Наша история началась в Гусу

      Первая встреча Лань Чжаня и Вэй Ина приводит их обоих на совершенно неизведанную для них территорию. Однако куда важнее самих чувств окажутся те решения, которые оба принца примут после. И сделать выбор станет ещё труднее, когда в дело вмешается Лань Хуань.       Из всех чувств, которые он привык подавлять, именно это Лань Чжань никогда не считал таким, с которым будет трудно совладать. Это чувство, рождённое лёгким ароматом мёда и мяты, не поддаётся никакому определению. Омега, которому принадлежит этот запах, — Лань Чжань не знает, следует ли ему искать с ним встречи… или избегать его.       Среди всех странностей, что происходят вокруг — доклад ко двору о ночной охоте, разговора с братом-близнецом о тайне, которую никто не должен знать, и беседы с матерью о событиях прошлого, — он не понимает, почему мысли вновь и вновь возвращаются к этому аромату и к омеге, которому он принадлежит. Ему необходимо увидеть его лицо и заставить ответить за ту бурю чувств, что этот человек пробудил в неизменно холодном Ханьгуан-цзюне.

ГЛАВА 8

Судьба одного, жених ​​другого.

      Ослепительный свет резко контрастирует с ночной тьмой. Вэй Ин щурится в тот же миг, как внезапная вспышка касается его глаз. Одновременно он ощущает чужую ладонь на своём запястье и лёгкий аромат сандала, разлитый в воздухе. В это мгновение он не знает, что выбрать: обнажить меч и защититься от альфы, который недопустимо схватил его, омегу, за руку, — или поддаться чарующему запаху сандала и покориться обладателю крепких ладоней.       Поодаль от Вэй Ина и Лань Чжаня, скрываясь в тени, затаился Сяо Синчэнь. Ему ещё предстоит сообщить наследному принцу Юньмэна дурную новость: их омега снова улизнул и исчез невесть куда. По правде говоря, почётный страж следил за омега-принцем почти сразу после того, как тот покинул посольский отряд. Но его целью было не вернуть беглеца обратно, а убедиться, что Вэй Ин будет в безопасности до встречи, которая должна состояться. Этой ночью его задача выполнена. Дальнейшее зависит от того, какую роль разыграют сами Лань Чжань и Вэй Ин.       Когда вспышка метки души гаснет, Лань Чжань с изумлением видит: Вэй Ин уже выхватил меч и направил его прямо на него. Омега вот-вот ринется в атаку, и второму нефриту не остаётся ничего иного, кроме как выпустить его руку и выдернуть Бичэнь из ножен. Гуцинь тяжело лежит за спиной, но он давно привык к его весу и движется так, словно Ванцзи — продолжение собственного тела. Лань Чжань отскакивает назад, едва избежав острия меча Вэй Ина, а затем снова бросается вперёд, намереваясь лишь обезоружить, но не ранить. Ему нужно только одно: заговорить с омегой прежде, чем тот попытается изрубить его на куски. Но исполнить такой замысел непросто, когда Вэй Ин с такой лёгкостью уходит от каждого удара, а в ответ молниеносно меняет стойки и возвращает клинок. Под луной они сплетаются в танце сверкающих мечей: омега в чёрно-алом и альфа в бело-голубом, — обмениваясь ударами и уклоняясь от них с такой отточенностью, будто это не бой, а поставленный танец любви. Лань Чжаня поражает, что омега способен сравниться с ним в ловкости, но ещё сильнее его потрясает другое: он ловит себя на том, что любуется изяществом каждого движения противника. И чем дольше длится этот танец, тем сильнее тает его самообладание под ритм шагов и звон клинков. Ему необходимо усмирить омегу раньше, чем тот лишит контроля его самого.       У Вэй Ина, впрочем, уже иной замысел. После одного особенно резкого выпада альфы он отскакивает назад — не столько чтобы уклониться от удара, сколько чтобы приблизиться к двум кувшинам «Императорского вина», спрятанным у корней дерева. Подхватив их за шнуры, которыми были перевязаны горлышки, он поднимает взгляд на Лань Чжаня.       — Ваше Высочество, Второй принц Гусу, почтенный Ханьгуан-цзюнь. — Вэй Ин убирает Суйбянь в ножны и отвешивает поклон. — Прошу простить мою резкость. Я не знал, как следует реагировать, когда альфа хватает меня за руку. Этот свет, Ханьгуан-цзюнь… его вызвала ваша метка души?       И в этот миг Лань Чжаня пронзает укол вины: он направил меч на омегу, который, возможно, всего лишь действовал порывисто, потому что к нему внезапно прикоснулся альфа.       — Откуда ты знаешь, кто я? — спрашивает он всё тем же спокойным голосом, хотя внутри уже бушует вихрь противоречивых чувств.       Он и сам не понимает, почему его альфа-сущность испытывает почти гордость от того, что этот омега — его суженый — сумел отличить его от брата. Но стоит взгляду упасть на кувшины в руках Вэй Ина, как нежданное смятение сменяется раздражением. Дерзость этого омеги, который смеет так небрежно попирать правила Облачных Глубин, поистине ошеломляет. Эти правила направляли каждый шаг Лань Чжаня, каждую мысль, каждое чувство. Они были абсолютом. Почему же этот человек — омега! — ведёт себя так, словно нарушать их совершенно естественно? Почему рядом с ним Лань Чжань вдруг начинает думать, что нарушение правил может быть безвредным… и даже приятным? И почему, несмотря на все его очевидные проступки, второй нефрит всё равно не в силах счесть, что такой омега заслуживает наказания?       — То, что вы второй, а не первый принц? По лицу я бы не понял. Даже мой наставник, старейшина Го из Гусу, не способен отличить Нефритов друг от друга, хотя вы выросли у него на глазах. Куда уж мне быть наблюдательнее? — Омега улыбается так, словно в этом всё совершенно правильно. Он говорит об учителе близнецов, которого отправили в Юньмэн следить за обучением Вэй Ина совершенствованию и принципам ордена Гусу Лань. Лань Чжань не раз слышал при дворе, как старейшина Го докладывал о его успехах и как все отзывались о предназначенном наследнику омеге как о действительно выдающемся. Но вот о чём он никогда прежде не слышал — так это о том, что улыбка этого омеги может так поражать. Эта улыбка, думает Лань Чжань, уже начинает вырезать себе место в его памяти и врастать в его мысли. — К тому же я видел вас обоих лишь однажды, семь лет назад, когда наши семьи заключили брачный договор.       — Вашу лобную ленту украшают облака. Значит, вы прямой потомок императорского рода, — начинает объяснять Вэй Ин, не сводя глаз и рук с одного из кувшинов вина. — Для князя Лань Цижэня вы слишком молоды, — продолжает он, прикусив уголком рта нижнюю губу, пока пытается вытащить пробку. — Следовательно, вы можете быть только одним из Нефритов. — Пробка вылетает с негромким хлопком. — Ага! Наконец-то я смогу тебя попробовать. — На миг он обращается уже не к Лань Чжаню, а к кувшину, а затем снова переводит взгляд на него. — И наконец, у вас за спиной ведь гуцинь, завёрнутый в белую ткань? Вот это и выдало вас окончательно. — Омега из Юньмэна подносит горлышко к губам, словно собирается пить обычную воду из чаши. — Судя по всему, часть истории Гусу, которую мне полагается изучить как будущему супругу, касается Нефритов Лань. И всё, что о вас говорят, — правда. Рисунки в книгах, по которым я занимался, и вполовину не передают вашего совершенства. — Всё с той же улыбкой Вэй Ин заканчивает объяснение.       Неужели Лань Чжань разочарован, услышав, что Вэй Ин узнал его лишь потому, что его заставили? И неужели он сейчас просто смотрит, как этот омега пьёт вино в Облачных Глубинах, — и не делает ничего, кроме как немо восхищается его дерзостью? Даже желая остановить омегу, нарушающего запрет, он почему-то остаётся неподвижным и безмолвным, с недоверием глядя и на его выходки, и на то, как эти выходки действуют на него самого.       