совершенно дезориентирован. На лбу чувствовалось что-то холодное. Света в комнате не было так что лишний раз ему зрение напрягать не пришлось. Из кухни слышалось шуршание и возня — видимо Александр Петрович вновь что-то готовил.       Жарко. Было чертовски жарко, Дане очень хотелось встать под прохладный, освежающий душ, только вот сил совершенно не было. Получилось лишь приподняться на локтях. Оглядев пространство, Химки понял, что находиться в комнате, которую они с братьями дружно называли гостевой, оставаясь изредка в ней на ночь.       Московский смутился, обнаружив на себе свою пижаму, которую, как оказалось, так удачно оставил у отца три с половиной месяца назад.       Тут взгляд Дани упал на еще одного человека в комнате. Сидя на стуле около кровати и положив голову на постель, согнувшись в три погибели, спал Москва.       Кажется, он бредит. Подросток, ущипнув себя, подумал, что ни черта не так — все было реально. Химки уже и забыл, когда видел лицо отца настолько безмятежным. Московский-старший в последнее время постоянно был занят политическими вопросами, отчетами, документами… Его не стеснялись дергать даже ночью, даже в выходные (вызывая у Романова крайнее возмущение). Отец тоже невероятно устал, Химки понял это лишь сейчас. Москве тоже нужен отдых и островок безопасности в лице Петербурга. Александр Петрович и вправду творит чудеса. Будить отца совершенно не хотелось, но организм решил за него. Ком в горле появился совершенно внезапно, заставляя Даню хрипя, раскашляться. Предательски разболелась и без того больная гортань, было ощущение, что дюжина кошек отчаянно там скребется, желая доставить Химкам еще больше проблем. И как бы подросток ни старался подавить рвущиеся наружу хрипы, это не помогло — Михаил тут же проснулся, мгновенно вскакивая и смотря на сына, и пересаживаясь к нему на кровать.       — Очнулся, — произнес он при перемещении, а после вдруг крепко прижал Даню к себе.       Химки забыл как дышать. Он уже и не помнил, когда отец так крепко его обнимал и так… горячее, с любовью. Да и обстоятельства для объятий не те: на деловых встречах и совещаниях это не в тему.       Даня сперва опешил, а потом завел руки за отцовскую спину и доверительно прижался к нему всем телом. Москва после этих действий сына пораженное выдохнул, а потом зажмурившись прижал Химки к себе еще сильнее.       — Пап… — вырвалось вдруг у подростка.       — Не смей, — твердо прошептал Москва, и Химки вздрогнул, — не смей так меня пугать, слышишь?       — Пап… — вновь повторил Даня, только теперь ему сделалось так хорошо-хорошо на душе.       — Прости меня, — голос Михаила вдруг дрогнул, с самообладанием отчего-то сделалось совсем плохо, но сейчас ему было на это совершенно все равно. Есть кое-кто поважнее. — Пожалуйста, прости, Дань…       — Пап, — Химки расплакаться готов был даже не понимая отчего, а на губах почему-то расцвела улыбка.       — Прости меня, Данюш, — меж тем продолжал Московский, заряжаясь носом в волосы сына. — Я невероятно виноват перед тобой, Дань, перед вами всеми… Я пойму, если ты не захочешь…       — Пап… — Даня отстранился и посмотрел отцу в глаза. Взор стала застилать откуда-то взявшаяся влага, причем у обоих. — Пап, я тебя люблю.       Михаил замер, а потом сгреб сына в охапку, снова зарываясь носом в пшеничные пряди.       Даня уткнулся в изгиб шеи отца, вдыхая один из любимых отцовских одеколонов, чувствуя весомые поцелуи на виске.       — Я тоже тебя люблю, Данечка, — ответил Михаил, поглаживая сына по голове. — Очень сильно люблю.       Александр Романов, что смотрел на них с порога в смешном цветастом фартуке, не снятым после готовки, счастливо улыбаясь, тихонько направился на кухню, аккуратно прикрыв за собой дверь.