Тайная операция

В мире, где власть измерялась не только физической силой, но и тонкой химией инстинктов, иерархия была не просто системой — она была дыханием общества. Альфы — лидеры по природе, омеги — хранители равновесия, беты — мост между крайностями. В этом мире Кацуки Бакуго был альфой до мозга костей: воплощение напора, гнева и несгибаемой решимости. Он шел вперёд, словно шторм, не зная сомнений, не признавая слабости. Его энергия давила, его взгляд мог обжечь, а голос — заставить замолчать целую комнату. Изуку Мидория был омегой — и не в смысле слабого, зависимого существа. Он был парадоксом в оболочке, которую мир слишком спешил считать уязвимой. Он стремился выше, сильнее, становился тем, кем другие не ожидали его видеть.  Это и сводило Бакуго с ума. Сейчас он сидел в углу общей комнаты, будто загнанный в ловушку собственными мыслями. Кулаки его были сжаты так крепко, что ногти впивались в ладони, но он не обращал внимания на боль. В груди жгло, сердце билось слишком быстро — не от гнева, а от чего-то гораздо страшнее. Он не знал, как назвать это чувство. Он и не хотел его называть. Глупо, что всё началось с пары неосторожных слов. Кто-то из ребят — может быть, Минета, а может, даже Киришима с Денки в шутку — подметил, как Бакуго смотрит на Мидорию. Слишком долго. Слишком часто. Слишком… тихо. Все это заметили. Как взгляд Бакуго цепляется за его фигуру в толпе. Как слух улавливает каждое слово, которое произносит Изуку. Как грудь наполняется тревогой, если тот слишком близко к другим альфам. Это раздражало его — потому что он не понимал. Потому что чувствовал. А чувства для альфы были слабостью. Бакуго ненавидел это. Но больше всего он ненавидел то, что Изуку… не отворачивался. Не боялся. Не спорил. Он просто смотрел на него с тем же бесконечным терпением, что всегда сводило Бакуго с ума. Словно прощал его раньше, чем он сам понимал, что виноват. И от этого становилось невыносимо. ~^~ В классе 1-А Кацуки Бакуго давно приобрёл репутацию взрывоопасного доминантного альфы. Его гнев был яростным, непредсказуемым — как буря, не разбирающая, кого сносит с пути. Учителя вздыхали, когда он входил в кабинет, а ученики предпочитали держаться от него на безопасной дистанции. Резкий, грубый, вспыльчивый — Бакуго никому не позволял усомниться в своей силе. Его агрессия была не просто чертой характера, а бронёй, которую он с детства закалял, чтобы выжить и доминировать. Но с Изуку Мидорией всё было иначе. У них не было дружбы — тёплой, искренней, как у многих других. Их история — это узел из детских обид, несказанных слов и боли, которую легче было прятать за колкостью, чем признать вслух. Бакуго не кричал на него так, как на остальных. Не хватал за рубашку, не провоцировал драки. Он… избегал его. Не из страха — нет. Бакуго не знал, что такое бояться. Но рядом с Мидорией он будто терял опору. Терял контроль. Как будто одно неловкое движение — и всё, что он так долго строил внутри себя, рушилось. Он держал дистанцию — напряжённую, натянутую, как струна. Будто Изуку был огнём, к которому страшно тянуться, но ещё страшнее — отступить. И всё же каждый, кто смотрел на Мидорию не так — слишком долго, слишком оценивающе, слишком смело — получал в ответ тяжёлый, колючий взгляд Бакуго. В этом было нечто первобытное, необъяснимое. Никто не рисковал говорить об этом вслух, но все замечали. Особенно те, кто знал Кацуки ближе других. Сначала одноклассники из 1-А переглядывались, строили догадки. Между ними что-то есть? Они встречаются? Но ни поцелуев, ни признаний, ни тайных взглядов — ничего. Только напряжение. Только странное, плотное молчание между ними, в котором пульсировала целая история. Когда же стало известно, что они знакомы с детства — это произвело эффект взрыва. Альфа и омега, с самого детства рядом. Разве это не начало идеальной, романтичной истории? — Что с тобой, Бакуго? — спросил Киришима как бы невзначай, но голос его прозвучал серьёзно. — Ты что, боишься Деку? Вопрос повис в воздухе. Тишина после него была почти осязаемой. Денки замер, полуулыбка на лице застыла. Даже невнимательные к тонкостям одноклассники навострили уши. Бакуго рванул плечами, пытаясь вернуть себе привычный вид. Он фыркнул, но голос его был хриплым, лишённым обычной ярости: — Не лезь не в своё дело, тупица… Но в тот момент его взгляд случайно встретился с глазами Изуку, и он замолчал. Глаза Мидории были теми же, что и всегда: мягкими, тёплыми, полными странного, непрошеного понимания. В них не было страха, не было осуждения, не было даже любопытства. Только та самая тихая доброта, от которой у Бакуго будто подкашивались ноги. Изуку… улыбнулся Он не знал, что делать с этой улыбкой. С этим взглядом. С этой человечностью, которую не мог заслужить. — Я вот чего не понимаю, — тихо сказал Денки, стараясь разрядить обстановку. — Ты ко всем придираешься, Бакуго, даже к бете Сенто. Но Мидория — как будто под защитой. Это… странно. — Может, думаешь, если его тронешь, рухнешь сам? — не удержался Киришима. Сказано было почти в шутку, но глаза у него были серьёзные. Кацуки стиснул зубы. Его кулаки медленно сжались, а в груди вспыхнуло знакомое жжение. Не от гнева — от растерянности, замешательства и… вины. Вины, от которой невозможно было увернуться, как бы он ни пытался. Он знал, что это видно. Что они чувствуют — его напряжение, его странное молчание, его робость рядом с тем, кого он прежде сломал. Он снова взглянул на Мидорию — и снова увидел ту же самую доброту. Именно это было самым страшным. Он мог бы справиться с презрением. С ненавистью. Даже с криком. Но не с молчаливым прощением. Не с этим внутренним светом, которым Изуку будто вытягивал наружу всё то, что Бакуго пытался прятать всю свою жизнь. Это была не слабость. Это было нечто, чего он сам не мог понять — и именно потому это сводило его с ума. Он отвернулся. Ему нужно было восстановить дыхание. Нужно было не смотреть. Не думать. ~^~ Мидория почувствовал, как в воздухе между ними сгущается напряжение. Оно было почти физическим, как перед грозой — когда ещё не пролился ни один дождь, но небо уже тяжело висит над головой. Он знал этот взгляд Бакуго, знал эту внезапную тишину после громких слов. Что-то в Кацуки менялось — медленно, мучительно, — и хотя Изуку не мог точно понять, что именно, он ощущал это всем своим существом. Он тихо сидел, не вмешиваясь в разговор, делая вид, что читает, слушает музыку или просто задумался. Он давно научился отворачиваться в нужный момент, не ловить взглядов, не задавать вопросов. Он научился прятать эмоции под маской бесконечного понимания — той самой, которая казалась людям «наивной добротой», хотя на самом деле была щитом. Потому что если он не будет защищаться — всё вернётся. Все взгляды, насмешки, боль, которую он прятал под улыбками. Изуку не ждал, что Бакуго когда-либо скажет ему то, что на самом деле чувствует. Это было бы слишком… нереально. Они прошли через слишком многое, чтобы просто так сесть и поговорить. Слова были бы беспомощны. Слишком поздно? Возможно. Но он всё равно надеялся. Где-то глубоко внутри. Не потому, что хотел вернуть дружбу. А потому что не хотел всю жизнь притворяться, будто та рана давно зажила. Прошлое. Средняя школа. Те моменты, когда Бакуго смотрел на него с презрением, будто Изуку — ошибка. Эти воспоминания давно перестали резать по-живому, но не исчезли. Они стали частью его внутреннего пейзажа — как шрамы на его теле, которые больше не болят, но всё равно ощущаются, стоит только провести пальцем по коже. Он не винил Бакуго. Никогда не винил по-настоящему. Это было странно даже для него самого — он мог злиться, плакать, сомневаться, но в глубине души… он всегда пытался понять. Всегда искал оправдание. И всё же, даже несмотря на прощение, внутри него было нечто большее.  Это не была дружба. Это было переплетение боли, воспоминаний, непризнанных чувств и какой-то странной, тоскливой привязанности, которую он не мог вытравить из себя, как бы ни пытался. Он не знал, можно ли это назвать слабостью. Или, наоборот, силой — способностью прощать. Он лишь знал, что когда Бакуго смотрит на него сейчас, в его взгляде появляется что-то новое. Что-то, что Изуку не может разобрать, но отчаянно хочет понять. И, может быть… когда-нибудь — не сейчас, не завтра — они смогут это обсудить.  Пока же он просто улыбнулся. Тихо. Как всегда. ~^~ Вечер медленно опускался на кампус, раскрашивая окна мягким золотым светом, пока небо за стеклом темнело, усыпанное звёздами. Комната отдыха класса 1-А была наполнена приглушённым смехом, шелестом пледов и ароматом свежего воздуха, который принесла ночь. Ребята собрались вместе — уставшие после дня изнурительных тренировок, но не желающие просто разойтись по комнатам. Вместо этого они решили немного повеселиться, и кто-то предложил сыграть в «Правду или действие». Всё началось легко — невинные вопросы, глупые задания, крики и смех. Обычно в такие вечера Бакуго сидел в стороне или раздражённо отмахивался, но сегодня что-то изменилось. Он сидел с ними, пусть и с угрюмым лицом, скрестив руки на груди, будто ждал, когда это закончится. Но он был здесь. И это уже казалось странным. И вот, как всегда, Мина оживлённо хлопнула в ладони и, лукаво усмехнувшись, перевела взгляд на Бакуго. — Ну а теперь, — протянула она с улыбкой, полной озорства, — самый главный вопрос вечера. Почему, черт возьми, Бакуго такой нежный с Деку? На мгновение повисла тишина. Почти физическая. Как будто кто-то выключил звук во всей комнате. Даже огоньки гирлянд на стенах замерцали как-то по-другому. Все взгляды — весёлые, удивлённые, жадные до правды — обернулись к Бакуго. Даже Мидория, сидящий чуть поодаль, поднял голову, не скрывая удивления. Никто до этого не осмеливался озвучить вслух то, что витало в воздухе с начала года. Но Мина, как всегда, не боялась сказать то, что все думали. У Бакуго будто что-то внутри оборвалось. Его тело напряглось, взгляд стал острым, но не яростным — скорее, растерянным. В обычной ситуации он бы рявкнул, ударил кулаком по столу, начал кричать. Но сейчас он сидел неподвижно, и эта тишина была громче любой его вспышки. — Мина… — произнёс он, хрипловато и с нажимом, — ты серьёзно? Голос