любовь под плащом революции.

***

это всё — порнография, только не про тело. про слабость духа, про удовольствие от страха, про то, как мысли раздеваются перед лицом смерти. мы вроде бы шли за идеей — свобода, конституция, честь. мы говорили о народе, думали о народе, чёрт возьми! мы писали проекты, спорили, строчили уставы, клялись, а что теперь? ни чинов, ни репутации, ни свободы. ни-че-го. стоим босиком на границе между жизнью и чем-то дальше. и внутри, как будто кто-то смотрит на всё это со стороны и думает: как красиво мы умираем. как по сценарию. как с наслаждением. это почти театрально. почти грешно. почти смешно... трагикомедия наяву! мы с ними сидим, и они молчат, и я молчу, словно в рот воды набрали, но в этом молчании — целые главы. сделали ли мы всё правильно? уже не имеет смысла, уже скоро последний рассвет. петропавловская крепость. ночь. камера. в ней пахнет холодом, табаком и старым воском от свечей, свет которых отражается от грязных, неприятно серых стен. где-то за ней звучит вода — нева. как было в "медном всаднике" великого пушкина — вольна она делать, что хотела, в отличие от мужчин в помещении. серёжа сидит на табуретке, что скрипела будь здоров, уронив руки на колени. миша стоит напротив муравьёва, прислонившись к стенке, будто сам себя держит, чтобы не упасть. юноша был ужасно уставшим после часовых расспросов, которые затягивались ещё и по причине того, что бестужев плохо знал русский и постоянно просил русско-французский словарик, чтобы донести правильно переведённые мысли. мишель сам по себе был как учебник по политической теории времён директории, с комментариями на французском и вставками на ломаном русском: неправильное склонение падежей, "как слышится, так и пишется", абсолютный хаос в знаках препинания. сложный, слоистый, как документ с пометками на полях: что-то заштриховано, что-то не закончено. то, что он говорит, не всегда совпадает с тем, что чувствует, но обложка яркая и пёстрая, определённо манящая, определённо вызывающая. а вот он — серёжа. обыкновенный человек, без позы, без театра. скорее будет обычной остросоциальной классикой, стоящей на полке, в самой обычной обложке, что вроде с поверхностным сюжетом, но с тяжёлой моралью. эта книга не пытается быть героем, жгущей глаголом сердца — просто несёт те убеждения, которые считает нужными. а миша жжёт. он сам уже горит до пепла.

муравьёв начал разговор на тихих тонах, словно боялся, что разбудит кого-то, но трое остальных не спали: кто молился, как пестель, кто писал письма жене, как рылеев.

"бог и государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною", как писал кондратий в одном из них.

***

— рядовые говорят, что рассвет будет ясным. хороший день для виселицы. мишель лишь усмехнулся, повернувшись в сторону серёжи, а после, сложив руки на груди, приподнял подбородок к вверху, — только тебе в голову придёт выбрать день казни по погоде. смольноволосый улыбнулся, но уголки его губ смотрели вниз, словно перевёрнутый полумесяц, а глаза блестели даже сквозь полумрак, — я просто не хочу, чтобы дождь мешал видеть небо... вдруг оно — последнее. рюмин смотрел пронзительно долго на серёжу, а после задал вопрос: — ты думаешь о боге сейчас? — о долге. о людях. о тебе. о зависти к птицам — свободные и никому не должны... хочу увидеть их в небе перед казнью. а о боге? скорее нет, чем да. а ты, дорогой мой мишель? — я думаю… думаю, что мы прожили слишком мало, чтобы всё так скоро заканчивалось, mon camarade, — миша приблизился к сергею, — слишком тесно, чтобы не быть честными хотя бы сейчас. подполковник муравьёв смотрел на бестужева так, словно видел в первый раз. что-то было не то. — честность — не всегда разрешена, как ты видишь. михаил лишь приложил свою ладонь к щеке серёжи, слегка поглаживая, уже говоря шёпотом: — мы уже ничего не должны. ни царю. ни церкви. ни этим стенам. отбрось свой чин, серж, мы уже одной ногой в могиле. муравьёв-апостол обхватил двумя руками запястье мишеля, прикрыв глаза и слегка облокотив голову на его ладонь. — ты знаешь, что я чувствовал. даже если молчал. ты ведь знал? — знал. миша шепчет, но внутри это ощущалось так, будто он это кричит на весь мир. серёжа — это его мир. — с первого раза, когда ты положил руку на моё плечо и сказал: "я с тобой — до конца"? сергей на миг полностью закрывает очи после только что услышанной фразы, представляя перед собой отрывки всех прошедших лет: от отечественной войны 1812 года до самого восстания в киевской губернии. — до конца, но... михаил перебивает, но муравьёв совершенно не против. — я бы всё равно выбрал идти с тобой. даже если бы знал, что шагну за тобой в петлю, серёж. старший поднял свои очи на мишеля, слегка их прищурив в своей привычной манере, растягивая губы в улыбку полной нежности. он видел лишь часть лица миши, на которую падал лунный свет через решётчатое окошко в кромешной темноте: каждую шероховатость кожи бестужева, слегка растрёпанные усы и пятна от стены, на которую он опирался. — серж, я не боюсь. я с тобой. — и я не один. ни там, ни после, мишель. миша приближается ещё ближе. места ничтожно мала, их дыхание встречается первыми. они молча прикасаются лбами. секунду. две. потом — губами. не как влюблённые. как те, кто уходит вместе. поцелуй — не жар, а клятва. ни дрожи, ни слов. просто — я здесь. ты тоже. значит, всё правильно. и вот они — в полумраке, где каждый звук звучит слишком громко, а тени кажутся живыми. свеча почти догорела, пламя дрожит, как грудь под тканью, когда трудно дышать. прям как сейчас. тишина длинная. как дорога без конца. серёжа поднимает глаза после первого прикосновения устами. миша стоит так близко, что можно различить слабый запах кожи, шлейф от промокшей шинели, и ноты чего-то знакомого — может, табак, может, мята. но важнее — он. это его запах. миша тянется вперёд ещё раз, медленно, как будто всё ждёт повторного отказа, но серёжа не двигается — это и есть согласие. хотя это уже не про согласие, а про доверие, сейчас они — симбиоз двух душ, любовь под плащом революции. всё, что он мог сказать, он уже сказал — взглядом, поступком, присутствием. и тогда — нежный, почти осторожный и уже осознанный второй поцелуй. ни рваный, ни страстный, не киношный. их губы соприкасаются — едва, как дыхание в мороз. серёжа отвечает сразу. неуверенно, но без сомнения. это не поцелуй тех, кто впервые. это — поцелуй тех, кто больше не может иначе. они держатся друг за друга губами, как за последнюю грань живого. всё замирает, уже всё равно на охрану за решёткой, на остальных трёх декабристов, даже свеча — будто боится потревожить. поцелуй был недолгим, но для каждого из них это было время, равное бесконечности. и не ясно, равна она ли нулю или нет ей предела. когда они отстраняются, медленно, их лбы остаются в той самой точке касания. миша выдыхает, и этот выдох — как признание. а серёжа смотрел на него, не отрываясь. это взаимно. рюмин говорил шёпотом, но прямо на ухо муравьёва своим горячим дыханием: — не знаю, зачем мне была вся эта война, если не для того, чтобы встретить тебя. серёжа отвечал взглядом, в котором читалось: "я бы прошёл её снова — если бы в конце опять был ты, ma petite révolution "

и в этом поцелуе было всё:

то, что нельзя было сказать на собрании.

то, что не вошло в устав.

то, что не подпишет ни один император.

только они. в последний раз. живые.