Пока Лань Чжань погружён в собственные мысли, омега начинает пить — совсем не по-омежьи, совсем не по-княжески.              — Священный бессмертный Ян! Не солгали — это и вправду лучшее вино среди пяти империй! — Его глаза распахиваются, и на лице вспыхивает самая яркая улыбка, какую Лань Чжаню довелось видеть с их встречи. Потом он снова смотрит на него и вдруг восклицает: — Ах да, я же забыл! Ваш запах тоже! От вашего брата пахнет эвкалиптом, а от вас — сандалом. Очень успокаивающе. И очень вам подходит, Лань Чжань. — С этими словами Вэй Ин подмигивает.       — Уже прозвучал колокол отбоя. Никто не должен покидать свои покои, — произносит Лань Чжань, и в голосе слышится сухое, почти ледяное презрение.       Но презрение это обращено не к омеге — не к его нарушению правил и даже не к его насмешкам над чужим запахом. Он испытывает отвращение к самому себе. Потому что, несмотря на всё, что этот человек делает — всё, что в словаре Лань Чжаня относится к недопустимому, — холодный второй принц Гусу всё равно заворожён тем, как омега остаётся воплощением красоты. А если к этому прибавить его аромат, смешавшийся с фруктовой сладостью «Императорского вина», — долго он так не продержится. Совсем скоро самообладание даст трещину.       — И что же всемогущий Ханьгуан-цзюнь делает здесь после отбоя? Неужели я невольно сорвал вашу тайную ночную встречу с возлюбленным? Это ваше место свиданий? Потому вы так мною недовольны? — Этот омега, его суженый, совершенно не умеет сдерживать язык. Принц в синем всё ещё чувствует на запястье лёгкое жжение метки души, и, глядя на того, кто её пробудил, не знает, считать ли себя преданным судьбой… или просто безнадёжно невезучим.       — Это была крайне изнурительная тренировка на мечах. Я-то думал, заклинатели Гусу относятся к своим омегам с большим почтением. Видимо, на омег из других империй это правило не распространяется, — с усмешкой замечает Вэй Ин, делая глоток за глотком.       Из-за его грубой, совсем не изящной манеры пить вино уже сбегает с уголка губ тонкой струйкой, словно маленький ручеёк, тянущийся к шее. Под лунным светом жидкость мерцает так, будто в ней течёт магия, скользит по изгибу горла, по тому месту, где при каждом глотке движется кадык, — и, наблюдая за этим, Лань Чжань невольно сглатывает сам.       — В Облачных Глубинах запрещено пить, — только и удаётся ему выговорить, собрав остатки сил, чтобы не позволить собственной альфа-сущности потянуться к стоящему перед ним омеге.       — Уже поздно, я уже пью. Так почему бы вам не выпить со мной? Если вы никому не скажете, никто и не узнает. — С такой улыбкой это предложение звучит до опасного соблазнительно. И хотя почтенный второй принц никогда не пьёт, его горло внезапно начинает жаждать не просто вина, а вкуса вина с губ этого омеги.       Вэй Ин уже собирается открыть второй кувшин, но Лань Чжань вмешивается. Одним движением он перерезает шнур, на котором тот держится, — и вино падает на землю, разбиваясь и расплёскивая содержимое по траве. — Ты должен мне целый кувшин вина! Возместишь! — Омега уже было дёргается за мечом, но второй нефрит действует быстрее. В следующее мгновение запястья Вэй Ина опутывает пульсирующая голубая духовная верёвка, не позволяя больше пошевелиться. Теперь между двумя принцами остаются лишь его связанные руки. Каждый чувствует запах другого, каждый слышит биение чужого сердца. Вэй Ин поднимает глаза на высокого мужчину с лицом белым и неподвижным, словно лист бумаги. Он ощущает дыхание, исходящее от альфы, и — как от сладкого яда — князя Юньмэна будто парализует.       — Ты пойдёшь со мной. Тебя накажут, — произносит альфа.       — Ну полно тебе, Лань Чжань. Мы оба понимаем, что теперь я для тебя не просто какой-то омега. Я — твой суженый. — Принц Юньмэна слегка подаётся вперёд, намеренно сокращая расстояние между ними, так что их плечи соприкасаются.       С такой близости Вэй Ин ясно видит, как при звуке собственного имени — не титула, а имени — золотые глаза Лань Чжаня расширяются. Стоит вдохнуть сандаловый аромат альфы, и сердце омеги начинает биться ещё сильнее. Ему кажется, будто оно разрастается так стремительно, что грудная клетка вот-вот не сможет его удержать.       — Так вот как вы обращаетесь с омегами, второй нефрит Лань? — чтобы разрядить неловкость, он бросает первое, что приходит в голову. Даже со связанными руками Вэй Ин не прекращает дразнить. Он то и дело нарочно задевает принца плечом, выманивая хоть какую-нибудь реакцию, кроме лица, застывшего с таким видом, будто человек мучительно терпит. — Ханьгуан-цзюнь? Лань Ванцзи? Лань Чжань? Лань-эр-гэгэ? Чжань-гэ? — Омега перебирает все возможные обращения к холодному принцу: от почтительного титула до самых бесстыдных вариантов, которые можно подслушать на самых тёмных улочках Юньмэна, там, где скрываются омежьи бордели.       — Мы не близки, — отвечает Лань Чжань. И, помедлив, добавляет: — Идём.       День и без того выдался изнурительным, и закончить его он намерен тем, что отведёт этого омегу на наказание. Второй нефрит разворачивается к дворцу и первым ступает на тропу, ведущую к главному залу, затем дёргает за духовную верёвку, вынуждая Вэй Ина идти следом. Суженый он или нет — правила были нарушены. Более того, если Лань Чжань не сохранит дистанцию, этот омега очень скоро сокрушит не только порядок Облачных Глубин, но и его собственную выдержку. Слишком многое произошло за одну ночь, слишком многое ещё предстоит осмыслить. Остальное он разберёт потом — когда отдохнёт.       — Постой. И это всё, Лань Чжань? То, что я твоя родственная душа, ещё не даёт тебе права тащить меня к себе в покои. Я — императорский омега Юньмэна. Я всё ещё заслуживаю уважения, — возмущённо восклицает Вэй Ин, изображая потрясение.       Он нарочно отстаёт, повисая на духовной верёвке всем весом всякий раз, когда принц тянет его вперёд.       — И вообще, это я только что пробудил твою метку души. Мы предназначены друг другу. Теперь ты можешь звать меня Вэй Ином.       — Мы не близки, — снова повторяет неизменно холодный принц Гусу.       Он ускоряет шаг, стараясь увеличить расстояние между собой и омегой, который идёт позади. Пока они возвращаются к Облачным Глубинам, запах сандала, исходящий от альфы, смешивается с ночным ветром и снова достигает Вэй Ина. Сам Вэй Ин не понимает, почему ему так отчаянно хочется добиться хоть какой-то реакции от человека с этим непроницаемым лицом. Он не может объяснить и другого: почему сандаловый аромат принца дарит сердцу покой, а сознанию — странное ощущение безопасности и дома. Он давно забыл, что значит чувствовать себя дома. Очень давно. Но рядом с Лань Чжанем это чувство вдруг возвращается.       — Лань Чжань, почему ты не пьёшь чай, чтобы скрывать свой запах? — спрашивает он вслух. Лань Чжань чувствует: вопрос задан искренне. Но за тот неполный час, что он знаком с омега-принцем, тот уже успел научить его настороженности. Это тоже может быть уловкой. А Лань Чжань не намерен поддаваться ему сильнее, чем уже поддался самому омеге.       — Лань Чжань? Ответь мне. Лань Чжа-а-ань? — Вэй Ин нарочно тянет имя, громко и бесстыдно, но для второго нефрита собственное имя в его устах звучит почти как мелодия, которую хочется слушать снова и снова. — Я помню, как ваша делегация приезжала на помолвку семь лет назад. Ты и тогда пах так же — очень притягательно. Скажи, сколько омежьих сердец ты уже разбил этим своим сандалом?       Вэй Ин смотрит на идущего впереди принца, по-прежнему пытаясь выманить у него хоть что-то, и в то же время действительно желая услышать ответ.       — Ни одного. С тех пор как я прошёл представление, я пью этот чай. Никто больше не знает моего запаха.       Если бы его спросили об этом до этой встречи, Лань Чжань не смог бы объяснить, как Вэй Ин вообще чувствует его аромат — несмотря на силу настоя, которым в Гусу подавляют запахи, гоны и течки. Но теперь всё иначе. Теперь он знает: никакая маскировка не способна скрыть запах от предназначенной судьбой пары. А Вэй Ин — его суженый.       — Невозможно. Я не знал, что Нефриты Гусу умеют лгать. Тогда как объяснить, что я чувствую не только твой запах, но и запах твоего брата? Он пахнет эвкалиптом. Очень спокойный, — произносит Вэй Ин, с явным интересом, будто ожидая объяснений. Теперь Лань Чжань понимает: этот омега умеет играть роли. Слишком хорошо. Но как именно он узнал запах Лань Хуаня — это вопрос, который он отложит на потом. На сегодня загадок уже более чем достаточно.       — Вздор, — коротко отвечает он, не собираясь больше поддаваться на провокации.       Остаток пути он проходит в молчании, пока они не достигают главного зала дворца. Зал, куда второй принц Гусу привёл омегу Юньмэна, оказывается непривычно многолюдным, несмотря на поздний час. Обычно здесь остаются лишь один-два старших заклинателя, ведущих ночной дозор, да несколько старейшин для надзора. Но сегодня всё иначе.       — Прибытие Его Императорского Высочества, второго нефрита Лань, Ханьгуан-цзюня! — объявляет страж у входа.       Когда Лань Чжань входит, всё ещё удерживая Вэй Ина на духовной верёвке, в зале уже собрались более десятка человек. Половина одета в чёрно-фиолетовые одежды Юньмэна, другая — в бело-голубые цвета Гусу. Среди них — его брат-близнец Лань Хуань, дядя Лань Цижэнь и сам император Цинхэн-цзюнь, который, по всем правилам, должен находиться в уединении.       Все присутствующие — и особенно наследный принц Юньмэна — выглядят поражёнными, увидев омегу со связанными руками, которого альфа буквально тащит за собой. Несмотря на потрясение, Сяо Синчэнь, Мо Сюаньюй и заклинатели Юньмэна склоняются перед своим принцем. Следом за ними клан Лань из Гусу кланяется второму принцу. Подойдя к возвышению, где восседает император, оба новоприбывших опускаются на колени и отдают почести.       — Второй принц Гусу приветствует Его Императорское Величество, императора Гусу Цинхэн-цзюня.       — Императорский омега Юньмэна Вэй Усянь также приветствует Его Императорское Величество, императора Гусу Цинхэн-цзюня.       Цзян Чэн сжимает кулаки, увидев, как Вэй Ин выполняет поклон. Он с трудом удерживается, чтобы не броситься на альфу прямо сейчас — за унижение, которому подвергли его брата. Наследный принц Пристани Лотоса кипит от ярости: мало того, что этот самоуверенный Ханьгуан-цзюнь осмелился приблизиться к омеге их империи без дозволения семьи, так он ещё и привёл его в зал суда со связанными руками, словно какого-то преступника. Будь его слово решающим, он бы в тот же миг разорвал помолвку. Никто из рода Цзян не заслуживает подобного обращения. А Вэй Ин — Цзян.       — Встаньте, — первым нарушает тишину император Цинхэн-цзюнь.       Оба поднимаются.       — Лань Чжань. Объясни.       Судя по всему, Цзян Чэн уже понимает, откуда у Нефритов такая привычка говорить минимум слов.       — Его Высочество, императорский омега Юньмэна, принц Усянь, нарушил ряд правил и доставлен сюда для назначения наказания.       