был грубым, но дрогнувшим. Он пытался вернуть себе контроль — привычную маску агрессии, отталкивающую всех. Но в этот момент она начала давать трещины. Мина, не чувствуя ни капли страха — лишь озорство и искренний интерес — усмехнулась и небрежно пожала плечами: — А почему бы и нет? Мы же все это видим, Бакуго. Ты можешь рычать на кого угодно, поднимать класс на уши из-за любой мелочи… но стоит появиться Деку — и ты будто замираешь. Не кричишь, не взрываешься. Даже не прикасаешься к нему. Словно боишься обжечься. Она сделала паузу, давая весомость своим словам, и чуть склонила голову, изучающе глядя на Бакуго. — Не похоже на тебя. Совсем не похоже. — Это правда, — подхватил Денки с дьявольской ухмылкой, лениво облокотившись на парту. — Сначала я подумал, может, ты его просто жалеешь. Ну, омега, и всё такое. Но, чёрт… мы ведь знаем, какой ты. Жалеешь? Ты? Да ты скорее взорвёшь человека, чем пожалеешь. А тут — молчишь. Осторожничаешь. Даже в голосе тон меняется, когда к нему обращаешься. Слишком странно, чтобы не замечать. — Будто боишься только непонятно его или себя, — хмыкнула Мина, прищурившись. — Или того, что можешь сказать или сделать рядом с ним. В комнате повисла напряжённая тишина. Слова звенели в воздухе, как туго натянутая струна. Бакуго не ответил сразу — только челюсть чуть напряглась, а пальцы на мгновение сжались в кулак. Взгляд его потемнел, стал колючим. Но — как и всегда, когда речь шла о Мидории — он не взорвался. Бакуго чувствовал, как его руки медленно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Гнев внутри бурлил, но он не мог вырваться наружу — потому что в этот раз злость была не на них. Она была на себя. Он бросил взгляд на Мидорию — и в этот момент всё словно остановилось. Изуку смотрел на него спокойно, без страха, без осуждения. Его глаза были мягкими, почти тёплыми. Как всегда. Как тогда. И в этом взгляде не было требований, лишь ожидание. Не ответа — но, возможно, честности. И это убивало Бакуго сильнее любого вопроса. Он опустил голову, стараясь скрыть выражение лица, но в комнате уже всё изменилось. Стены начали сжиматься. Вечер перестал быть лёгким. Все почувствовали это — нечто большее, чем просто игра. Трещина в броне, которую он носил с первого дня. И никто не знал, что случится, если она сломается окончательно. — Я не… — начал Бакуго, но его голос оборвался, словно он внезапно понял, что дальше не может говорить. Слова застряли где-то глубоко в горле, и ни одно не смогло пробиться сквозь гордость, боль и сомнение. Его плечи были напряжены, словно под грузом, который никто, кроме него, не видел. Он метнул взгляд по комнате, но ни на одном лице не задержался — особенно на том, взгляда которого он избегал больше всего. Он не смог посмотреть на Мидорию. А ведь именно он — тот, кто всё это время оставался рядом, кто никогда не отвечал злом на его злость, кто принимал его вспышки, не отступал, не презирал… и это было самым страшным. Потому что именно перед ним было сложнее всего быть честным. Изуку почувствовал, как его дыхание стало чуть прерывистым. Он едва заметно прижал ладони к коленям, будто пытаясь удержать себя от движения вперёд. В груди теснилось что-то тяжёлое — смесь боли, сострадания и понимания. Он знал, чувствовал всем нутром, что внутри Бакуго происходит нечто большее, чем просто раздражение или неловкость. И эта борьба была почти физически ощутима. — Прекрати, Бакуго, — тихо сказал он. Его голос разрезал напряжение, словно нож. Он звучал не как упрёк и не как просьба. Это был голос человека, который знает слишком много, чтобы давить, и любит слишком глубоко, чтобы осуждать. Там не было сочувствия с высока — только мягкая, выстраданная забота. Бакуго вздрогнул. — Ты не обязан это говорить, если не готов, — продолжил Изуку, сдержанно, но уверенно. И всё же — атмосфера не позволяла отступить. Все в комнате — Мина, Киришима, Денки, даже Токоями, сидящий в тени у стены, — замерли. Они не смеялись, не подначивали. Слова Бакуго, его молчание, сдерживаемые эмоции — всё это сделало ситуацию слишком хрупкой, почти сакральной. Никто больше не ждал ответа ради любопытства. Теперь все просто ждали — потому что чувствовали, что Бакуго стоит на краю. Бакуго долго молчал. Секунда, две, пять. Его взгляд впился в точку на стене, будто там был выход из этой неловкой ловушки. Лицо каменное. Никакой привычной ярости. Только медленно нарастающее напряжение, как перед настоящим взрывом. — Вы, сука, ничего не понимаете, — тихо сказал он. Не крикнул. Именно сказал. Голос глухой, хриплый, как будто что-то застряло в горле. Бакуго поднял глаза, и в них было то, что почти никто не видел раньше — не ярость, не презрение, а усталость. — Я не хочу снова сделать что-то неправильное Тишина после этих слов была оглушающей. Его голос дрожал, но не от гнева. Он звучал так, будто ему пришлось вытащить эти слова из самого сердца, вырвать из себя то, что он прятал слишком долго. И хотя они были короткими, они несли в себе целую бурю — раскаяние, страх, неуверенность, которую он прятал за грубостью и громкостью все эти годы. Мидория, услышав это, закрыл глаза на секунду.  И вдруг Бакуго выглядел не как альфа, не как лидер, не как герой, за которого его считали. А просто как человек. Сломленный, уставший, пытающийся исправиться, не зная как. А Изуку — просто хотел сказать ему, что это нормально. Тишина в комнате стала почти ощутимой, как если бы все вокруг замерли, ожидая, что произойдет дальше. В этот момент никто не произнес ни слова, и весь шум, который обычно заполнял комнату, исчез. Все смотрели на Бакуго, который сидел, сжавшись, как будто пытался скрыться от этого взгляда, пытаясь найти ответы на свои внутренние вопросы. Мидория не мог просто смотреть на него, но и не мог сделать ни шага навстречу. Когда-то, в прошлом, он бы подошёл и осторожно положил руку на плечо Бакуго. Его прикосновение тогда несло тепло — не как жест вежливости, а как нечто более искреннее. Оно означало: «Я рядом. Ты не один. Я не откажусь от тебя, даже если ты будешь отталкивать». Но не сейчас. Слишком многое изменилось. Настоящий Изуку больше не протягивал руку — не потому что не хотел, а потому что устал быть тем, кто всегда делает первый шаг. Сейчас он просто был рядом.  И в этой тишине что-то медленно начинало меняться. Он не отворачивался. Он позволял Бакуго чувствовать его присутствие. Просто быть. И даже если Кацуки не был готов принять это, даже если он не знал, как ответить — это не имело значения. Изуку всё равно был рядом.  Он заметил, как чуть-чуть, почти незаметно, напряжённые плечи Бакуго начали расслабляться. Будто тот, сам того не осознавая, наконец позволил себе сделать вдох. Не как герой, не как альфа, не как тот, кто должен быть сильным — а просто как человек, уставший быть в одиночестве. Тишина оставалась, но теперь в ней не было тяжести. В ней была лёгкость. Пространство, в котором можно было молчать и всё равно быть услышанным. Пространство, в котором можно было не защищаться. Некоторые из ребят в комнате, затаив дыхание, наблюдали. Мина прикусила губу, будто не зная — улыбнуться или извиниться. Киришима молча скрестил руки на груди, его лицо стало серьёзным. Денки отвёл взгляд, как будто ощутил, что стал свидетелем чего-то слишком личного. Все они поняли: между этими двумя было нечто такое, что нельзя объяснить ни словом «дружба», ни словом «вражда». Их связывало больше, чем просто совместные тренировки или школьное прошлое.  Бакуго поднял голову. Его взгляд наконец встретился с глазами Мидории. И в нём не было ни ярости, ни стыда, ни гнева. Мидория не улыбнулся, но в его взгляде появилась привычная  мягкость.  Бакуго тихо выдохнул. Его лицо осталось всё таким же суровым — привычная маска, привычная броня. Но в его глазах мелькнуло то, что раньше он прятал с ожесточённым упорством: сожаление. Усталое, но честное желание быть услышанным. ~^~ Поздним вечером, когда коридоры общежития утонули в тишине, в комнате Мины едва слышно потрескивал настольный светильник. На двери висела табличка «Химия. Опасно!», и только посвящённые знали: это не про учёбу. Киришима, Денки и Яойорозу сидели на полу, окружённые подушками и пледами, как в детективном клубе. Мина, сияя от возбуждения, хлопнула в ладоши: — Всё. Я больше так не могу. Кто-нибудь ещё заметил, что между Бакуго и Деку творится какая-то… эмоциональная катастрофа? Киришима почесал затылок: — Я это замечаю каждый день. Бакуго будто сам себя ест изнутри, когда Мидория рядом. Но он же… ну, он никогда ничего не скажет. — Вот именно! — воскликнула Мина и, встав на колени, развернула к ним лист бумаги, где были нарисованы стрелочки, имена и много вопросительных знаков. — Мы должны узнать правду! Организовать расследование. Легко, аккуратно, без вреда. Просто… выяснить, что было. — Это звучит как шпионаж, — сказала Яойорозу, нахмурившись, — но, честно говоря, я тоже давно хочу понять, почему Бакуго так язвит, когда речь заходит о Мидории. Это не просто раздражение, это… личное. Денки уже вовсю чертил в блокноте: — Операция «БакуДеку». Первая цель — информация. Вторая цель — психоанализ.  