Ненавижу красный цвет!

Летова подняли на ноги ещё до рассвета. Сначала он подумал, что его опять просто куда-то гонят из вредности, пытаясь замучать чтоб на допрос пришел "готовеньким", но всё стало ясно, когда в замке клацнул знакомый щелчок, и раздался глухой голос: — Летов, на допрос. Вот и наступил тот самый чёртов четверг. Пока шёл по коридору — полураздетый, в рваной рубахе, сонный, с кривыми очками, болтающимися на носу и с ноющей болью в висках. Игорь злился на всё подряд: на лампы, которые жгут глаза, на бетонный пол, что отзывается болью в ногах. На Рогачева, конечно же. Но больше всего — на самого себя, что так глупо попался, как нашкодивший ребёнок. Что испугался и показал слабость, когда майор слегка припугнул выдуманной "мокрухой". «Идиот, блядь», — крутилось в голове, — «попался на такую простую провокацию!» И всё-таки внутри что-то крутило, сжирало, словно жучок в деревяшке: в их компашке завелась крыса, которая доложила куда надо и теперь чекисты с остервенением штудируют его стишки. Ясно одно: доверять "своим" уже не получится. Исходя из прошлого допроса, гэбню не интересовала его пьяная выходка. Интересно, что они найдут в его песнях: диверсию? Призыв к свержению? Еретический панк-манифест? Или ещё что похуже. Его затолкали в ту же самую комнату. В ней ничего не изменилось. Тот же стол, те же два стула, та же люстра с лысой лампочкой, светящей, как палящее солнце в пустыне. Только на столе теперь лежала его общая тетрадка с пятнами от портвейна, открытая на середине. Майор Рогачев давно был там, сидел и деловито листал тетрадь. Заметив зачуханного панка, прочитал вслух последние строки, спокойно, почти вяло: — «Я видел птиц, раскрытых ржавым топором Я видел сон, который проклял генерал Туманный ёжик умирает под столом Он очень смотрит и желает поскорей Я ненавижу красный цвет Уничтожай таких, как я!!». Сильно. Поэтично. Глубоко. Представляю, как твои единомышленники писаются от восторга, читая этот бред. Игорь сел молча. Злость и тревога снова дрались в груди. Хотелось взорваться, закричать, швырнуть эту тетрадку в рожу майору. Но сидел. Молчал. Щёки горели. Какой-то калека в погонах ещё пытается пристыдить ЕГО за стихи. Сам, небось, не читал что-то помимо идеологически верных стихов.. — Ты ведь понимаешь, Летов, — Рогачев посмотрел пристально своим единственным глазом, — по нынешним временам такие стихи — не просто хулиганство. Это идеологическая бомба, которую ты по глупости или под влиянием запада пытаешься подложить народу труда. Игорь надменно усмехнулся, заметно расслабился и выпалил: — Что ж это получается, советская идеология настолько хлипкая, что разваливается от моих стишков? Беды со строем у вас, тщ майор. — и тут же улыбнулся во все свои кривые зубы.— строй надо менять, а ещё лучше — вышвырнуть нахуй все плешивые лбы, засевшие там и диктующие народу, что слушать, что жрать и что пить. Рогачев ухмыльнулся, явно засчитав подкол и встал со стула, не торопясь обогнул стол. Его холодные ладони легли на костлявые плечи панка, из-за чего он дрогнул, ожидая крепкий пиздюль за свой длинный язык, но ошибся. — Расслабься, Летов, — голос у чекиста был странно мягким. — Бить тебя сейчас — всё равно что выбивать пыль из дырявого ковра. Толку никакого, а времени и усилий потрачено уйма. Он слегка сжал плечи, почти дружески, но хватка всё равно была властной. Рогачев наклонился, Игорь ощутил запах табака и старых бумаг — как будто он стоял среди пыльных архивных шкафов, где каждый лист несёт в себе отпечатки давно забытых историй и загубленных жизней. — Ты же не просто хулиган и пьяница... Человек ты далеко не глупый, образованный да только тратишь ум на всякую чепуху. Видать, в тебе слишком много энергии, которую ты не знаешь, куда деть. Игорь съёжился, но молчал. — Я дам тебе шанс, хочу направить твою энергию в нужное русло, — продолжил Рогачев, выпрямляясь. — Не потому что ты мне нравишься или я жалею оступившегося с пути мальчишку. Нет. А потому что ты... симптом. Язва на коже. И если тебя правильно обработать — можно и остальных уберечь. — Ты меня к язве приравнял? Как мило, надеюсь язва сибирская. — пробормотал Летов, с иронией и снова оскалил кривые зубы в улыбке. — Больше склоняюсь к гнойному нарыву. Но нарыв — это тоже сигнал. Ты думаешь, ты один такой особенный? Да вас — сотни. На кухнях, в подвалах, с нечёсаными патлами и мозгами без тормозов. — он жестом указал на едва заметный шкаф с плотными томами дел, завязанными в тугой узел. — Таких как ты, Летов, у меня целый шкаф. Таких же самоуверенных сопляков, которые жизни не нюхали, ни дня не работав на благо нашего социалистического общества. И каждый считает своим долгом выразить недовольство, пока родители подтирают жопу. Ты и твои