И хотя всем известно, насколько их принц способен на шалости, эти слова всё равно вызывают приглушённые вздохи со стороны делегации Юньмэна.       — Какие именно правила? — спрашивает император.       — Правило 406 поведения: не покидать покои ночью вне дежурства; правило 489: не вносить алкоголь; правило 492: не употреблять алкоголь вне церемоний; правило 530 этикета: не создавать лишнего шума; правило 538: не смеяться без причины; правило 541: не сидеть в неподобающей позе; правило 748: омеге запрещено покидать отведённые покои без сопровождения. Лань Чжань с неизменным бесстрастным лицом и ровным голосом перечисляет нарушения.       — Что-нибудь ещё? — вновь спрашивает император.       Тогда Лань Чжань снова опускается на колени перед троном, на этот раз не склоняя головы, и говорит:       — Я прошу также назначить наказание и мне. Я тоже нарушил ряд правил, утратил полный контроль над своими действиями и своим поведением самым недостойным образом запятнал честь семьи и империи.       Это — самое длинное высказывание, которое кто-либо когда-либо слышал от холодного принца. Теперь уже ахают заклинатели в белых одеждах с лобными лентами. Но их потрясают не столько его слова, сколько сам факт: принц, которого в Гусу считали безупречным, впервые признаёт свою вину.       — Поясни, — велит император.       — Правило 406 поведения: не покидать покои ночью вне дежурства.       Лань Чжань сжимает руки в кулаки. Он не должен был выходить после отбоя — никогда. За всю свою жизнь он нарушил это правило лишь однажды… до сегодняшней ночи.       — Правило 467 поведения: не поддаваться импульсам.       Он прекрасно понимает: в тот момент, когда пошёл на запах, ведущий к Вэй Ину, он уже следовал не долгу, а собственному желанию. Сердце взяло верх над разумом — и он это допустил.       — Правило 118 принципов Гусу Лань: гармония превыше всего.       Но сегодня никакой гармонии не было. Ни равновесия между разумом и чувствами. Пальцы сжимаются сильнее, и костяшки, скрытые в складках рукавов, белеют, словно Бичэнь.       — Правило 752 приличий: альфа должен получить разрешение, прежде чем приблизиться к несвязанному омеге.       Он не просто коснулся его. Он позволил себе насладиться этим прикосновением, впитал его аромат, утонул в свете метки души. Это было самое близкое к экстазу чувство, которое он когда-либо испытывал.       — Правило 793 приличий: несвязанный альфа не должен оставаться наедине с омегой, уже обручённым с другим.       Это — последнее. И самое тяжёлое. Он подвёл не только империю. Он подвёл и своего брата. Но куда сильнее его терзает другое: он не может найти в себе ни капли сожаления. Всё, что он чувствует, когда думает о Вэй Ине, — это… странное спокойствие. И, возможно, тревогу за него. За своего суженого. Из-под рукавов уже проступает кровь — ногти впиваются в ладони. Но боль — не в этом.       Она — в сердце, которое теперь бьётся, выговаривая одно имя. Имя омеги, который не должен ему принадлежать.       — Хорошо. Есть ещё что сказать? — голос императора остаётся ровным.       В нём нет ни упрёка, ни гнева, которых Лань Чжань ожидал. Если в нём и есть что-то ещё — то лишь едва уловимая, скрытая мягкость, заметная только двум Нефритам.       — Больше ничего, — отвечает он после короткой паузы, не меняя выражения лица.       Вэй Ин поражён. Но не тем, что за одну ночь нарушил семь правил. А тем, что этот альфа знает их все наизусть — и тем, что намеренно не упомянул самое тяжёлое из нарушений, совершённых омегой. Он смотрит на стоящего на коленях между ним и императором Лань Чжаня — и испытывает странное восхищение его решимостью признать свою вину.       