Третья — упрямо спихнуть их в объятия друг друга. Логистика на мне! Дверь скрипнула. На пороге стоял Тодороки, хмурый и тихий, как обычно. Он переглянулся с каждым, а потом спокойно вошёл и закрыл за собой дверь. — Я слышал, о чём вы говорите, — сказал он, присаживаясь к ним. — Это не правильно. Лезть в чужое прошлое — это… неэтично. Мина прикусила губу: — Но, Тодороки… Он поднял руку: — Однако. — Он медленно выдохнул. — Я тоже вижу, что с Мидорией что-то не так. Он улыбается, но иногда — будто извиняется за то, что живёт. Я не знаю, что сделал ему Бакуго, но… если есть шанс понять это и как-то помочь — я не откажусь. Ради него. Наступила тишина. Даже Денки перестал писать. Мина смотрела на Тодороки с новым уважением. — Значит, это официально, — прошептала она. — Мы собираем команду. Итак: «Операция БакуДеку» начинается. ~^~ На следующий день операция начала действовать. Внешне всё было как обычно: занятия, тренировки, обед в столовой. Но внутри “группы поддержки” царило напряжённое волнение. Шаг первый — наблюдение. Мина, вооружившись солнечными очками и блокнотом, устроилась за дальним столиком в столовой. Киришима делал вид, что читает, но всё время поглядывал на Бакуго и Деку, сидящих по разные стороны зала. — Они не разговаривают, — прошептал он. — Но Бакуго постоянно на него косится. Типа как волк, который не знает — съесть зайца или сбежать. — Ты думаешь, он ревнует? — пискнула Мина, делая пометку. — Я думаю, он вообще не знает, что чувствует, — пробормотал Денки, сидящий рядом. — На прошлой неделе он чуть не сжёг мой тост, когда услышал, как я сказал Деку, что у него милая улыбка. — Так вот кто был! — воскликнула Мина. — Я тогда думала, что стол взорвался сам. Шаг второй — подойти со стороны. Поздним вечером, когда в общем зале стало тише, студенты разошлись по комнатам или лениво листали учебники, Яойорозу с книгой в руках заметила, как Мидория сидит один у окна. Он был почти недвижим — только пальцы, сжавшие карандаш, порой делали резкие, небрежные движения, будто он что-то обводил, а потом зачеркивал. На столе лежала раскрытая тетрадь, но его взгляд давно не был сосредоточен на тексте. Момо колебалась. Она не хотела вторгаться, особенно когда он выглядел таким уязвимым — ни тревожным, ни испуганным, а просто… одиноким. Но после их разговора с Миной и остальными, после той странной тени в глазах Мидории, она чувствовала, что не может молчать. Собравшись с духом, она осторожно подошла. — Мидория-кун? — её голос был тихим, почти шёпотом. — Можно присесть? Он чуть вздрогнул, поднял голову. Сначала — лёгкое удивление, потом вежливая улыбка. Но в его глазах читалась лёгкая усталость, как будто он всё ещё не вернулся полностью в реальность. — Конечно, Яойорозу-сан. Она опустилась рядом, соблюдая приличную дистанцию. Несколько секунд молчания заполнили пространство между ними. Момо медленно закрыла книгу, которую держала, кладя её на колени. — Ты что-то ищешь в этих записях? — аккуратно спросила она, указывая взглядом на исписанную тетрадь. — Нет… — тихо ответил он, — просто пытался сосредоточиться. — Я знаю, это может прозвучать странно, — начала она, подбирая слова, — но… ты в последнее время выглядишь рассеянным. И я не одна это заметила. Он чуть заметно напрягся, но не отвернулся. Его пальцы сцепились в замок. — Прости, если это невежливо с моей стороны. Просто я… — она немного понизила голос, — я хочу убедиться, что с тобой всё в порядке. Правда. Мидория кивнул. Несколько раз. Не глядя на неё. — Всё нормально. Просто много всего. — Я понимаю. Но если ты когда-нибудь захочешь поговорить… — она сделала паузу, — я могу выслушать. Не как представитель класса. Как… друг. Он медленно повернул голову. Его улыбка была такой же вежливой, как и прежде, но в глазах сверкнуло что-то другое — сожаление? благодарность? — Спасибо. Это много значит. — Мидория, — она задержала дыхание, — можно ещё один вопрос? Он кивнул. Осторожно. — Ты и Бакуго… вы давно знакомы, да? Молчание. — С детства, — наконец выдохнул он, чуть наклонившись вперёд. — Мы учились в одной школе. Жили по соседству. — Вы были… друзьями? — её голос был почти не слышен. Его пальцы сжались сильнее. Он на мгновение прикрыл глаза, будто вспоминая, что-то тяжёлое. — Это… да можно и так сказать. Она кивнула, не дав ему необходимости объяснять дальше. Он выглядел так, будто слова причиняли боль, даже если он произносил их спокойно. — Прости, — тихо сказала она. — Ты не должен рассказывать, если не хочешь. Просто… ты важен нам. И если кто-то сделал тебе больно, мы рядом. Всегда. Мидория посмотрел на неё, и впервые за разговор его выражение дрогнуло. Он улыбнулся — грустно, искренне. — Спасибо, Яойорозу. Правда. Но… некоторые вещи слишком сложно объяснить. Он аккуратно закрыл тетрадь, встал и вежливо кивнул. Затем медленно вышел из зала, оставив после себя ощущение чего-то нераскрытого, тихо разрушающего. Момо осталась сидеть, сжала книгу на коленях. К ней подошёл Тодороки. — Он не ответил? — спросил он просто. — Нет. Но… он не злился. Он будто… пытался защитить что-то. Или кого-то. Тодороки нахмурился, глядя в сторону, куда ушёл Мидория. — Я видел это в его глазах. Он не боится. Он защищает. — Кого? Он не ответил сразу. Потом сказал тихо: — Может, и Бакуго. ~^~ На следующий вечер команда снова собралась — теперь уже в комнате Денки, где на полу были раскиданы схемы, бумажки с надписями вроде «версия №3: они встречались» и «возможен поцелуй в прошлом». Киришима уже начинал сомневаться, а Мина — наоборот, выглядела как заговорщица века. — Ладно, — Мина драматично обвела всех взглядом. — Мы в тупике. Он молчит. Бакуго ничего не скажет, даже если его подвесить вверх ногами. Нам нужен прорыв. — Может, мы всё-таки спросим Шинсо? Он бы вытащил из них всю правду одним взглядом, — пробормотал Денки. — Нет, это будет грубо, — сказала Яойорозу. — Мы же обещали действовать… мягко. И тут Очако, которая до этого молча сидела с подушкой в обнимку, вдруг подняла голову: — Подождите… А что, если он всё записал? Все повернулись к ней. — Что? — переспросила Мина. — Изуку, — она поправила подушку, немного смутившись от внимания. — Он говорил, что ещё в младшей школе носил с собой блокноты. Даже сейчас он всё записывает. Он говорил, что это привычка — «фиксировать всё важное». А если он фиксировал всё… значит, может быть… что-то осталось? Молчание. Киришима широко раскрыл глаза. — Ты хочешь сказать… у него может быть дневник? — Или исследовательский журнал, — добавила Яойорозу. — Всё, что угодно, если он продолжал делать записи. — Слушайте… — медленно произнесла Мина, её глаза опасно блестели, — если у него действительно есть такие записи… мы просто обязаны их найти. — Это же взлом личного пространства, — заметила Яойорозу, но уже неуверенно. — Это ради науки, — возразил Денки. — Ради дружбы! — Ради любви, — драматично добавила Мина. Киришима нервно почесал затылок. — А как мы вообще попадём в его комнату? Он же почти всегда там, когда не на учёбе. — Нужно его выманить, — вдруг сказала Очако с таким серьёзным тоном, будто объявляла военное положение. Комната замерла. Все уставились на неё, приподняв брови. Даже Тсую, обычно невозмутимая, слегка повернула голову, словно переспросить взглядом: «Ты сейчас серьёзно?» Очако тут же покраснела до корней волос и замахала руками. — Я! Я не это имела в виду! Ну… то есть… гипотетически! — она отчаянно пыталась оправдаться, говоря о Мидории так, словно он был учителем, у которого она нечаянно списала. — Просто… если бы кто-то хотел узнать, что там у кого-то на уме, то можно… ну, условно говоря… создать ситуацию, где этот кто-то сам всё покажет. Теоретически! — Теоретически, — протянула Мина с лукавой улыбкой, вцепившись взглядом в Очако, как кошка в клубок пряжи. — Ага. Очень теоретически. — Я просто предполагаю! — попыталась спастись Урарака, но было уже поздно. — План гениален, — важно произнесла Мина, вставая, как будто объявляла государственную операцию. — Операция «Изумрудный блокнот» начинается! Подразумевается: максимально коварно, максимально деликатно, и всё — ради любви! Или хотя бы ради… интриги. — А почему “Изумрудный блокнот”? — удивлённо спросил Денки. — Потому что у Изуку зелёные глаза, и наверняка он ведёт личный дневник. Или не ведёт. Мы выясним! — театрально заявила Мина, щёлкнув пальцами, будто только что подписала приказ. Киришима прыснул со смеху, Тсую моргнула. Все находились в общежитии Юэй, и благодаря улучшенной системе архитектурной проекции, комнаты студентов были сконцентрированы на одном этаже , а не разбросаны по всем. Сами комнаты, хоть и находились достаточно близко друг к другу — да так, что при желании (или в случае миссии вроде этой) попасть в чью-то спальню можно было чуть ли не с ложкой и тапками в руках. Бонусом служило то, что система безопасности доверяла зарегистрированным ученикам и не считала проникновение «неблагонадежным», если замок был не заблокирован изнутри. — Так что технически… — многозначительно протянула Мина, прищурившись. — Доступ к комнате у нас есть. Осталось только получить дубликат ключа и выбрать оператора проникновения. Добровольцы? Денки уже начал поднимать руку, но Киришима быстро её опустил. — Ты первый же всё испортишь, — фыркнул он. — Нам нужен кто-то незаметный и с невинным видом. Киришима прыснул со смеху, Тсую моргнула, а Мидория, ничего не подозревая в своей комнате, чихнул — и мгновенно почувствовал, как где-то внезапно была спланирована засадная операция против его покоя и эмоциональной стабильности. ~^~ Следующим утром, когда команда заговорщиков сидела в столовой и перешёптывалась о деталях плана, Бакуго стоял у раздаточной, хмуро разглядывая их. Мина, Очако, Денки, Яойорозу, даже Киришима — все переглядывались слишком часто. Слишком слаженно молчали, когда он подходил. Он подошёл к столику с подносом и ударил его о стол чуть громче, чем нужно. — Что вы задумали? Все вздрогнули. Денки чуть не уронил вилку. — Н-ничего! Просто… обсуждаем учёбу! — выдал он, не глядя в глаза. Бакуго сузил взгляд. Потом перевёл его на Киришиму, который старательно делал вид, что жуёт. — Эй. — Чего? — нервно отозвался тот. — Ты что-то скрываешь. Киришима вздохнул, откинулся на спинку стула и с невинным видом пожал плечами. — Ты просто параноик, бро. Не всё в этом мире — заговор против тебя. — Ага, — усмехнулся Бакуго скептически, — особенно когда вы все сбиваетесь в стайку и замолкаете, как только я вхожу в комнату. — Совпадение, — вставила Мина с натянутой улыбкой. — Просто… совпадение. Бакуго прожёг их всех взглядом. — Если я узнаю, что вы лезете куда не просят, — он бросил на стол вилку, — вы пожалеете. Он ушёл, оставив за собой ощущение надвигающейся бури. Когда его шаги стихли, Мина прошептала: — План «Изумрудный блокнот» официально стал делом государственной важности. — Или смертельно опасным, — пробормотал Денки. — Зато захватывающе, — улыбнулась Очако. ~^~ — Итак, — начала Мина, положив на кровать лист бумаги с заголовком «ПЛАН», — мы выяснили, что у Изуку, скорее всего, есть личные записи. А если есть записи — то они точно где-то в его комнате. — Обычно он запирает её, — вставила Очако. — Но… я видела, как он иногда забывает ключи в куртке. — Даже если не забудет, — вмешалась Момо с лёгкой улыбкой, — я могу создать дубликат. Мне нужно лишь немного времени и представление о форме ключа. А Изуку всегда носит стандартный ключ от общежития. — Супер! — воскликнула Мина. — Значит, этап первый: ключ! — Но есть проблема, — нахмурился Киришима. — Комната Изуку почти рядом с комнатой Бакуго. А он уже что-то чует. Сегодня чуть не выжал из меня всю душу одним взглядом. — Значит, — подхватила Очако, — надо отвлечь и Деку, и Бакуго. — Я могу выманить Мидорию, — предложила она, немного покраснев. — Скажу, что мне нужна помощь с домашкой или с боевой техникой. Он не откажет. — Отлично, — сказала Яойорозу. — А Бакуго? — Я могу, — буркнул Киришима. — Просто вызову его на тренировку. Или скажу, что кто-то сказал, будто он слабее Тодороки — это всегда работает. — Гениально! — засмеялась Мина. Момо тем временем уже начала рисовать схему на листе: 1.