Оптимизм

Люди любят весёлых, общество восхваляет оптимистов и слепо верит во фразу, что «всё будет хорошо». Грустным людям здесь не место, людей с душевной болью никогда не поймут. Они заражают всех вокруг печалью и страшными мыслями, они – вирус, который нужно устранить. Если ты – вирус, скрывай это, таи в себе страшные помыслы, молчи о душевной боли, что разъедает грудь изнутри. Если ты – вирус, пора резать на лице улыбку, лишь бы не быть устранённым, лишь бы находиться в «нормальном» обществе, лишь бы быть любимым, лишь бы быть в толпе и веселиться, хоть и притворно, хоть из последних сил. Но со временем усталость валит с ног, резать улыбку всё страшнее и больнее. Это больно, но это надо. Это надо, чтобы не было больно, но это всё равно больно. Оптимизм с каждым прожитым днём иссякает, теряет свои магические свойства, оставляя после себя зияющую дыру, которую почти невозможно заполнить ничем. Эта дыра долгой трещиной остаётся на душе, клеится к ней, подобно клейму. Улыбка горит адским пламенем, тело устаёт плясать, лицо – кривиться, слёзы невольно брызжут из глаз. Многие скажут, мол: «От смеха! От смеха плачет!», однако то не смех, то – боль, то – мучение. Однако извечно сверкающая, подобно солнцу в чистых безоблачных небесах, Марта долго не уставала и искренне (но истинно ли?) хохотала от шуток, сказанных коллегами, коими она себя окружила во время перерыва на работе; лучезарная улыбка прорезала её тонкие бледные губы, щёки с родинками слёз розовели, бордовое каре подскакивало, когда резко вздымались и опускались её грудь и покатые плечи, скрывавшиеся под чёрной рубашкой, но глаза, глаза! Они были пусты и темны, подобно глубокой, бесконечной бездне. Из всех сил она старалась придать им блеска, но тщетно! – блеск счастья не подделать, как бы ты ни пытался. Но никто не замечал тьмы её взгляда. – Марта, поможешь мне потом? Я к тебе подойду. – Конечно, помогу! – улыбалась Марта. – Марта, а можешь мне позже подсказать кое-что? – С радостью! – Слушай, Марта, не хочешь на днях прогуляться по магазинам? – Хорошо, только выберем время! – Эй, Марта, я буду свободна на днях, айда со мной чай пить каким-нибудь вечерком? – Давай, заодно расскажешь, что творится у тебя в жизни! – Марта, как думаешь, мне идёт этот наряд? – Несомненно! Белый цвет тебе к лицу: он освежает твой образ и придаёт твоему силуэту святое сияние. – Марта, мне надо будет поговорить с тобой об одной моей проблеме... – Ой, конечно, поговорим! Я с радостью выслушаю тебя и постараюсь помочь, чем смогу! – Марта, мне в последние дни очень плохо... – Ох, боже... Если хочешь, можешь рассказать мне, что случилось. Я хочу, чтобы тебе было легче. – Марта, всё будет хорошо? – Конечно, будет! Всё всегда будет хорошо! – Ты всегда так говоришь, даже если всё явно не хорошо... – Потому что после нехорошего явно грядёт хорошее! Надо всегда верить в лучшее! И так продолжалось до конца перерыва. Вернувшись в рабочее русло, Марта сердечно пожелала всем удачи, села на своё одиночное место, и стёрлась улыбка с её лица; глаза потемнели пуще прежнего. Бездушно взглянув на извечные бумаги, которые надо было заполнять, она приподняла стул и взялась за работу, которая давалась ей легко и просто, но была ужасно монотонной. «Этим ли ты хотела заниматься по жизни, Марта? Этим ли существом ты хотела быть? Такую жизнь ли ты выбирала? – мысленно вопрошала она саму себя. – Да, хотела. Да, да. Ты не зря училась эти года и учишься до сих пор. Тут коллектив добрый, все счастливы, находясь рядом с тобой, ты помогаешь всем, утешаешь, подбадриваешь, и все слушаются твоих советов (одна их улыбка – тебе награда)5; работа любима и проста, начальство о тебе лучшего мнения, так почему ты заставляешь дыру в груди чернеть и разрастаться?» Ответов она сама себе никогда не давала, лишь горько ухмылялась мыслям и продолжала работу, пока вопросы сильнее заполоняли её тяжёлую голову. Порой во время работы к ней подходили коллеги, – тогда она поворачивалась к ним с искусно натянутой улыбкой, подсказывала что-то или обменивалась короткими шутками и объятиями (обниматься Марта всегда умела и любила, так как чувствовала, что объятия помогают немного залатывать дыру в груди и успокаивать бешеное сердцебиение). Все улыбались ей в ответ, все были рады говорить с ней и слышать её задорный тонкий голосок, постоянно твердящий, что «всё будет хорошо, она всегда готова помочь и поддержать». Не было никого, кто бы не любил Марту. Разве это ли не везение? ... Вечер был спокойным, как пульс покойника. Тишина тяжёлой гирей давила на уши, ветер не шуршал листвой, привычно каркающие и кружащиеся над головой вороны куда-то пропали, что слегка обеспокоило Марту, возвращавшуюся домой с портфелем наперевес. Дорога её шла рядом с железнодорожными путями, что холодно сверкали при блеске полной луны. Было пусто, безлюдно, ибо она задержалась на работе, и время приближалось к полночи. – Хороший сегодня был день, – разрезая тишину, улыбчиво вздохнула девушка. – Смогла утешить Зою, поддержала Алию и подняла настроение Арсению. Завтра после работы Света пригласила меня в гости, послезавтра иду на шопинг с Лизой, а в четверг выходной. Чудесно! Надо бы денёк выделить чисто для себя. Давно я не рисовала... Хм, что бы порисовать? Может, потренироваться в рисовании природы, деревьев или, может, даже леса? Или снова взяться за портреты? А может взять композицию в полный рост? Или сделать какую-нибудь иллюстрацию к какой-нибудь книге? Кстати, надо поскорее дочитать «Сердце» и приступить к остальным книгам... Да и убраться дома тоже надо, а то пылищи много! Пропылесосить, полы вымыть, хоть я этого и не люблю, пыль с полок и шкафов протереть... Окна бы тоже не грех помыть, а то мама придёт и ужаснётся. Ах, да, в четверг же ко мне придёт мама...Эх, не получится отдохнуть от общества! Интересно, как у неё обстоят дела с отцом? Воссоединились или продолжают обижаться друг на друга? Конечно же, никто ей не ответил. На мгновенье Марта остановилась, осмотрелась и продолжила свой одинокий путь. – Осень такая пора интересная пора... Вроде бы красиво, листья падают, дожди орошают улицы, но в то же время серость и слякоть немного давит... Но, несмотря на это, в детстве я любила прыгать по лужам. Правда, мама ругалась, что я брючины мараю в грязи, боялась, что я простыну и ласково звала поросёночком... Да и сейчас я бы попрыгала по лужам, но люди меня не так поймут. С этими словами она огляделась, всё же не сдержавшись, прыгнула в первую попавшуюся лужу и тихо посмеялась, когда капли с плеском брызнули в разные стороны, а после пропела:

Осень, осень, осень, любимая пора!

Миг, когда на улицах резвится детвора!

Все с зонтами ходят, в сапогах предлинных

И под пальто скрывают кислые мины.

Листья словно в вальсе кружат и шуршат,

Лужицы под солнцем сияют и блестят!

Может быть сразит тоска, может я сильнее,

Главное придумать, как дни сделать посмешнее!

Улыбаться и смеяться, даже если грустно,

Пусть тебя не заразит это страшное чувство!

Отпусти его и живи счастливо,

Даже если плохо и на душе паршиво...

– После осени идёт зима... Обожаю зиму! Так вышло, что я морозный человек и мне жарко на холоде, потому я всегда хожу в пальто внакидку. Конечно, меня все ругают за это и говорят, что я заболею, простыну, но у меня организм крепок, как камень! Нет, даже лучше камня! Я вообще редко болею, на самом деле; температура моего тела никогда не поднималась выше тридцати семи. Повезло! Прокрутившись вокруг оси, Марта вновь запела:

Ах, зима, зима, ты до чего красива!

Снегопады и снежинки – все вы мне любимы!

И метель свистит и валит, а душа поёт:

«Скоро-скоро-скоро будет Новый год!»

Ёлочку нарядим, будем жить как в сказке!

Где все нам улыбаются, где сияют глазки

Не только у детей, но и у взрослых тоже!

Смех их и улыбки для меня всего дороже...

