Изумрудные нити Вселенной

Серый камень врыт спиной своей горбатой в изумрудно-зелёное, чтобы каждый поверил в то, что существует что-то нерушимое, вечное. Сильное — как фундамент. Спокойное — как северный вечер. Вечеру этому до заката ещё не близко, но бледнеют уже и без того скромные лучи солнца. Будто дымкой подёрнутые, пропущенные сквозь мутное бутылочное стекло. А внутри — внутри, за стеклом, море синее-синее. Густое, глубокое. Это море синевой своей отражается в глазах. Кажется — смешай цвета этих глаз, серых и голубых, и точно, точно такое море и получится. Бесконечное — красотой своей, в которой тонуть бы и тонуть. И ни сирен не надо, ни зова. Молча — только взгляни, пойду. И он смотрит. Смотрит в серые глаза, которые любуются Новым Асгардом с каким-то детским трепетом. С щекоткой в груди. Так птенчик смотрит на небо, ещё не зная, что в небе этом ему — летать. Мчаться сквозь воздух, словно собирая крыльями облака, как хлопок с плантаций. Потому что это тоже тяжело. Потому что попробуй — прыгни. Попробуй — расправь. Попробуй — лети. Кажется, такое же — попробуй, прыгни, расправь, лети — и случается, когда голубые глаза, не просто внимательные — пронзительные, читающие, чистые — так смотрят в эти глубокие и светлые серые. А те в ответ смотрят. И тогда — попробовать, прыгнуть, расправить, лететь — уже и не страшно словно. А он всё равно вперёд подаётся медленно. Руку кладёт на сырой холодный камень, а рядом бионика лежит, которой камень этот — что глина. Пальцы касаются металла как бы невзначай. А губы губ касаются. И глаза теперь закрыты, и чувствуется запах северного моря, и ветер вечерний, тёмный, угрюмый, так и норовит за длинные волосы схватить. А Баки такой нежный, оказывается. Когда не хмурится, когда не прожигает взглядом своим насквозь-убийственно-бескомпромиссным (если честно, очаровательным совершенно). Кажется, взгляд этот — первое, чем Локи очаровался. Подумал — человеческое создание, зачем тебе этот нож, если ты зарежешь серебром глаз? А он, оказывается, нежный такой. Когда целуется. Когда бионика касается пальцев в ответ мягко, осторожно. Когда он дышит какими-то урывками, будто забывая, что, вообще-то, без этого умрёт. Вообще-то, сейчас кажется, что умрёт без этого поцелуя. Он живую ладонь кладёт Локи на щеку — ещё бережнее, ещё нежнее, чем металлические пальцы переплетаются с пальцами Локи, ползая, как черепашки, по камню. Локи знает, что у него ладони холодные — но всё равно гладит, гладит шею Баки. Потому что знает, что холод ему не страшен. Потому что знает, что ему даже водка со льдом — та же вода. А поцелуй словно пьянит. Словно мягче делает очертания окружающего мира, прогоняет вообще всё — напрочь. Начисто. Чётко, ровно очерчивая мир этот по границе губ, пальцев и кончиков ресниц. У Баки щетина колючая — колючая, как он сам. Как улыбка его, которой он молча умеет послать нахрен. Как хмурые складки на лбу, и челюсти, стиснутые так крепко, словно он зубную пасту с клеем перепутал. И то, что колючая сейчас только щетина, удивительно даже. Потому что губы — мягкие-мягкие, трепетно-ласковые и словно за его, Локи, губами послушно следующие. Или просто в движении каждом столько правильности, столько подходящего точно, как пазл, друг другу, что кажется — один послушно следует за вторым, второй — за первым. Парадоксальная окружность абсолютной правильности — момента, действия, словно пронизанные изумрудным нити Вселенной прямо сейчас сошлись все на берегу Нового Асгарда. Для них двоих сошлись. — Баки... — и шёпот почти тонет в дыхании ветра. Вместо ответа на ещё не сказанное Баки прижимается лбом к его лбу. Глаза открыв, Локи снова тонет в расплавленном серебре тех, что смотрят на него — чутко и нежно. А ещё — пугливо чуть. Как птенчик, который, пролетев круг-другой, вернулся в гнездо и отчего-то не знает теперь, полетит ли вновь. Но ведь — прыгни, расправь, лети. Локи подвигается чуть ближе, и колени касаются колен. Рука по-прежнему лежит на шее, ладонь Баки — на его щеке. Локи шепчет: — Баки, ты... — Ты вообще затыкаешься дольше, чем на минуту? Голос его такой ехидно-ласковый, словно нежной холодной кожей коснулась змейка. По шее проползла, обнимая. — Я не засекал. — Зато я засекал. Периодически. Камень, оказывается, давно уже неудобно врезался в бедро, а волосы сверху опрыскивает моросью. И Локи садится прямо, к Баки развернувшись боком. Проводит ладонями по волосам. Смотрит на Баки, повернув голову, а тот взгляда и не отводил. — Если, по какой-то сложившейся в твоей голове схеме, за этим должен последовать разговор... — Не строй из себя равнодушного подонка, у тебя не получается. Баки сглатывает. Говорит: — Я не равнодушен. В том-то и проблема. — Почему — проблема? — Потому что мне страшно, Локи. Когда из развязанного мешка резко вываливается всё содержимое, и от ощущения лёгкости он оседает на землю — мешок чувствует то же самое, что чувствует сейчас Локи. Только — держится — на землю не оседает. Зато меняется в лице. Улыбается. — Мне тоже. Баки поворачивается и забирается на камень с ногами. Подвигается так, чтобы правая нога, согнутая в колене, почти касалась спины Локи. Берёт его руку в свою живую и подносит к губам. — Я люблю тебя, — говорит, снова в глаза глядя, выделяя каждое слово, как вспышка молнии выделяет очертания деревьев в полной темноте. Тоже поставив на камень ноги, Локи садится, чтобы ну хоть так лицом к лицу, — и касается губами лба Баки. Тот снова целует тыльную сторону его кисти. — Баки, — Локи чуть отстраняется, чтобы взглянуть в глаза, — я тоже тебя люблю. Серый камень, на котором они сидят, врыт спиной своей горбатой в изумрудно-зелёное, чтобы каждый поверил в то, что существует что-то нерушимое, вечное. Сильное — как фундамент. Спокойное — как северный вечер. Честное, чистое и соединившее их двоих изумрудными нитями Вселенной, которые сошлись прямо сейчас на берегу Нового Асгарда. Как любовь.