Очако уводит Изуку на спортивную площадку. 2.Киришима провоцирует Бакуго на спарринг. 3.Момо создаёт дубликат ключа. 4.Денки (по жребию) пробирается в комнату Деку, чтобы найти блокноты. 5.Мина дежурит в коридоре и подаёт сигнал, если кто-то возвращается. — Все готовы рисковать? — спросила Мина с серьёзным видом. — Ради истины! — театрально поднял руку Денки. — Ради Деку, — сказала Очако, сжав кулаки. — Ради того, чтобы Бакуго не взорвал нас всех, если сам узнает раньше, — добавил Киришима. — Значит, — подвела итог Мина, — завтра вечером. Операция «Изумрудный блокнот» стартует. ~^~ На следующий вечер всё шло по плану. — Изуку, поможешь мне с техникой уклонения? — Очако улыбалась, будто ничего не замышляла. — Конечно, — с готовностью кивнул он. — Пойдём на площадку? В это же время Киришима пересёкся с Бакуго у выхода. — Эй, Кацки! Тодороки сегодня в бою был просто зверь, ты видел? Кажется, он обходит тебя по скорости. — ЧЕГО?! — взревел Бакуго. — Да он и близко не…! — Ну так пошли, докажи. Один на один. — Ты нарываешься, Киришима, — прорычал Бакуго, но уже шел за ним. Когда обе цели — Изуку и Бакуго — были уведены по разные стороны общежития. Момо с царственной невозмутимостью достала из своей сумки дубликат ключа, заранее сделанный. Металлический ключ был безупречно точной копией оригинала — с точными насечками, чуть блестящей поверхностью и той тяжестью в руке, которая внушала уверенность. — Вперёд, — сказала она, вложив его в дрожащую ладонь Денки. — Мы с Миной прикрываем снаружи. В случае чего — импровизируй. — Импровизируй, — пробормотал Денки себе под нос, сглотнув. — Ага, конечно. Надеюсь, он не вернётся раньше времени… и не взорвёт меня в пыль. — Ты справишься! — с воодушевлением прошептала Мина, приободряюще хлопнув его по спине. — Найди этот загадочный «Изумрудный блокнот» и вынеси его, как герой романтической шпионской драмы. С этими словами Денки прокрался вдоль коридора. Подошёл к двери Изуку, ключ в руке чуть дрожал. Секунда, вдох, щелчок — замок поддался с лёгким, почти уважительным сопротивлением. Он открыл дверь, стараясь не дышать слишком громко. Комната Мидории была как музей порядка. Всё стояло на своих местах: книги по алфавиту, постеры идеально выровнены, даже тапочки аккуратно параллельны друг другу. Неудобно было даже просто войти — казалось, он нарушает святое равновесие вселенной. — Так, спокойно… — пробормотал Денки, уже понимая, что у него есть минуты, если не секунды. Он подбежал к столу. Первый ящик — пусто. Второй — только старые ручки и какие-то вкладыши от шоколадок. Третий — беспорядочные бумаги, какие-то старые тетради, что-то с пометками «Анализ квазарной плазмы» и «Ультракомпенсация квирков в бою». Не то. Но что-то не давало ему покоя. Ощупывая край третьего ящика, он внезапно понял — ящик неглубокий. Подозрительно неглубокий. — Что ты скрываешь, зелёный стратег… — пробормотал он. Сделав пару резких движений, он нащупал замаскированный механизм и с лёгким щелчком сдвинул весь нижний отсек. Сердце бухнуло в груди. Там, в потайном отсеке, лежала толстая тетрадь с облезлой зелёной обложкой. Почерк на титульной странице был аккуратный, но решительный: «Не для посторонних глаз!» — Вот ты где, красавица, — прошептал Денки, торжественно вытаскивая тетрадь, как археолог бесценный артефакт. — Миссия выполнена. Но в тот момент в кармане завибрировал телефон. Он выудил его, и экран мигал сообщениями: Киришима: БЕГИ, БРО!!! Мина: КОД КРАСНЫЙ! ПОВТОРЯЮ — КОД КРАСНЫЙ!!! Очако: Он идёт!!! И тут — как по злой иронии — из коридора послышался тяжёлый, решительный шаг. А затем голос, в котором можно было услышать всё: раздражение, подозрение, и грозу в пяти шагах. — Деку, ты там?! — проревел Бакуго. Денки замер. Мир вокруг него как будто остановился. В этот момент он был воплощением чистой паники. Его взгляд метнулся к двери, потом к окну. — Это конец… — прошептал он. — …или гениальное спасение! Он метнулся к окну, распахнул его и — не думая — выскочил наружу, зажав тетрадь в руках, как олимпийскую реликвию. К счастью, под окнами была мягкая ухоженная трава. Он с глухим «фуф!» приземлился, перекатился, кое-как поднялся на ноги и побежал к ближайшим кустам, не оглядываясь. Позади, наверху, открылась дверь. — Какого… — раздался голос Бакуго, когда тот увидел распахнутое окно. А Денки, спотыкаясь, уже бежал в сторону укрытия, мысленно молясь, чтобы зелёный блокнот не оказался на самом деле просто дневником тренировок. ~^~ Денки, запыхавшись после стремительного бегства и долгого круга по территории, наконец добрался до своего телефона и отправил сообщение в общий чат с ироничным, но многозначительным названием “БАКУДЕКУ”. Всего два слова: “Нашёл её.” Это короткое сообщение произвело эффект взрыва. Через пару минут, казалось, все, кто был посвящён в «Операцию Изумрудный блокнот», уже стремительно направлялись в комнату Тодороки — именно там было решено собрать «штаб». Первыми прибежали Мина и Киришима. Мина буквально влетела в комнату, запыхавшаяся, но сияющая, как будто ей только что выдали главный приз. За ней вошла Яойорозу, спокойная, но с напряжённой складкой на лбу. К их удивлению, там уже сидели Очако и Серо, которых кто-то явно успел заранее предупредить. Тодороки молча протёр виски, явно не одобряя всей этой активности, но не выгоняя никого. — Мы реально это сделали? — прошептала Очако, глядя на тетрадь, словно она могла взорваться в любой момент. На центре стола, аккуратно и торжественно, лежала она — та самая тетрадь. Обложка была зелёной, потёртой, местами ободранной. Уголки загнулись от времени. По центру — блеклый, но всё ещё читаемый надписью маркером: “Не для посторонних глаз!” Денки стоял рядом, как человек, вернувшийся из опасного похода. На его лице играла усмешка, но за ней чувствовалось напряжение, едва заметное дрожание пальцев. — Ну что, — начал он, бросая взгляд на всех в комнате, — вот она. Самая главная улика. В этом блокноте… всё. Момо присела рядом, скрестив руки на коленях. Она выглядела так, будто мысленно готовилась к суду Верховной героической этики. Киришима сидел на полу, подпирая подбородок кулаками, а Серо и Мина напряжённо переглянулись. Даже Тодороки, обычно невозмутимый, слегка склонился вперёд. — Это… он вёл дневник? — спросил Серо, поднимая бровь. — Типа, реально писал туда мысли? А-ха-ха… Это звучит чертовски мило и… опасно. — Не дневник, — поправила Момо. — Это может быть нечто большее. Мы говорим о стратеге уровня Мидории. Кто знает, что он туда записывал? — Или кого, — заметила Мина, хитро прищурившись. — Интересно, сколько там сердечек рядом с именем “Кацуки»? Киришима кашлянул и закрыл лицо рукой, пытаясь скрыть смущение. Очако глянула на всех, как староста, пытающаяся восстановить дисциплину: — Мы не для сплетен здесь. Мы хотим понять, что между ними было, верно? Денки, уже сидя на краю кресла, почти благоговейно положил ладонь на обложку. Его пальцы дрожали — от волнения, от чувства ответственности, может, даже от страха. — Я мог бы открыть её сам. Был соблазн. Но… — он посмотрел на остальных, — я подумал, что это должно быть…коллективное разоблачение. Наступила пауза. Все взгляды были снова прикованы к тетради. Молчание в комнате было густым, как шторм перед ударом молнии. Никто не двигался. Только Тодороки, немного раздражённый, тихо вздохнул: — Открывайте уже. Или мне запустить лёд, чтобы создать подходящую атмосферу? — Нет! — хором откликнулись все. Киришима не мог скрыть любопытства, он уже тянулся за тетрадью, но остановился, заметив, как Тсую  встала на его пути. — Подождите, — сказала она, голос её был серьёзным. — Давайте не будем спешить. Может быть, в этих записях есть что-то, что мы не хотим знать. И если это что-то касается чувств или травм, то нам лучше быть аккуратными. Денки кивнул, понимая, что она права. — Давайте просто откроем первую страницу, — предложил он. — Смотрим, что там вообще написано. Если что-то серьёзное, тогда уже решим, как действовать дальше. Тодороки взял тетрадь и, несмотря на нервное ожидание, открыл её. В комнате стояла почти гробовая тишина. Тетрадь, лежащая на коленях у Тодороки, казалась тяжелее любого оружия. Шото провёл пальцем по обложке, затем глубоко вдохнул и открыл первую страницу. — Это… первая запись, — произнёс он негромко. Голос звучал сдержанно, но в нём чувствовалось нарастающее беспокойство. “Сегодня Бакуго с его дружками заперли меня в кладовке. Опять. Мне пришлось ждать несколько часов, прежде чем меня нашёл уборщик. Учитель снова сделал мне выговор, хотя он прекрасно всё видел. Иногда я думаю, что если бы я исчез, никто бы и не заметил.” Слова будто ударили каждого присутствующего. Словно воздух в комнате стал гуще, тяжелее. Мина прижала ладонь к губам, Яойорозу замерла с широко раскрытыми глазами, Денки опустил взгляд в пол, а Киришима сжал кулаки. — Это… это не просто подростковый конфликт, — прошептала Мина. — Это… насилие. Тодороки продолжал читать, страницы шуршали под его пальцами. Каждая запись — обрывок боли, скрытой за улыбкой. Некоторые были короче, некоторые — с хаотичными пометками на полях. “Сегодня он выкинул мой рюкзак в мусорку, и ударил по лицу.