И одновременно — неприязнь. Каждое слово признания отдаётся в его запахе — и Вэй Ин ясно чувствует в нём смятение и гнев. И уверен: этот гнев направлен на него. Но есть и другое. Он не настолько наивен, чтобы не понимать: Лань Чжань наблюдал за ним ещё до того, как они коснулись друг друга. Он видел и игру на дицзы, и использование энергии инь.       И от этой мысли сердце омеги на мгновение замирает. Он… защищает его? Заботится о его репутации? Но следом это чувство сжимается, словно исчезает: ведь, возможно, Лань Чжань просто… ненавидит его. Сам того не замечая, Вэй Ин продолжает смотреть на него. Сандаловый аромат всё ещё мягко касается его, затягивая в поток мыслей, которые он пока не в силах осмыслить. Но есть и ещё один запах. Такой же сильный. Такой же притягательный.       И он прекрасно знает, кому он принадлежит.       — Отец, могу ли я сказать? — тишину нарушает наследный принц Лань Хуань.       Стоя у возвышения рядом с императором, он изящно кланяется и не поднимает головы, пока не получает разрешения.       — Говори.       Лань Хуань выпрямляется и улыбается. Лань Чжань, должно быть, слишком устал за этот день — иначе почему ему кажется, что улыбка брата сегодня совсем иная? Это не та, что он носит изо дня в день, не та, что обращена к придворным, не та, что предназначена лишь для него, когда они остаются наедине. Он никогда прежде не видел у него такой улыбки.       Но Лань Хуань не спешит говорить.       Вместо этого он направляется к стороне зала, где стоит наследный принц Юньмэна, и опускается перед ним на колени, склоняясь до самого пола, пока его лоб не касается камня. В зале раздаётся потрясённый шёпот. Заклинатели Юньмэна во все глаза смотрят на почтенного Цзэу-цзюня, облачённого в бело-голубые одежды Гусу, — его корона уже касается пола, так низко он склонился.       Но ещё сильнее поражены люди Гусу.       Их наследный принц склоняется перед наследным принцем другой империи — равным ему по положению. Лань Цижэнь делает шаг вперёд, но император Гусу останавливает его.       Лишь спустя несколько мгновений Лань Хуань говорит:       — Ваше Императорское Высочество, наследный принц Юньмэна Цзян, этот недостойный принц просит позволения обратиться к своему обручённому.       — Тц, — только и вырывается у Цзян Чэна.       Он — наследный принц Юньмэна, и каждое его движение — лицо империи. Как бы ему ни хотелось сейчас высказать всё, что он думает, он вынужден держаться в рамках дипломатии.       — Я обещаю, что не причиню большего вреда, чем уже было причинено сегодняшними событиями, — спокойно добавляет Лань Хуань, словно заранее чувствуя сопротивление со стороны принца перед ним.       — Я даю разрешение. Только на этот раз, Цзэу-цзюнь. После этого я сам отведу брата в его покои. Вэй Усянь! Подготовь достойное объяснение происходящему, — отзывается Цзян Чэн. Как бы ему ни хотелось отказать, он не находит ни одной причины запретить этому человеку говорить.       — Примите мою благодарность.       Получив разрешение, Лань Хуань поднимается и направляется к омеге, который всё это время стоял молча. Единственное, что сейчас читается на лице Вэй Ина, — растерянность.       — Позвольте снять духовную верёвку, Ваше Высочество, — с той же мягкой улыбкой произносит Лань Хуань, слегка склоняя голову. — Я лишь приблизюсь. Обещаю не прикасаться до нашей брачной ночи, мой обручённый.       Произнося последние слова, он делает шаг ближе — всё с тем же спокойным выражением лица. Вэй Ин ничего не отвечает. Лишь коротко кивает. Его взгляд переходит с неподвижного, всё ещё стоящего на коленях Лань Чжаня на другого альфу — с тем же лицом, но иной аурой, стоящего перед ним. От сандала — к эвкалипту.       