– Но с кем я разговариваю? Меня всё равно никто не слышит. Это так... странно... Хотя кого я обманываю? Даже в обществе меня мало кто слышит; обычно, я исполняю роль слушателя и клоуна, который всех смешит, дурачится, лишь бы его окружали улыбки и смех! Но я правда люблю людской смех – это услада для моих ушей, божественная симфония! А улыбки светятся, подобно звёздам в ночном небосводе... – она остановилась, подняла ладонь к небу и сквозь пальцы посмотрела на луну. – Красота!.. Она продолжила свой путь. Рельсы на мгновенье сверкнули, подобно молнии, привлекая внимание девушки. – Весна... – она слегка побледнела; мурашки инеем покрыли белую кожу. – После зимы всегда грядёт проклятая весна... Я не люблю весну, ибо в эту пору со мной всегда случаются несчастья. Уже седьмую весну подряд... Разве это совпадение? Нет-нет, я не особо верую в мистику и прочее, но эти совпадения меня по-настоящему пугают и настораживают... А ещё весна отдаётся таким странным запахом, от которого и приятно, и больно одновременно, от которого хочется смеяться или рвать на себе волосы, захлёбываясь в горестных слезах. Не могу описать этот запах, но он всегда приходит весной: он душистый, он приятный, но мне от него так больно... Много кто предавал меня именно весной, много кто начинал меня презирать и даже ненавидеть именно весной, и, не спорю, в том всегда была моя вина, ибо я слишком раскрывалась человеку, пугала его своей мрачностью и отталкивала от себя пессимизмом. На самом деле никакой я не оптимист, хотя всегда кажусь им. Так странно... Лично я всегда могу выслушать человека, не оттолкнувшись от него; наоборот, я прижимаюсь к нему всею своею душой и утешаю, подбадриваю. Разве можно ненавидеть человека за его мрачность? Нет, нельзя! И друзья... А есть ли у меня вообще друзья?.. Остановившись, Марта в ужасе осознания широко распахнула глаза, на чьих ресницах повисли крохотные жемчужины слёз, посмотрела на блестящие рельсы, а после истерично захохотала; грудь её болезненно вздымалась и опускалась, плечи дрожали. – Всё хорошо, всё всегда было и будет хорошо! – вскричала она и вприпрыжку продолжила путь, напевая:

Сколько боли и страданий принесёт весна?

Будет ли так больно, как было тогда?

Много лет прошло, а душа всё помнит:

Как мы вместе хохотали, пока ждали полдник,

Как гуляли и играли, как рыдали, тосковали,

Как в дома друг к другу втихаря мы прибегали,

И клялись на пальцах в верности и дружбе,

И прощали все обиды, как вдруг стало хуже:

Поменялась жизнь моя, а твоя осталась,

Только часто на меня просто так ругалась...

Столько лет прошло, память не угасла,

Множество ушло друзей, душа в тоске увязла,

И улыбка стала ложью, сердце очерствело,

Теперь не знаю я, моё ли это тело...

Горло резко сдавили незримые цепкие пальцы, мешая дышать, нос заложило, глаза больно щипало, будто в них бросили соль, и Марта резко остановилась; нижняя губа её подрагивала, словно она хотела что-то сказать, но кому и что? Мысли путались, превращаясь в ураган обрывком слов и предложений, а где-то вдали слышался стук железа. – Люди приходя и уходят... Люди приходя и уходят... – судорожно зашептала она, царапая свою шею, дабы избавиться от незримых ладоней, и криво улыбнулась. – Ничто не вечно... тогда смысл жить, если нет в мире вечности? Ни жизнь, ни друзья, ни семья, ни любовь, ни счастье, ни печали, ни молодость, ни старость – ничто не вечно, всё может кончиться внезапно, как и начаться внезапно!.. Нет на свете ни добра, ни справедливости, ни бумеранга! Нет ничего и в то же время всё есть! Нет, я не хочу стареть, не хочу ощущать смерти, не хочу видеть чужие страдания и слёзы, не хочу видеть чужие смерти! Я не хочу, не хочу, не хочу!.. Она закрыла рот ладонями и издала немой крик. Слёзы одна за другой стекали по бледным щекам из зажмуренных глаз. Посмотрев на пустые железнодорожные пути, Марта упала на колени, затем обречённо села на землю, не сводя испытующего взора со сверкающей, слабо трясущейся рельсы. – Господи, Господи... коли ты меня слышишь, ответь на вопрос: зачем всё не вечно? Зачем я столько ждала от мира? Зачем боялась ошибиться, обидеть окружающих, когда они сами обижали меня, огорчали? Зачем я всё терплю это? Зачем боялась не справиться, боялась проиграть, хотя в жизни проиграть нельзя? Зачем безответно пыталась быть доброй? Зачем искала верный путь, коли его не существует? Зачем, Господь, зачем?! Прижавшись ухом к уже сильно дрожащему рельсу, Марта с кривой улыбкой глухо зарыдала. – Мама... мамочка!.. Она ужасалась тому, что делала, но в то же время не могла контролировать своё тело, словно она обмякла, словно уже не принадлежала самой себе. – Господи, мама, прости, прости меня, Господи!.. – всё шептала она, пока шёпот этот не заглушил протяжный гудок, а сумрак не прорезал резкий желтоватый свет фары. – Мама, я хочу домой!.. – закричала она и навеки замолкла.