Все смеялись. Я сказал, что не больно. Наверное, он подумал, что это правда. Я не хочу, чтобы он думал, что может поранить меня.” “Он крикнул на меня при всех. Сказал, что я не должен был рождаться. Смех вокруг. Я опять улыбнулся. Надо было смеяться вместе со всеми, верно?” — Он… всё это носил в себе? — тихо спросила Яойорозу, еле слышно. — И продолжал смотреть на него… так. С доверием. С надеждой. Тодороки молча листал дальше. Среди записей встречались обычные заметки: зарисовки о причудах, анализы героев, формулы. Порой группа даже улыбалась сквозь слёзы — ведь даже в тьме Изуку оставался собой, любознательным, искренним. Но вот пальцы Шото замерли. Его лицо резко изменилось. Он нахмурился, глаза напряглись. — Подождите… это что? Он медленно перевернул страницу. На бумаге, на нижнем углу, было тёмное бурое пятно. Он осторожно провёл по нему пальцем. Оно было засохшим, шероховатым. — Тут кровь, — прошептал он. Все подались вперёд. Мина даже вскрикнула, но прикрыла рот рукой. Шото, нахмурившись, перевернул ещё одну страницу. Потом другую. На некоторых пятна были едва заметны, на других — они почти закрывали часть текста. Казалось, что эти страницы кто-то писал в состоянии паники, может быть — боли. — Их… больше десяти, и так до конца — тихо сказал он. — Все испачканы. Тодороки замер, глядя на испачканную кровью страницу. Его пальцы дрожали — не от страха, а от той тяжести, которую он чувствовал, читая строки. Остальные тоже притихли, словно что-то предчувствуя. Когда Шото наконец заговорил, его голос был сдавленным, почти шепотом: — Первая окровавленная запись… 13 ноября. Он прочел вслух: “13 ноября. Я не мог остановить его. Он сделал это, и я не смог его остановить. Я кричал и звал на помощь, но никто не пришёл. Я умолял его перестать, но он сказал, что я просто не понимаю свою сущность.” Наступила мёртвая тишина. Даже дыхание стало слышно — резкое, неровное. Воздух в комнате, казалось, стал вязким, как сироп: никто не двигался, не моргал. Эти несколько строк не просто шокировали — они вырвали у всех нечто хрупкое, болезненное, спрятанное глубоко внутри. Яойорозу закрыла рот рукой, будто сдерживая подступающий к горлу ком. — Это… — прошептала она с трудом. — Он был в опасности. И не от каких-то хулиганов. От… него? Тодороки сжал тетрадь чуть крепче. Он чувствовал, как неприятная дрожь пробегает по позвоночнику. Он перелистнул страницу. Бумага шуршала под его пальцами, будто сопротивляясь. Следующая запись отличалась от остальных. Уже по дате было видно — между ними прошёл почти целый мучительный промежуток. — 18 ноября, — произнёс он. — Пять дней спустя. Раньше он писал каждый день… Он начал читать: “18 ноября. После того случая я перестал ходить в школу. Мама сказала, что всё нормально, и если захочу, она переведёт меня на домашнее обучение. Я ответил, что подумаю. Но на самом деле… я уже не вижу будущего. Кажется, я растворяюсь.” Слова зависли в воздухе, как дым после пожара. И каждый из них, сидящих в комнате, почувствовал, как им стало трудно дышать. Киришима, который обычно был самым стойким из них, опустил взгляд, крепко сцепив руки в замок. Голос его звучал низко и хрипло: — Это была не просто травля… Это что-то другое. — И никто… этого не заметил, — глухо добавил Денки, мотая головой. — Ни мы, ни учителя, ни герои. Поверить не могу, что Бакуго мог быть настолько… жестоким. Он замолчал, не в силах закончить мысль. Голос Тодороки надломился, и в горле будто встал ком. Руки сжали тетрадь чуть крепче, как будто бумага могла ускользнуть, утащив с собой эту ужасную правду обратно в темноту. Мина, до этого сидевшая неподвижно, словно окаменев, медленно вытерла влажные глаза тыльной стороной ладони. Но это были не просто слёзы грусти — это было потрясение, пронзающее до костей. — Мы… — прошептала она, глядя в пол, — должны быть очень осторожны с тем, что знаем. Повисла тяжёлая тишина. Даже дыхание стало едва слышным, будто сама комната затаила его вместе с ними. — Погодите, тут… ещё запись, — хрипло произнёс Тодороки, переворачивая склеенные страницы. Его взгляд метнулся по строчкам — и внезапно застыл. Шото замер, лицо потускнело, а губы слегка приоткрылись, будто он хотел что-то сказать… но не мог. Не сейчас. Не это. — Шото?.. — встревоженно позвал Киришима и, не дождавшись ответа, склонился ближе, чтобы самому взглянуть. Он начал читать почти машинально, словно мозг ещё не осознал, что видят глаза. Но стоило произнести вслух, как Киришима понял прочитанное. А потом… он замер, резко прикрыв рот рукой, будто хотел вернуть слова обратно. Его глаза метнулись к остальным, полные недоверия. Он почти прошептал: — Это… это не может быть… Все молчали в напряжении, ожидая услышать эту запись. Шото собравшись с силами, взял тетрадь обратно, стиснув пальцами края, и, несмотря на внутреннее сопротивление, озвучил ее. — 13 ноября. «Бакуго изнасиловал меня». Как будто само время оборвалось. Комната погрузилась в абсолютную тишину — не мёртвую, а осмысленную. Тишину, наполненную тяжестью осознания, шоком и ужасом. Никто не знал, как на это реагировать. Никто не был готов к тому, что это было не просто насилие в классическом понимании… а нечто глубже и страшнее, чем могли представить. Тетрадь, что ещё недавно казалась простым дневником, теперь ощущалась как проклятие. Как ключ к двери, за которой пряталась неприглядная, болезненная правда. Шото медленно закрыл её. Его руки дрожали, но взгляд оставался холодно-сосредоточенным, как у человека, увидевшего на льду трещину, за которой — бездна. — Мы ещё не знаем всей правды, — произнёс он глухо. — Но то, что было между ними… это не просто школьные обиды.Это нельзя игнорировать. Он положил тетрадь на стол перед собой. Обложка вновь выглядела безмятежной, почти банальной, но теперь каждый, кто был в комнате, чувствовал, какая буря скрыта под ней. — Нам нужно решить… что мы будем делать дальше. И как. Потому что теперь они не могли закрыть глаза.Теперь они были частью этой правды. ~^~ Поздний вечер опустился на общежитие UA, и комната Бакуго тонула в полумраке. Единственным источником света был настольный светильник, под которым он сидел, уставившись в развернутый блокнот. Ручка поскрипывала в его пальцах, мысли текли тяжело, рвано, словно через зажатое горло. Кацуки сидел сгорбившись, подбородок опирался на руку. Писал редко, только когда невыносимо гудело в голове. Сегодня был один из таких вечеров — слишком тихих, слишком давящих. И тут — стук. Резкий, сухой, три раза. Он вздрогнул, выронив ручку. Насторожился, напрягся, как зверь в клетке. — Кто, чёрт возьми… — пробормотал он и, нахмурившись, подошёл к двери. Открыл. На пороге стоял Киришима. Улыбка на его лице была привычной, дружеской, даже немного застенчивой. Но глаза… глаза смотрели слишком пристально. — Йо, Бакубро. Не помешаю? — невинно начал он. Бакуго недовольно фыркнул, но дверь приоткрыл шире, позволяя ему войти. Не пригласил — просто пропустил. Так было у них заведено. Когда дверь захлопнулась, и замок щёлкнул, комната погрузилась в тягучую тишину. Оба молчали. Киришима стоял в центре комнаты, не зная, куда деть руки, а Кацуки скрестил руки на груди, хмурясь. — Чё надо? — буркнул он с раздражением, пряча внутреннее напряжение за привычной грубостью. Киришима глубоко вдохнул, будто готовясь прыгнуть с высоты. — Я всё знаю, Бакуго. Фраза прозвучала слишком спокойно. Без обвинения. Без истерики. Но словно выстрелила. — Чё ты там знаешь, острозубый?.. — голос Бакуго понизился, стал хриплым. — Вы опять, что ли, строите свои теории заговоров о моём прошлом? Киришима не отступал. Его взгляд стал твёрже. — 13 ноября. — всего два слова. Но они обрушились на Бакуго, как бетонная плита. Его глаза распахнулись. В груди сжалось, как будто туда вонзили невидимый крюк и резко дёрнули. — …Откуда…? — выдохнул он, не в силах скрыть испуг. — Так это правда?.. — тихо, почти со слезами спросил Киришима. — Ты правда… это сделал? Бакуго смотрел на него, как загнанное животное. В нём что-то сломалось. Он резко отвернулся, прошёл к кровати, опустился на неё, сгорбившись. Закрыл лицо руками. Дышал тяжело. Будто в комнате стало слишком мало воздуха. — Я… — он едва слышно выдавил. — Я не хотел… чтобы вы знали. Тишина вновь воцарилась, наполненная напряжением. Киришима, поколебавшись, сел рядом. Осторожно положил ладонь ему на плечо. — Я не пришёл осуждать тебя, чувак. Я просто… не представлял, что между вами была такая история. Бакуго не отреагировал сразу. Только выпрямился немного, опустив руки и глядя в пол. Его голос, когда он наконец заговорил, звучал с хрипотцой: — Кто ещё знает?.. Киришима отвёл взгляд. Это молчание само по себе стало ответом. Кацуки сжал кулаки так сильно, что суставы побелели. — Чёрт! — зло процедил он. — Этим… это не ваше дело было! Какого хрена вы полезли?! — Мы не хотели, — мягко перебил его Киришима. — Клянусь. Просто… дневник сам попал нам в руки. Мы не искали. Но когда увидели… не смогли просто отложить его. Это не было ради сплетен. Это… всё стало реальнее, чем мы ожидали. Он замолчал, но потом, выпрямившись, поднял руку — словно клятву давая: — Мы решили не выносить это наружу. Никто тебя не винит. Никто. Что бы ни было в прошлом — ты остаёшься нашим другом. Нашей семьёй, понял? Слова прозвучали искренне. Без фальши. Бакуго, похоже, сам не знал, что чувствует. Лицо его оставалось мрачным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Он медленно кивнул, но напряжение не уходило. — Но… — добавил Киришима, — я всё равно хочу услышать твою версию. От тебя. Без тетрадей. Ты ведь знаешь… я всегда был рядом. И останусь. Кацуки долго молчал. Потом резко встал, прошёлся по комнате, снова остановился. Руки дрожали. Лицо вспыхнуло — не от злости, а от боли. Он впервые за долгое время выглядел по-настоящему уязвимым. — Это было… давно. И это была ошибка, — выдавил он. — Но даже сейчас я не знаю… кто из нас был больше сломлен тогда — он или я. Бакуго долго молчал. Воздух в комнате, казалось, стал тяжелее, будто тянул его вниз. Он сжал ладони так, что побелели костяшки, и только спустя несколько минут заговорил. — Я… я не знаю, как мне это объяснить. Голос его дрогнул. Он посмотрел на Киришиму, потом отвёл взгляд, будто боялся увидеть в глазах друга то, что не готов был принять. — Каждый раз, когда он был рядом… — начал он снова, медленно, с трудом, — я… хотел, чтобы он был только со мной. Чтобы никто не смотрел на него. Чтобы он смотрел с восхищением только на меня. Понимаешь? Киришима молчал. Он не кивал, не подталкивал — просто слушал, давая Бакуго говорить. — Я не понимал, что это за чувства. Мне казалось, это злость. Раздражение. Но это… было что-то другое. Я срывался, я делал ему больно, чтобы он не смотрел на меня с этим… мягким, тёплым взглядом. Я не заслуживал его. Не заслуживал того, чтобы он продолжал верить, что во мне есть хоть что-то хорошее. Он сжал зубы, пытаясь справиться с комом в горле. — Я сожалею обо всём, что сделал по отношению к нему, слышишь? — сказал он чуть громче, отчаянно. — Я знаю, это не оправдание. Я всё это знаю. Но… Он выдохнул, будто собрался с духом, чтобы произнести самое страшное. — Это случилось 13 ноября. Пятница. Мы… я… мы заперли его в кладовке на заднем дворе. В школе уже никого не было. Он бы провёл там всю ночь. Бакуго замолчал. Его дыхание сбилось. — Я хотел, чтобы он испугался. Хотел, чтобы разозлился. Чтобы ненавидел меня. Я хотел, чтобы он перестал смотреть на меня с этой своей… добротой. Он тяжело сглотнул. — И когда все разошлись, я… я побежал обратно. Я не выдержал. Открыл ему дверь. Он просто молча вышел. Прошёл мимо меня, будто меня не существует. Просто собрался уйти, как будто я — ничто. И тогда… я сорвался. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя вину. — Я выпустил феромоны. Впервые так сильно. Я хотел причинить боль. Хотел, чтобы он почувствовал, что я опасен. Что я не тот, к кому стоит приближаться. А он… он стоял передо мной, весь дрожащий… А глаза… будто ножами режут. Тишина. Только стук сердца, казалось, разносился эхом по комнате. — И в этой злости, в этой боли… я вдруг почувствовал, что он — мой. Только мой. Не чужой. Не свободный. Мой. Он посмотрел вниз, словно боялся слов, которые продолжал произносить. — Я не думал. Я просто… сорвался. Дыхание стало тяжелым. — Я мало что помню, но…он кричал, боролся . А я — продолжал. Потому что… если бы остановился, я бы понял, что сделал. Понял бы, что уничтожил всё между нами. Что разрушил его. Он закрыл лицо руками. Плечи дрожали от напряжения и вины. — Я… я не могу изменить то, что было. Но если бы мог… Я бы хотел, чтобы он никогда не встретил меня. Чтобы никогда не поверил в меня. Тогда я бы не смог его сломать. Киришима долго молчал. Потом медленно положил руку на плечо Бакуго. — Ты понимаешь, насколько это было ужасно. Но ты не убегаешь. Это уже что-то. Но тебе придётся сказать ему. Не ради прощения. Ради правды. И, может быть… ради того, чтобы он смог однажды вылечить хоть часть этой боли. — …Я пытался, — наконец прошептал Бакуго, глядя в одну точку на полу. Голос звучал глухо, будто слова давались ему через усилие. — После… того случая… он перестал приходить в школу. Сначала просто исчез на пару дней. А потом… перевёлся на домашнее обучение. Я слышал от учителей, что “по состоянию здоровья”. И понял. Всё понял. Он провёл рукой по лицу и тяжело выдохнул, словно ему было трудно дышать. — Я пытался подойти к нему. Поговорить. Хотя бы извиниться. Хотел… хоть что-то сказать. Но каждый раз, когда я собирался, он уже исчезал. Словно чувствовал, что я где-то рядом, и просто… уходил. А самое отвратительное, — голос его стал надломленным, — он всё равно… улыбался мне, даже сейчас он улыбается. Он поднял на Киришиму взгляд, полные боли и вины глаза. — Понимаешь, после всего, что я сделал, он улыбался. Не сказал никому. Не обвинил. Даже Мидории-сан ничего не рассказал. А если бы сказал… она бы, наверное, убила меня. И, чёрт возьми, я бы это заслужил.Я струсил, побоялся сам рассказать родителям, и просто молчал. Он сжал кулаки, ногти вонзились в ладони. — А он просто… продолжил жить. Как будто ничего не случилось. Как будто я — просто его старый знакомый. Приятель из детства. А я… я стал его кошмаром. Я уничтожил что-то внутри него, и он просто сделал вид, что этого не было. Комната снова погрузилась в тишину. Словно даже стены затаили дыхание, чтобы не спугнуть уязвимый момент между ними. Через несколько минут Бакуго снова подал голос  — тише, хриплее. — …Дневник? Киришима поёжился. Он явно боролся с решением — сказать или нет. Вздохнув, ответил: — Мы… проникли в его комнату. И… одолжили. Бакуго метнул в него острый, осуждающий взгляд. — Вы что… Киришима тут же вскинул руки вверх, как бы сдаваясь: — Знаю-знаю! Подло! Мы вломились без разрешения! Но… ты не представляешь, как мы его нашли. Денки нашёл двойное дно в ящике стола. Оно было надежно спрятано. Честно, я бы в жизни не додумался его открыть — а он догадался! Бакуго сжал челюсть. В глазах вспыхнуло что-то острое — тревога, страх, досада. — …Что ещё там было? В дневнике. Киришима заколебался. Он откашлялся, словно пытаясь найти правильные слова. Потом сказал: — Ну… обычные записи. Начиная с последнего года средней школы. Какие-то бытовые мысли, зарисовки, иногда — списки дел. Но…эээээ… Он замолчал на полуслове. — Говори, — резко сказал Бакуго. — Не тяни. Киришима почесал затылок и тихо добавил: — Последние страницы… они были немного испачканы. Нууу…немного … в крови. Бакуго резко обернулся к нему. Лицо побледнело. — Чё!? — он почти вскочил на ноги. — Ты че, издеваешься!? Киришима в панике зажал ему рот ладонью. — Тише, идиот! Все уже спят! Бакуго отстранился, но по-прежнему был на грани срыва. Он тяжело дышал. — …Объяснись, — потребовал он, почти шипя. Киришима опустил глаза. Его лицо впервые с начала разговора потемнело — не от осуждения, не от страха, а от тяжести тех слов, которые он собирался произнести. Он замедлил речь, словно каждое слово несло за собой вес, которого трудно было вынести. — Я… я не знаю, откуда она, — начал он, голос дрожал, и в нём звучала не просто растерянность, а нечто большее — тревога, будто он и сам боялся того, что вот-вот произнесёт. — Первая… кровавая запись была датирована тринадцатым ноября. Он сглотнул, глядя словно в пропасть. — С этого момента дневник будто… начал говорить другим языком. Записи стали другими. Не просто тревожными — болезненными. Он чуть наклонился вперёд, глядя в пол, будто всё ещё видел перед глазами эти страницы. — Потом пошли другие записи. Одна за другой. Все пропитанные тишиной… такой, что от неё становится не по себе. Слова — короче, резче, будто вырванные из глотки. Как-будто он больше не мог говорить, только шептать себе самому, чтобы не сойти с ума. В некоторых местах… чернила были размыты. Или, может, это были слёзы. А может — кровь. Кто теперь скажет, кроме самого Изуку? Он сглотнул, замолчал на пару секунд, прежде чем продолжить, ещё тише: — Некоторые страницы были… слипшимися. Настолько, что мы с трудом смогли их разделить. Бумага хрустела в пальцах, и каждый раз… мы боялись, что она порвётся. Знаешь… запись 13 ноября мы почти не нашли. Она была буквально… приклеена к предыдущей. Как будто сама тетрадь пыталась её скрыть. Он глубоко выдохнул и наконец поднял взгляд на Бакуго — настороженный, мягкий, без тени обвинения. — Всё это выглядело так, будто он… держал в себе это слишком долго. Комната будто сжалась вокруг них, наполнившись звоном несказанных слов. Воздух стал вязким, и тишина — настолько плотной, что в ней можно было захлебнуться.                                  ~^~ После того вечера, когда Бакуго наконец позволил себе сорваться, разговор с Киришимой остался между ними. Или, по крайней мере, так думал Бакуго. Но на следующем собрании — уже не просто импровизированном, а почти формальном — Киришима встал, выглядя одновременно решительно и… немного виновато. Все собрались в комнате Тодороки: Мина, Очако, Яойорозу, Денки, Серо, даже Тсуя пришла, хоть обычно держалась в стороне от “таких дел”. — Ребята, — начал Эйджиро, потупив взгляд, — я должен кое в чём признаться. Он достал из кармана маленький диктофон и крепко сжал его в руке. — Вчера ночью я ходил к Бакуго и потребовал от него ответов. И я… записал наш разговор. — Чего?! — одновременно выдохнули Мина и Денки. — Секунду! — Очако приподнялась. — Он знал об этом? Киришима покачал головой. — Нет. И да, я знаю, что это было неправильно. Но… я боялся, что он никогда больше не решится сказать это вслух. А он сказал. И это было слишком важно, чтобы забыть. Повисла пауза. Даже Момо выглядела растерянной. — Включи, — вдруг сказала Тсуя. — Он бы всё равно не сказал ничего, что было бы стыдно услышать. С выражением тревоги Киришима нажал кнопку. Голос Бакуго, записанный в полумраке вечернего разговора, был хриплым, честным, и неожиданно уязвимым. Никто не перебивал, не переглядывался. Все просто слушали. «…Я всё разрушил. Не потому что хотел. Потому что не понимал. Я думал, что если держать всех на расстоянии — так безопаснее. Для меня. Для него. Но теперь… мне кажется, что я просто трус…» «…Я не ненавижу его. Я никогда не ненавидел.» Когда запись закончилась, в комнате было глухо, как перед грозой. — Ну всё! — выпалила Мина, подскакивая на месте. — Это наша звёздная минута! Теперь — Операция БакуДеку: великая история любви! — Нет, — хором ответили почти все. — Слишком пафосно, — буркнул Серо. — Слишком романтично, — добавила Момо, поправляя волосы. — И звучит как мыльная опера. — Мы ведь не пытаемся их сводить, — вмешалась Очако, — мы хотим, чтобы они… ну, помирились. Чтобы они перестали страдать из-за всего этого молча. Чтобы… смогли говорить. Нормально. Без взаимной боли. — Вот! — воскликнула Яойорозу. — Тогда так и назовём: Операция по примирению БакуДеку! Мина села обратно, надув губы, но потом, всё же, усмехнулась. — Ладно. Примирение так примирение… пока. Но я оставлю «любовную версию» как запасной план. На случай, если они всё-таки начнут смотреть друг на друга, как в дораме. — Ты и так смотришь на них, как в дораме, — съехидничал Денки, и они оба рассмеялись. — Ладно, — сказала Тсуя, — предлагаю официально утвердить новую фазу. Они все переглянулись, серьёзно, как шпионы на миссии.                                   