Отступает страх

И всё опустело и тысяча чашек

На столике нашем стоят без воды

Тарелки с засохшей утренней кашей

Моею вчерашней, где же здесь ты?

На столике нашем стоят без воды

Тарелки с засохшей утренней кашей

Моею вчерашней, где же здесь ты?

И вещи все на полу и в пыли

Их тут забыли, не взяли с собой

Кофейная турка пока не остыла Вокруг тишина, пустота и покой

После смерти Эдварда Джером стал чаще пропадать. Впрочем, как и сам Скэриэл. Батлер ошивался в Доме Спасения и Поддержки, Скэриэл — в стенах академического общежития. Те, ставшие нечастыми, моменты, когда они оба находились дома были из ряда вон напряженными. Джером было страшно. Он боялся Скэра столько же, сколько боялся за него самого. Он, как никто другой понимал, какую разрушительную силу тот несет в себе и какую боль прячет куда-то вглубь за лживые маски. Они были слишком разные: слишком разных взглядов, слишком разных принципов, слишком разных характеров. Скэриэл переступал через все, что попадалось ему на пути, а Джером перекладывал это в сторону, освобождая дорогу для других. Но Джером был рядом с ним с детства — лучше него никто, наверное, даже Эдвард, не знал, через что Лоу проходил и откуда выбирался. Хватался за каждый шанс, за каждую протянутую дьяволом руку, лишь бы выбраться, добраться до верха, выбить себе нормальный сценарий судьбы. У Скэра не было кого-то, кто мог показать как плохо, а как хорошо. Кто мог пояснить ему картину мира. Кто мог бы любить его. Кроме Эдварда и Джерома. Один из них — мертв. А другой боится даже в глаза смотреть. Джером заходит в тишину. Все еще непривычно. С Эдвардом было все… живее. И Скэриэл в том числе. Джером не вспомнит, когда последний раз слышал, как он искренне смеялся. Или хотя бы улыбался. Вместе с Эдвардом что-то в очередной раз умерло в Лоу младшем. Скэриэл сидит на столе на кухне, оперев подбородок на коленку. Эдвард постоянно шманял его, чтобы тот не сидел на не предназначенных для этого плоскостях. А Скэр постоянно делал это, чтобы побесить его. — Привет? — Батлер проходит в комнату, негромко давая знать о своем присутствии. Скэриэл лишь мотает головой в его сторону. Не здоровается. Но через несколько минут сам нарушает тишину. — Помнишь, когда я первый раз приполз еле живой после задания от Мистера Эн? Эдвард тогда еще чуть инфаркт не схлопотал, — Лоу слегка улыбается, но улыбка эта грустная, полная боли настолько, что Джером сам готов разреветься. — Помню, конечно, — он останавливается сбоку, медлит, не подходит ближе: не знает, можно ли Лоу в таком состоянии трогать, — ты еще месяц рисовал пародие на его испуганное лицо на любой пригодной для этого поверхности. Скэриэл тихонечко смеется. — Я тогда очень хотел назвать его своим отцом, — у Джерома спирает дыхание и что-то рушится, оставляя после себя лишь режущие осколки, — я должен был успеть ему это сказать. Эдвард — буквально все для меня. Скэриэл редко откровенничал, если и делал это, то с Эдвардом в критически конфидециальных условиях. «Хотел». Скэриэл редко позволяет себе чего-то хотеть. — Я очень скучаю по нему, Джером. Я очень виноват перед ним. Очень, — Лоу запрокидывает голову, и Джером очень надеется, что это ни для того, чтобы сдержать слезы. Что сделать с плачущим Скэриэлом он точно не знает. — Я тоже, Скэр, — такое же тихое, как и вся исповедь Лоу, — он… он очень сильно любил тебя. Любит. Ни в какой реальности он бы не желал тебе зла, — эти слова однозначно было лишними: Скэриэл жмурится, вертит головой, безмолвно прося Джерома перестать. Где-то в подсознании у Батлера проскальзывает жуткая мысль о том, что это — меньшее наказание, которые Скэр может получить за все содеянное. Джерому тошно от себя же. — Без него очень пусто, да? Я не могу здесь находиться, — Скэр окидывает взглядом пространство, которое раньше гордо называл домом. Да, — хочет ответить Джером, но слова застревают где-то в горле, — еще как. Но молчит. Скэриэл и без слов все поймет. По опущенным в пол глазам. По стиснутом зубам. По сжатым кулакам. По тому, как повел плечом Джером, пытаясь стряхнуть с себя ненужные мысли. Скэриэл вообще все понимает, но старается скрыть это. Просто так — проще. Кому, правда, непонятно. Джером резко втягивает воздух в легкие. — Ты бледный. Хоть что-нибудь ел сегодня? — острое желание сменить тему пересилило его. Сейчас ему не только следить за тем, чтобы самому не рассыпаться на кусочки, но и за тем, чтобы этого не произошло со Скэриэлом. — А? Не помню? — Лоу переводил на него резко ставший осознанным взгляд, — приготовим что-нибудь? — и улыбается так, будто извиняется за все, что когда либо делал. — Конечно. Только, может, ты издалека посмотришь? — Джером давит улыбку, которая через секунду уже становится абсолютно искренней. Возмущенный взгляд Лоу творит чудеса. — С чего бы? Подумаешь, не получилось один раз кулинарный шедевр сготовить. — Ага, эта была яичница, Скэр, — теперь Скэриэл тоже улыбается, легко посмеиваясь. И это — лучшая картина за последнее время, по мнению Джерома. И Скэр тоже больше рад видеть прежнего Джерома. Который еще не знал, какой Лоу на самом деле монстр. Который доверял ему. Тянулся к нему. Он очень постарается скрыть болезненное выражение лица, когда будет проходить мимо лежащих на полке часов Эдварда. Когда будет ненароком смотреть на книги старшего Лоу. Когда в очередной раз заберется в его спальню, чтобы по детски разрыдаться. А Джером… он просто постарается пережить. Потому что он — единственное, что криво-косо, но осталось у Скэриэла. Пускай Скэр — синоним слова опасность. Скэриэл — это боль в одной постели с ним. Это невозможность сбежать без оглядки. И в то же время невозможность быть ближе хотя бы немного. Скэриэл — это всегда рядом, но никогда вместе. В доме действительно слишком тихо, — думает Джером, выходя из комнаты заснувшего Скэриэла.

И всё зазвенело и тысяча чашек

С остатками чая и сахарной плёнкой

Сливается с телом на столике нашем

Сливается с криком истошным ребёнка

И покой пришёл, а за ним тоска

Говорит Москва: "Ты об этом не пой

А то всё пройдёт и боль не сведёт с ума И куда же тогда я тебя поведу?"