through the hordes

Прохладный воздух обдувает лодыжки Сэма, вызывая дрожь. Он проносится над заброшенным городом, шурша досками на фасадах зданий внизу. Несмотря на холодный ветер, солнце освещает лицо Сэма. Томми стоит перед ним, практически купаясь в тёплом утреннем свете. Его золотистые волосы сияют, ослепительно яркие по сравнению с его грязной красно-белой рубашкой и слишком большой армейской курткой. Он наклонился прямо над краем холма, прикрывая рукой глаза от яркого света. Сэм немного отстаёт, чтобы Томми мог побыть один, смотрит на горизонт и переводит дыхание. Они так долго бежали, что мальчик заслужил немного побыть наедине с собой. — Должно быть, мы их уже потеряли, — через некоторое время Сэм нарушает молчание. Они поднялись на холм, чтобы занять более выгодную позицию и передохнуть в более безопасном месте. Томми устал, Сэм измотан. Его разум гудит от напряжения, вызванного тем, что за ним охотятся. Его тело стонет, находясь на грани истощения. Жизнь в данный момент, по-видимому, представляет собой постоянную войну между измученным телом Сэма и его решительным разумом. Глубокая боль сопровождает каждое его движение. Он почти предпочёл бы острую боль, что-то осязаемое и легко описываемое, а не это неопределённое страдание, к которому он привык. Даже распухшая лодыжка расстраивает его больше, чем причиняет боль. — Мы потеряли их давным-давно, Сэм, — Томми закатывает глаза, и Сэм слышит это в его голосе, даже когда он стоит к нему спиной. — Ты просто беспокоишься, и, надо сказать, без причины. Мы просто слишком хитры для них. — Томми... — голос Сэма звучит укоризненно и нежно. Томми перебивает его, прежде чем он успевает продолжить. — Мимимимими, я Сэм, большой, крупный мужчина, и я говорю Томми, что делать. — С этими словами Томми поворачивается и широко улыбается, уперев руки в бока. Солнце освещает его, как ангела, а не как озорного дьяволёнка, которым он и является. Сэм вздыхает и скрещивает руки на груди. — Томми, я просто пытаюсь обезопасить нас. Большую часть пути они шли за нами по пятам. Я знаю, что ты их слышал. — Я знаю, — выражение лица Томми немного смягчается. — Но мы не можем позволить этим сучкам запугать нас, Сэм! В том-то и дело. Сэм напуган, мир превратился в пустошь. В чашу с пылью. Не так много мест, где можно спрятаться, и некуда бежать, когда за каждым углом поджидают толпы заражённых. Мир больше ни к кому не добр. Почти всё хорошее сгнило. Томми тоже напуган, Сэм видит это по его натянутой, как броня, улыбке. Они оба просто держатся. — Есть разница между страхом и безопасностью, и, честно говоря, нам нужно и то, и другое. — Сэм вздыхает. — Если ты хочешь быть в полной безопасности, то я отвезу тебя в ближайшую аптеку. Ты почти всю дорогу сюда хромал, и твои тихие стоны по ночам мешают мне спать. Сэм знает, что тормозит Томми, знает, что он обуза, но он не думал, что Томми это знает. Иногда он жалеет, что парень такой умный. Иногда он жалеет, что так хорошо подставляет парня. — Я в порядке, Том. — Я знаю, что ты подрался по дороге сюда, и тебе пора позволить мне взглянуть на тебя, — Томми смотрит ему прямо в глаза, его тон нейтрален, но на лице читается беспокойство. Этого не случится. Томми не может знать. Сэм так старался быть сильным ради Томми, что не собирается добровольно показывать свою слабость перед ребёнком. Томми нужно сохранить надежду. Если бы он увидел, как сильно Сэм разваливается на части, это разрушило бы остатки его детского оптимизма. Томми его приоритет. Собственная боль Сэма наименьшая из их забот. Он отворачивается от Томми. Волнение мальчика слишком сильно, оно подавляет. Сэм не может смотреть на него. Чем дольше Томми будет пристально смотреть на него, тем дольше он будет понимать, насколько Сэм сломлен. — Мы не можем так рисковать. Не ради ненужных припасов, когда мы даже не знаем, останется ли там что-нибудь для набега! Плюс- — Он указывает на город. — Там буквально орда зараженных. — Сэм решил, что с этим обсуждением покончено, но уши Томми покраснели от разочарования. По лицу Сэма пробегает гримаса, когда он слышит резкость в своих словах. Он слишком строг, если пугает Томми.