И — по команде — все положили ладони друг на друга в центре круга, образуя импровизированную печать союза. — «Операция по примирению БакуДеку» начинается!» — торжественно произнесла Момо, будто это была священная клятва, а не просто подростковый сговор в общежитии. Наступило краткое, почти благоговейное молчание. В этом полушутливом ритуале было нечто настоящее: чувство общего дела, важности момента. Теперь у них был план. А главное — у них была правда. Но внезапно, словно молния, пробежала паника: — Подождите… — медленно протянул Киришима, округляя глаза. — А… дневник? — ЧТО с дневником?! — ахнула Мина, приподнимаясь на коленях. — Ну… — Денки замялся, — он же… всё ещё у нас. — ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО МЫ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ДЕРЖИМ СВЯТОЙ ГРААЛЬ ЛЮБОВНОЙ ТАЙНЫ ИЗУКУ ПОД СТОЛОМ?! — ИЗУКУ МОЖЕТ УЖЕ ИСКАТЬ ЕГО! — всполошилась Очако. Весь круг одновременно вскочил. — Кто-нибудь, быстро, отвлеки его! — скомандовала Момо. — Я возьму это на себя, — спокойно сказал Тодороки, уже поднимаясь. — Я приглашу его на прогулку. Или… покажу котёнка в телефоне. — Что? У тебя есть котёнок? — Нет. Но у меня есть интернет. Пока Тодороки молча удалялся, как истинный агент под прикрытием, Очако схватила дневник двумя руками, прижимая к груди. — Я лезу в окно, — сказала она, с лицом человека, готового к войне. — Дежурьте у углов. Мина, ты — на втором этаже. Если что — кашляни. Три раза. — Почему не просто закричать? — Мы же тайная операция! В следующие десять минут комната Тодороки опустела.                                 ~^~ Минуты тянулись в молчании, но Очако вернулась спустя пару минут, казалось, всё в порядке. Она быстро закинула дневник в нужное место, но на лице оставался намёк на напряжение. — Ну что, всё? — шёпотом спросила Мина. Очако, как могла, скрывая свою нервозность, кивнула. — Всё в порядке, за исключением того, что я чуть не попалась. Но всё получилось. Дневник на месте. Тот момент, когда она положила дневник на прежнее место, заставил её почувствовать облегчение, хотя она и не могла сбросить с себя тот неприятный след страха, что моментами накатывал. Теперь нужно было только выждать, пока Изуку не осознает, что дневник исчез. А они, в свою очередь, могли снова собраться и продолжить свою операцию. Все вздохнули с облегчением.                                        ~^~ Бакуго сидел на краю своей кровати, уставившись в пол. Он уже несколько минут не двигался, словно застрял в собственных мыслях. Разговор с Киришимой всё ещё звучал в его голове, как отголоски грома после грозы. С каждым словом, сказанным другом, он чувствовал, как что-то внутри него смещается, как будто старые стены, которые он так долго строил, начали трещать и падать. Киришима сказал ему то, что он сам не мог бы сказать себе. Даже не так — то, что он боялся себе признать. Что если бы он просто… поговорил с Изуку, если бы просто сказал всё, что у него на душе? Чёрт, даже сам факт, что Киришима заставил его задуматься об этом, уже был для него чем-то новым. Что, если ты боишься чего-то, чего не существует? Что если всё, что нужно — это просто быть честным? Бакуго чувствовал, как его кулаки сжимаются, и гнев начинает подниматься в груди, но теперь этот гнев был другим. Он не направлялся наружу, как обычно, не выплёскивался на всех и вся. Это был внутренний гнев, который заставлял его думать, а не действовать на автомате. Это было ощущение, что он что-то упустил, и теперь ему нужно догнать это, понять. Сколько раз ты уже позволял себе быть слабым? — спрашивал он сам себя. Сколько раз он отвергал Изуку, потому что не знал, как быть с этим ощущением, что всё, что их связывает, — это не просто тупое соперничество, а нечто гораздо более сложное, глубокое и пугающее. В последний раз, когда он смотрел на Мидорию, он почувствовал не только раздражение, но и нечто большее. Тот был не просто каким-то невыносимым щенком, задирающим нос, который всё время нарывался на него. Нет. В этот раз он почувствовал страх. Страх потерять его. Страх того, что он упустит шанс, который, возможно, больше никогда не представится. Бакуго вздохнул, стиснув зубы, и встал. Он не мог сидеть больше. Его сердце билось быстрее, и мысли продолжали путаться, но это было не так уж и важно. Важно было другое. Важно было, что он знал, что должен сделать следующий шаг. Потому что если он этого не сделает, если снова спрячется за стенами, построенными из злости и гордости, то всё останется так, как было раньше. И он этого не хотел. Он не хотел снова терять его. Давай, Бакуго, сделай это. Он глубоко вдохнул, пытаясь собраться с силами. Ты можешь это сделать. Просто поговори с ним. Просто скажи то, что чувствуешь. Он взял шаг вперёд. С каждым движением его уверенность росла. Он знал, что не всё будет идеально, что всё может пойти не так, как он планирует. Но хотя бы теперь он был готов попробовать.                                            ~^~ И вот Бакуго стоял перед дверью комнаты Мидории, сжав кулаки так крепко, что костяшки пальцев побелели. Несколько раз он уже собирался постучать — и отступал, проклиная себя. Сделай это, трус. Ты же не боишься никого. Он втянул воздух, постучал резко, без пауз, и почти сразу услышал: — Заходи. Дверь скрипнула, и он шагнул внутрь. Мидория стоял у окна, спиной к нему, но, услышав шаги, обернулся и невольно вздрогнул. Мгновенная, едва заметная реакция — но Бакуго её уловил. Напряжённость в плечах, как будто тело сработало раньше разума. — Каччан? Всё в порядке? Уже поздно… ты мог прийти завтра, — сказал Изуку с той самой улыбкой, которую он прятал за тысячи раз. Та, что казалась дружелюбной, но Бакуго знал — она была щитом. Он не ответил. Прошёл к ближайшему стулу, сел и медленно оглядел комнату. Всё было аккуратно, уютно — как и он сам. Привычки не менялись. На стене висел календарь, и в нём несколько дней были аккуратно выделены цветом. Так вот когда у него течка… — пронеслось в голове. Мысль была быстрой и стыдной, и Бакуго тут же её отогнал, поморщившись. Не об этом сейчас. Тишина растянулась между ними. Липкая, напряжённая, словно воздух стал плотнее. — Изуку, — тихо сказал он. Мидория резко замер. Его имя от Бакуго — это было как удар по броне. Он давно не слышал, чтобы тот называл его так. Даже в лучшие моменты — всегда “Деку”, всегда с долей раздражения или гнева. — Да?.. Что такое?.. — осторожно спросил он, не понимая, куда всё идёт. Бакуго глубоко выдохнул и опустил локти на колени, сплетая пальцы в замок. Он не отводил взгляда от Изуку. — Зубастый. Круглолицая. Половинчатый. И остальные… они знают, — тихо, почти глухо произнёс Бакуго, как приговор. Изуку моргнул, не сразу поняв смысл. — Что?.. Что знают, Каччан? — его голос дрогнул, был полон искреннего непонимания, но уже в нём зазвенела тревога. Бакуго не ответил сразу. Он смотрел прямо, тяжело, упорно, как будто этим взглядом мог пробить стену, за которой Изуку хранил свои тайны. И вдруг… Мидория понял. Лицо его, ещё секунду назад спокойное, побелело. — Что… как?.. — дыхание сбилось, — Откуда они могли…? Он вскочил с кровати, будто прикоснулся к огню. В груди всё сжалось. Паника, резкая, ледяная, захлестнула с головой. — Я… я никому не говорил… — пробормотал он, быстро зашагав по комнате, — Никому… никто не должен был… они не могли… Он схватился за голову, пальцы стиснулись в волосах. Он будто искал спасение в движении, в дыхании, в мысли, которая отказывалась укладываться в голове. — Это невозможно, это просто невозможно… — он остановился резко, будто врезался в невидимую стену. Его взгляд метнулся к столу, потом — к ящику. Он подскочил, опустился на колени, выдвинул ящик и с грохотом откинул дно тайного отделения. И замер. Дневник был на месте. Зеленая обложка, едва заметные царапины, знакомый вес в руках. Но… не так. Он лежал обложкой вверх. Не так, как он всегда клал его — лицом вниз, чтобы не видеть. Не смотреть на это, не вспоминать. Он всегда делал это автоматически, на уровне мышечной памяти. Он закрыл глаза, дыхание стало рваным. Он точно знал, что не ошибся. — Кто… — сорвалось с его губ. Голос дрогнул. Он выдохнул это слово не как вопрос, а как шепот предательства. Мир вокруг будто сжался. Каждое движение, каждый звук стал слишком громким. Сердце билось в ушах. Он не услышал, как за его спиной пошёл шаг. Не почувствовал, как тень легла на его плечо. Он смотрел на дневник — и знал: его разоблачили. Его самое уязвимое, самое личное — теперь было чужим знанием. И в этот момент… весь его хрупкий мир начал трескаться. В этот момент он почувствовал это — шаг, тень, дыхание у затылка. Кто-то подошёл вплотную. Резкий импульс страха пронёсся по телу. Изуку резко обернулся — и застыл. Бакуго. Он стоял совсем рядом. Выше. Шире. Нависал над ним, будто весом не только тела, но и всей той тяжести, что лежала между ними годами. Лицо было напряжено, в глазах — не гнев. Нет. Что-то иное. Слишком сильное, чтобы втиснуть в слова. Изуку сглотнул и, словно по команде, начал говорить. Быстро. Сбивчиво. Заикаясь от ужаса и стыда. — Я… я не знал… прости, Каччан, — выдохнул он, словно оправдывался за то, что дышит. — Я не знал, что кто-то… что они… Я могу всё исправить. Правда. Я скажу, что это шутка, что я всё выдумал… никто не должен был… я не хотел… Он торопился. Будто чем быстрее скажет, тем скорее сможет стереть случившееся. Глаза бегали, голос дрожал. Он не поднимал взгляд на Бакуго. А Бакуго смотрел. Слов не слышал — только отчаянный тон. Только ту дрожь, что не скроешь. И это… сломало что-то в нём. Чёрт. Он правда думает, что я… что я сделаю это? Сердце билось глухо, болезненно. В груди всё сжалось — и прежде, чем он успел подумать, что делает, он сделал шаг вперёд… и заключил Изуку в объятия. Просто обнял. Изуку замер. На мгновение дыхание оборвалось. Руки повисли вдоль тела, как будто тело больше ему не принадлежало. Он чувствовал его — жар, силу, дрожь. Слышал, как бьётся его сердце, ровно напротив своего. Оно било будто в унисон. И это было пугающе. И… странно правильно.                                        