дружки далеко не особенные "борцы с системой" и "анархисты", коими вы себя возомнили. Поэтому, гражданин Летов, ненавистная тобой система снова даёт выбор подумать над своим поведением. Он ткнул пальцем в тетрадку, внутри которой скромно лежал бланк для чистосердечного признания. — Ты прекращаешь писать грязь, вести полу маргинальную, распутную жизнь, вместе со своими дружками-алкоголиками, ликвидируешь собственноручно Гражданскую оборону. В общем, берешься за ум. Или ты уезжаешь на долгую, очень поучительную экскурсию в один конец. Без гитары. Без бумажки. Без имени. С тобой никто больше цацкаться не будет, гражданин Летов. Подумай, наконец, о своей семье.. твой отец — ветеран, чем он заслужил такое отношение к себе? Старший брат давно в Москве учится, отличник, гордость семьи, в отличие от тебя. Ты совсем от рук отбился, паразит. Игорь вздохнул, потёр виски. Глаза снова болели от лампы, от непрошедшего похмелья, от слов, в которых сквозила неизбежность. Но главное — он чувствовал обиду и унижение. Такое, от которого потом не отмыться ни водкой, ни криком со сцены, ни даже смертью. Его, как котёнка, окунули в место, где нагадил и поучают жизни. Он поднял голову и посмотрел на Рогачева. — А если я скажу: «Пошёл ты нахуй со своим чистосердечным»? Борис хмыкнул, достав сигарету с пачки. — Тогда это не очень умный выбор. Ибо в следующий раз я приду не с тетрадкой, а с наручниками. И поверь, таким снисходительным уже не буду. Щелкнула зажигалка. Летов дрогнул и потупил взгляд на лист бумаги. Впервые за долгое время он не знал, что делать. *** Мешков курил у окна, глядя на пасмурный пейзаж Омска, который не обещал ничего, кроме очередного серого рабочего дня. Борис сидел на диванчике поодаль, смолил Беломор и перелистывал папку с делом, не связанным ни с Летовым, ни с какими-либо ещё гнойниками на теле советского строя. — Он всё-таки согласился сотрудничать? — тихо спросил Мешков. Сердце напряженно качало кровь, а рука с сигаретой легонько подрагивала. Он старался не подавать виду, что дело Гражданской обороны его волновало, в частности главный враг народа — щуплый Летов и его стихи. — Мгм.— Рогачев даже не обернулся к собеседнику. Слишком был увлечен поглощением информации по делу с какой-то Омской сектой. — В его же интересах взяться за голову. Думаю, он сделает правильный выбор. — Он ещё не подписал чистосердечное? — Ещё нет, попросил дать время на раздумья. — в голосе чекиста была нотка лёгкого раздражения. Он знал, что Летов будет вынужден подписать все бумаги, выбора у него как такового нет, если выбор "чалиться в дальних далях" вообще можно считать таковым. — может, всё же его полечить? — Может и стоит. Только пользы от этого — ноль. Ты ведь помнишь, Владимир Васильевич, чем кончилось твоё предыдущее благородство? Что он устроил в той психушке, куда ты его пристроил? Мешков нахмурился и вздохнул. — видимо врачи недостаточно галоперидола ему вкалывали, нужно было увеличивать дозировку. И сидел бы, слюни пускал. — очень в этом сомневаюсь. *** Владимир Васильевич остался в кабинете, когда его коллега ушел, прикрыв за собой дверь. Остался стоять у окна, как будто что-то в этом гудении металлургических заводов могло дать ответ — или хотя бы утешение. Пальцы дрожали не от холода. Он медленно затушил окурок в пепельнице, переполненной до отказа, и сел за стол. Из нижнего ящика достал тонкую папку — копия дела, которую он вёл пару лет назад. Его рука легла на неё с невольной осторожностью, как будто прикосновение могло испортить, испачкать. Он раскрыл её, бережно доставая фотографии и небольшие клочки бумаги — их переписка, наполненная нежностью и любовью, которую приходится скрывать ото всех. Почерк Летова — аккуратный и мелкий, словно бисер, но каждый символ был как заноза под кожей, болезненно сладкий. Он провёл пальцем по краю одного из листков. Чернила немного выцвели, бумага пожелтела, Володя частенько перечитывал письма Игоря к нему, предаваясь приятными воспоминаниями. Мешков сглотнул, его накатило чувство тревоги. Он знал, что держать это у себя очень опасно, что подобная «память» могла обернуться не просто выговором, а концом карьеры и вечным позором. Но избавиться от неё — значило предать. Предать то единственное, что он не мог и не хотел. Володя закрыл папку, спрятал в ящик и закрыл его на ключ. Никто и никогда не узнает о всех нежных чувствах, которые они испытывают друг к другу. Снова встал и подошёл к окну. Всё тот же Омск — серый, вязкий, унылый донельзя. "Как бы я хотел сказать тебе, что всё наладится," — подумал он. — "но тогда бы я солгал. Я смогу лишь отсрочить. Прикрыть. Пока ещё могу..." Он вытащил новую сигарету, чиркнул спичкой и долго вглядывался в дым, снова растворяясь в тяжелых мыслях.