Дрессировщики

Прошло немногим больше месяца с тех пор, как Йоганн Вайс побывал на вилле своего новоиспечённого шефа Вальтера Шелленберга. Заданий было много, нередко сопряжённых с длительными поездками как по Рейху, так и по оккупированным им территориям, поэтому недосып и увесистые термосы с эрзац-кофе оставались верными спутниками Вайса и на новой должности адъютанта по спецпоручениям. Отчёты о проделанной работе Шелленберг требовал лично, так что в кабинете главы внешней разведки в здании РСХА Вайс стал появляться регулярно. Слушая отчёты, Шелленберг всегда был сух и сосредоточен, называл подчинённого исключительно по фамилии и много курил, выдавая критические замечания так же бесстрастно, как и скупую похвалу — словом, Шелленберг ни одним действием, ни одним намеком, ни одной расплывчатой фразой или мимолётным лукавым взглядом не показывал, что несколько недель назад требовал от Вайса любовных утех и сладострастно на нем скакал, ублажая себя беспомощностью нового адъютанта. Вайса эта сухая деловитость безмерно радовала, и он уже было решил, что Шелленбергу насытился одним вечером с ним и теперь будет искать утоления своих желаний у других людей. Однако эту надежду Вайса Шелленберг вскоре развеял. В один день, выслушав отчёт Вайса, Шелленберг, вместо того, чтобы дать ему новое задание, как это обыкновенно бывало, сказал: - Даю вам увольнительную до конца недели. С одним условием: на следующее задание вы явитесь на виллу. К тому же, у меня появилась пластинка с другим исполнением столь понравившегося нам квартета. Думаю, вам будет интересно его услышать. На последних нескольких фразах Шелленберг переменился, тон его стал слаще и бархатнее, и Вайс увидел в нём отголоски того томного патриция, коим он был пять недель назад на вилле. - Яволь. Только скажите, когда мне явиться, бригадефюрер, - скрывая тяжёлое сердце, отчеканил Вайс. - Воскресенье. Час вам сообщат позднее. И мы будем не одни — прошу иметь это в виду, - сказал Шелленберг уже более сухо, взялся за ещё одну сигарету и жестом руки, державшей зажигалку, позволил Вайсу идти. Обратно на служебную квартиру Вайс ехал в смешанных чувствах. С одной стороны, четыре дня увольнительных были ему жизненно нужны — отправить шифровки с новыми документами в Центр, проведать группу Зубова, повидать Генриха и кое-как выспаться. Однако мысль, что за этой ценной передышкой последует новый этап похабного унижения — но теперь ещё и с участием Штирлица, если Вайс правильно понял слова Шелленберга о том, что они будут не одни — тяготила его, предпочитавшего муки застенков непрошеным и постыдным удовольствиям. Впрочем, Вайс понимал, что выбора у него нет. Зато, успокаивал он себя, это знак того, что Шелленберг и через значительное время не забывает своих обещаний. Утешение было слабым, и Вайс был рад скоро заснуть и не думать более о новом витке вульгарных требований шефа, зная, что с утра, в первый день увольнительной, его мысли наводнятся совсем иными заботами. *** Когда четырьмя днями позднее Вайс зашёл в уже знакомое роскошество гостиной залы на вилле Шелленберга, хозяина оной нигде не было видно. Вместо него Вайса встретил Штирлиц, несмотря на выходной день одетый в черную униформу. Впрочем, этому Вайс не удивился, так как и его самого в телеграмме попросили прибыть в парадном. Однако портупею Вайса вместе с пистолетом снова отобрали на входе — а кобура Штирлица оставалась при нём, что Вайс отметил с безотчётной завистью. Вайс не знал настоящего имени Штирлица (как, впрочем, неизвестно было и его имя Штирлицу), не знал даже, является ли он немцем-антифашистом или, как сам Вайс, советским резидентом. Всё, что он знал, это что они оба были коммунистами и работали ради одной цели. И хотя он понимал, что во многом здесь роль играет солидный возраст Штирлица, давший ему возможность проделать больше работы, помимо восхищения было Вайсу немного обидно, что Штирлиц заслужил такое доверие, чтобы входить в дом Шелленберга с оружием, а он сам — нет. Также самую малость нервировало Вайса и следующее наблюдение о себе самом: было в Штирлице какое-то отеческое спокойствие и свойственная лишь истинным интеллигентам незамысловатость, от которых в его присутствии всегда тянуло расслабиться. Опасность такого тяготения Вайс понимал как нельзя отчетливо. Потому успокоение, которое он должен был чувствовать при виде единомышленника, оборачивалось лишь дополнительным бременем бдительности. После добросовестного обоюдного приветствия Вайс спросил: - Неужто я приехал не вовремя? Мне дали понять, что меня — нас — здесь будет ждать герр бригадефюрер. Штирлиц кивнул и ответил: - Герр бригадефюрер нас ждёт, вам всё правильно сказали. Но не здесь, а наверху. А мне поручено предварительно пояснить вам ситуацию. Вайс на этих словах с омерзением представил, как Шелленберг лежит в ожидании на огромной до безобразия кровати, сладострастно приказывая им обоим ласкать его тело под шелковым халатом, и сказал льдисто: - В мой прошлый визит сюда бригадефюрер очень ясно и на практике показал, что от меня требуется. Штирлиц улыбнулся так, как учитель улыбается невинной глупости нерадивого ученика: - Я о вашем прошлом визите осведомлен в деталях. И, хотя обязанности будут пересекаться, они не совсем те. По крайней мере, вам сегодня пригодится инициативность, которой в прошлый раз от вас не требовалось. - Я знаю, в прошлый раз был запрос на большую, кхм, “страстность”. Штирлиц вздохнул: - Нет, это вовсе не то. Видите, почему нам нужен этот разговор. Вайс нахмурился: - Извините, штандартенфюрер, но пока что этот разговор нисколько не проливает свет на то, что от меня нужно. - Если вас больше устроит однокоренное слово — “пристрастие”. От вас потребуется пристрастие. Следовать приказам вы тоже будете, но не бригадефюрера, а моим. Наблюдать за моей инициативой, чтобы понимать, как правильно проявить собственную. “Страстности” в том смысле, в котором вам ее здесь обрисовали ранее, не потребуется. А вот вспомнить вашу работу с лагерным материалом — очень советую. Вайс похолодел: - Здесь есть лагерный материал? Если пытки узников ради доступа к документам и расстраиванию системы разведшкол Вайс мог для себя оправдать, то произведение оных ради сексуального удовольствия шефа было для него даже сейчас чем-то за гранью мыслимого. Остро кольнула его и мысль, что он страшно ошибся в Шелленберге, считая его интеллектуальным стратегом, которому были чужды зверства даже и в тактических целях, не говоря уж о плотских усладах. Впрочем, его страх быстро успокоил Штирлиц: - Какие глупости, конечно же нет. От вас нужно вспомнить не столько техники, сколько, скажем так, настрой. Просить вас не терять самоконтроль не буду — знаю, что этого правила вы придержитесь. Пойдёмте. - Позволите закурить? Я быстро, - спросил Вайс, стремясь отсрочить подъем на второй этаж. - У вас будет возможность покурить наверху, а здесь нам лучше не задерживаться. И, кстати, вам понадобится это, - Штирлиц подошёл к стойке у камина, где пучком торчали приборы для огня, и вытащил притаившийся среди них стек для верховой езды. - Про жеребцов вам уже, кажется, в прошлый раз говорили, - сказал, протягивая ему стек, Штирлиц, и его полуулыбка показалась Вайсу натянутой, - а теперь точно пойдёмте.