Он медленно прижал кулаки к груди, будто надеясь, что это защитит его. Что-то удержит. Хотя бы от себя самого. — Ээ… Ба-Бакуго… отпусти меня… — выдохнул он хрипло, почти неслышно. — Пожалуйста… Но Кацуки не двигался. Не отпустил. Его руки сжались крепче, но не как оковы — как отчаянная попытка удержать что-то ускользающее. Его лоб опустился на плечо Изуку, дыхание стало неровным, будто каждое слово, что он не говорил, давалось с бо́льшим трудом. Это было не доминирование. Не инстинкт. Не привычка. Это была — просьба. Мольба. Единственный способ не сломаться прямо сейчас. Комната замерла. Слов не было. Только сдавленное дыхание, только гул крови в ушах. Только их двое — и та правда, которую уже нельзя было загнать обратно. И вдруг, совсем тихо, срываясь на выдох, Кацуки спросил: — …Почему ты делаешь это?… Изуку даже не сразу понял, о чём он. — Что делаю?… Ответа не последовало сразу. Только тяжёлое дыхание. Только дрожь под кожей. И затем — рывок боли, прорывающийся сквозь голос: — Зачем ты защищаешь меня?.. Он поднял голову, и глаза встретились. Глаза Бакуго были не злыми — нет. Они были сломленными. Иссечёнными виной. Мутными от чувства, которое он так долго не пускал наружу. — Почему ты защищаешь своего насильника?! Изуку застыл. Мир будто оборвался. Глаза его расширились от шока, дыхание сбилось. Он хотел отстраниться, отойти, вырваться, но тело не слушалось. Он не знал, о чём говорит Кацуки. Он не мог знать. Нет, нет, этого не было. Он не позволял себе даже думать об этом. — Что ты… — начал он, но не смог закончить. Горло перехватило. Он дёрнулся назад, попытался выскользнуть из объятий, но Бакуго, скрипя сердцем, не дал. Не сжал — просто удержал. Аккуратно, но непреклонно. — Ответь мне! — выкрикнул Кацуки, голос хрипел от напряжения, от отчаяния. — Почему?! Почему, после всего, что я сделал, ты продолжаешь защищать меня?! Почему ты не ненавидишь меня, Изуку?! Ты должен… Он замолчал, задохнувшись. Его губы дрожали. Взгляд метался. И, наконец, голос сорвался на сломанный, умоляющий шёпот: — …Ты должен ненавидеть меня за это… — Нет… — прошептал Изуку, тряся головой. — Нет, прекрати… — Изуку! — резко произнёс Бакуго, и в этом крике не было злости. Только боль. — Ответь мне… прошу тебя… Его голос дрогнул. И в этих трёх словах — «прошу тебя» — была вся его суть. Вся та хрупкость, которую он не показывал никому. Которую сам прятал за гневом, жесткостью и самобичеванием. Он стоял перед Изуку обнажённым — не телом, а душой. И лишь один человек в этом мире мог дать ему прощение… или разрушить его окончательно. Только один. И этот человек дрожал в его руках, молча борясь с правдой, которую сам так долго хоронил в себе. Он слышал этот голос. Этот надлом. Этот… страх. Прошу тебя, сказал он. Бакуго, который никогда не просил. Никого. Ни о чём. Изуку закрыл глаза. Его тело всё ещё дрожало, будто в лихорадке, а мысли метались, как раненые птицы. Он не знал, что сказать. Что правильно. Что нужно. Но он чувствовал… чувствовал всё. Тепло его рук. Дрожь в его дыхании. Вопросы, которые тот не мог задать, и страх услышать ответ. И собственную боль. Старую, глухую, из тех, что зарыты слишком глубоко. “Почему ты защищаешь своего насильника?” Слова врезались в сердце, как лезвие. Он не мог… принять их. Не мог согласиться. Но он не мог и отвергнуть их сразу. Потому что знал — в этом вопросе была его правда. И правда Бакуго. — Ты не… — начал Изуку, но голос сорвался. Он сглотнул и попробовал снова, чуть громче: — Ты не… чудовище. Не… таким, каким ты себя видишь. Кацуки дрогнул. Изуку чувствовал, как его руки напряглись, но не разжались. И он продолжил — не потому, что был готов, а потому, что не мог больше молчать. — Я… я много раз думал, что должен тебя ненавидеть. И пытался. Честно. Но это было… — он зажмурился, стиснув зубы, — Пусто и страшно. Потому что я не мог перестать… видеть тебя настоящего. Он медленно поднял руки, неуверенно коснулся локтей Кацуки, словно проверяя, можно ли. — Я видел твою злость, слышал твои крики, чувствовал твои удары. Но я видел и то, как ты грыз сам себя. Как тебе было больно. Как ты смотрел на меня, когда думал, что я не замечаю. Я… не мог не видеть. Он вдохнул. Медленно. Глубоко. Сердце стучало, будто рвало грудь изнутри. — Потому что ты был моим Каччаном. Даже когда мне казалось, что ты исчез. Он замолчал, и наступила тишина. Кацуки дрожал. Его руки, ещё совсем недавно сжимавшие Изуку в тревожной, почти болезненной хватке, теперь безвольно скользнули вниз, пока он сам медленно опускался на колени. Он не смотрел на него. Только уткнулся лбом в его живот, словно ища в этом жесте последнюю возможность укрыться — от стыда, от страха, от себя самого. Изуку не отпрянул. Напротив — его пальцы, будто сами по себе, медленно коснулись растрёпанных, колючих волос Бакуго. Погладили их, осторожно, почти благоговейно, словно касались чего-то ранимого, живого. Как когда-то в детстве. Когда Кацуки прибегал к нему. Тогда он не знал, что сказать — только гладил по волосам. Сейчас — всё было иначе. И в то же время… до боли знакомо. — Я не знал, что будет дальше… — прошептал Бакуго. Голос его был глухим, как будто срывался из самого горла, изнутри боли. — Когда это случилось… когда я понял, что сделал… мне казалось, что я… что я стал чем-то… отвратительным. Он не поднимал головы. Слова вырывались из него как исповедь, как слабость, которую он сдерживал слишком долго. — Я чувствовал себя грязным. Сломанным. Мне хотелось… исчезнуть. Умереть. Просто… не быть…Твоя жизнь была бы лучше если бы не я. Изуку замер. Он чувствовал, как его пальцы дрогнули, как сердце болезненно кольнуло внутри. Он слышал правду — не ту, что шепчут по углам, не ту, что можно замазать извинениями. А настоящую. Ту, что человек открывает, когда больше не может держать в себе. И в этой правде… Кацуки был не монстром. А сломанным мальчиком, потерявшим себя. — Ты не один, — прошептал Изуку, почти не осознавая, что говорит. Его голос звучал мягко, но в нём была сила. — И ты не чудовище, Кацуки. Просто… человек которому больно. Он почувствовал, как Бакуго вжимается в него ещё крепче. В этом касании было всё — вина, мольба, неуверенность.  Тихо, медленно, между ними упали слёзы. Он не знал, чьи. Возможно — обоих. Изуку стоял, не отстраняясь, не осуждая. Его ладони всё ещё покоились в светлых, чуть влажных от пота и слёз волосах Бакуго. Пальцы слегка дрожали, но не от страха. От переизбытка чувств. От осознания того, что сейчас происходит нечто слишком важное, слишком хрупкое, чтобы разрушить неловким движением. Он не знал, простил ли. Не знал, можно ли простить. Но сейчас, в этой тишине, среди душного полумрака комнаты, наполненной сбивчивым дыханием и несказанным, — это уже не имело значения. Сейчас был только он и  Кацуки. Он чувствовал, как Бакуго вжимается в него сильнее. Как будто, если отпустить, всё рассыплется — он сам, мир вокруг, чувства, прошлое, настоящее. — Я не виню тебя… — выдохнул Изуку едва слышно. Голос был глухим, мягким, почти неуверенным. — Всё хорошо. Слова прозвучали просто. Но в них была титаническая работа. — Когда это случилось… — продолжил он, едва заметно сжав пальцы в волосах Кацуки, — я… я не сразу понял, что произошло. Я даже не сразу понял, что это было… что-то неправильное. Он говорил медленно, как будто вспоминал вместе с каждым словом, выкапывая из памяти давно похороненные, обросшие плесенью образы. — Я помню, как шёл домой. Шёл и не чувствовал ног. Кругом было тихо и темно. Я просто шел вперед не разбирая дороги, свернул в переулок, и всё казалось мне чужим. И тогда… тогда один мужчина остановился рядом. Он просто подошёл, молча снял с себя пиджак и накинул мне на плечи. Кацуки не двигался. Только дыхание. Слишком неровное, слишком рваное. — Он не спрашивал. Он ничего не говорил. Просто шел за мной проводив до самой двери. А я… я шёл и думал, почему он смотрит на меня с таким сочувствием. Почему жалеет. Я не понимал. Не понимал, почему внутри всё болит. Почему я не чувствую себя собой. Изуку закрыл глаза. На секунду. — Только потом, ночью, когда я лежал в кровати, и всё вспоминалось кусками… я понял. Понял, что что-то во мне сломалось. Понял, что больше не могу дышать так же свободно. Что никогда не смогу быть прежним. Тишина. Удушающая, звенящая. —Мне казалось что я исчезаю… Он опустил глаза, смотря на волосы Кацуки, в которых всё ещё покоились его пальцы. Они дрожали — не от страха, нет. От нежности и от ужаса, который всё ещё жил в воспоминаниях. И от того, что этот человек, коленопреклонённый перед ним, сейчас дрожал так же. — Но я жив, — произнёс он. — Я всё ещё здесь. Он чуть наклонился и прижал лоб к макушке Бакуго, словно передавая тепло, которого им обоим так не хватало. — И ты — тоже Кацуки. Он вздрогнул, когда услышал своё имя. Настоящее. Не “Каччан”, не “ты”, не тишина — а полное имя, которое Изуку почти никогда не произносил. Оно прозвучало, как молитва. Как прощение, которое он никогда не просил вслух, но отчаянно жаждал. Кацуки вцепился пальцами в его футболку, как будто утонет, если отпустит. Он не поднимал головы, но его плечи заметно дрожали. Он молчал. А потом — срывающимся голосом, хриплым, будто царапающим изнутри — выдавил: — Прости меня… Изуку затаил дыхание. Эти два слова, казалось, сотрясли всё вокруг. — Прости меня за всё. За школу. За то, как я с тобой обращался. За… за тот день. За то, что я не знал, как быть с этим. С тобой. С собой. Он оторвался от его живота и медленно поднял голову. Глаза покрасневшие, блестящие от слёз. И не было в них ни упрямства, ни злости, ни той старой гордости, которая всегда лезла вперёд, даже когда ему было больно. Только голая, сдирающая до костей честность. — Я всё сломал. Я испугался, когда понял, насколько ты… важен. Насколько сильно я тебя… — голос сорвался, и он опустил взгляд. — Я боялся, что разрушу тебя, и в итоге — сделал именно это. Он замолчал, стиснув зубы, будто слова были ножами. Потом медленно выдохнул и прошептал: — Но ты всё равно остался. И я не понимаю, почему. Изуку долго молчал. Потом опустился перед ним на колени, положив ладони на его щеки и заставив посмотреть в глаза. — Потому что ты тоже остался, Кацуки. И в этих словах — не было ни жалости, ни подчинения. Только истина. — Ты всё ещё здесь. Ты хочешь исправить свои ошибки. И это… это значит больше, чем ты думаешь. И пока тишина снова заполняла комнату, между ними — впервые за долгое время — не было вины. Не было ярлыков, ролей, страха. Только они. Двое, пережившие слишком многое. И, может быть, всё ещё имеющие шанс.