Запахи переплетаются, усиливая ощущения, перегружая сознание. Если бы не эта улыбка, он бы решил, что перед ним отражение одного и того же человека. Старший из близнецов берёт свободный конец духовной верёвки, закрывает глаза — и через несколько мгновений она рассыпается, исчезая без следа.       — Благодарю вас, Ваше Высочество, — Вэй Ин кланяется своему обручённому так, как его учили.       — Это мне следует благодарить вас за то, что позволили стоять перед вами, Ваше Высочество, — отвечает Лань Хуань, вновь одаривая его тёплой улыбкой. — Я лично приношу извинения за произошедшее. Уверен, это всего лишь недоразумение. Я знаю, мой брат возьмёт на себя ответственность, но если это успокоит моего будущего омегу, я готов понести наказание вместе с ним.       — В этом нет необходимости, Ваше Высочество. Как вы и сказали, это всего лишь недоразумение, — Вэй Ин старается ответить той же улыбкой.       Но он сам не понимает, почему внутри него всё разрывается между странным ощущением уюта рядом с Лань Хуанем и тяжёлой тоской, вызванной видом Лань Чжаня, стоящего на коленях. Он снова кланяется императору.       — Прошу позволения удалиться на покой, Ваше Императорское Величество.       Цинхэн-цзюнь ничего не говорит — лишь слегка улыбается и кивает.       — Я готов понести наказание, соответствующее моим поступкам. Прошу прощения за свою поспешность.       Цзян Чэн поражён. Он слишком хорошо знает Вэй Ина, чтобы не понимать: тот никогда не признаёт свою вину так легко — даже если его поймали с поличным. Но ещё больше его настораживает другое. С тех пор как Вэй Ин вошёл в зал, он почти не говорил. Это на него совсем не похоже. Он не молчал даже перед госпожой Юй, даже зная, что за это последует наказание.       Что-то явно произошло. И Цзян Чэн намерен узнать — что именно.       — Хорошо. Мы обсудим это завтра. Все устали, а утомлённое тело не даёт ясности уму. Цзэу-цзюнь, проводи своего обручённого и его спутников в покои.       Слова императора завершают собрание. Люди начинают покидать зал — сначала члены императорских семей, затем слуги и стража.       — Сяо Синчэнь, проследи, чтобы твой господин оставался в своих покоях. Я поговорю с ним утром. Если он снова выйдет — ты и Мо Сюаньюй вернётесь домой с переломанными ногами, — резко бросает Цзян Чэн, отдавая распоряжение, и, не задерживаясь, выходит из зала, проходя мимо всё ещё стоящего на коленях Лань Чжаня.       — Брат?       Старший из Нефритов касается плеча младшего, побуждая его подняться. Лань Чжань встаёт — и уходит, не произнеся ни слова.       — К утру с ним всё будет в порядке, — говорит Лань Хуань Вэй Ину.       Хотя сам он не до конца уверен в правдивости этих слов.       — Идём, я провожу тебя во Дворец Лотоса, — мягко предлагает он, указывая путь. Идёт впереди, ни разу не коснувшись ни одежды омеги, ни даже края его рукава. Следом движутся Мо Сюаньюй и Сяо Синчэнь.       — Благодарю вас, Ваше Высочество Цзэу-цзюнь, — говорит Вэй Ин, прощаясь с ним у входа в покои.       — Можешь звать меня Лань Хуань. В конце концов, мы обручены. Я хотел бы узнать тебя лучше, Ваше Высочество, — отвечает принц.       — Вэй Ин. Зови меня Вэй Ин, — откликается он, не задумываясь.       В мыслях у него лишь одно: насколько по-разному эти двое принцев ведут себя с ним.       — Для меня честь, Вэй Ин. Надеюсь увидеть тебя завтра, если Его Высочество принц Цзян позволит. Отдохни, — говорит Лань Хуань.       И с этими словами направляется в свои покои — Ханьши. Дворец наследного принца Гусу обычно оправдывает своё имя: он холоден, словно покрыт инеем. Но сегодня этот холод тает — согретый теплом, которое оставил после себя один омега… и его улыбка.