… — Но это необходимо! — умоляет Томми высоким и плаксивым голосом. Сэм не может не отвернуться. Он не хочет спорить, мальчик заслуживает бесконечной доброты, а не холодного, резкого тона Сэма. Когда его голос стал таким? Что случилось с его словами, что они стали такими грубыми? Кажется, каждый день он открывает для себя новые способы, которыми зомби-апокалипсис повлиял на него. Это изменило Сэма так же, как и всё остальное, что он когда-то знал. Исчезла улыбка, которую Сэм так свободно носил на лице, и сменилась гримасой. Сэм любил свою работу. Конечно, он всегда относился к ней серьёзно, но даже тогда что-то в машинах всегда вызывало у него головокружение. От инженеров больше не было никакой пользы. Теперь эта серьёзность была направлена в другое русло, и его единственная цель - обеспечить их безопасность. Если бы Томми только знал прежнего Сэма. Тот Сэм никогда бы не был таким холодным. Сэм испытывает облегчение, когда на лице Томми внезапно появляется озорная ухмылка. Его беспокойство из-за того, что он напугал Томми, исчезает. Томми придумывает какой-то дерзкий план, готовый вызвать у Сэма неохотную улыбку. — Что ж, я просто пробегусь сквозь толпы зомби и сам туда доберусь. — Томми упрямо фыркает, произнося эти слова. Сэм с вызовом приподнимает бровь. Томми соглашается. — Я имею в виду, что город выглядит довольно безопасным, зомби меня не побеспокоят… Но я буду совсем один, весь искусанный и всё такое, грустный и истекающий кровью повсюду… — Томми смотрит на него глазами щенка. Сэм ненавидит, когда его заставляют чувствовать себя виноватым, ненавидит, что так легко поддаётся этому, но Томми - исключение. Он всегда был исключением. Они даже не так давно знакомы, но Сэм готов на всё ради этого парня. Он видел Томми в худшие времена, когда они были там, и ему было невыносимо видеть его таким снова. — Томми, мы даже не знаем, насколько у тебя крепкий иммунитет, — взмолился он. — Всё может случиться. Томми закатал рукав, обнажив пять или шесть заживших следов от укусов, расположенных ровными рядами. Кожа вокруг них была мягкой, с розовыми рубцами, а не странного зеленоватого цвета, характерного для укусов заражённых. — По-моему, я невосприимчив к этому! — На его лице сияет широкая улыбка, такая яркая, что почти больно смотреть. Томми выжидает мгновение, прежде чем развернуться и побежать вниз по склону. Он почти вприпрыжку спускается, смеясь над своими выходками. Сэм плетется за ним тяжелой трусцой. — Даже если у тебя иммунитет... — Он пыхтит так, словно пробежал марафон, а не три метра. — Пожалуйста, не позволяй ничему укусить тебя, ты можешь заболеть, — прерывает Томми, издавая самый громкий звук, какой только знает человек. — Томми! — Сэм немного паникует. Боже, как неловко. Он понимает, что с Томми всё будет в порядке, но его разум не рационален после жизни в апокалипсисе. Вид ребёнка, бегущего прямо на толпу заражённых, никогда не покинет его. Для любого другого это означало бы верную смерть. — Томми, вернись! — кричит Сэм, но ветер уносит его слова прочь от Томми. Томми почти добрался до орды, а Сэм всё ещё взбирается на холм. Сэм отдал бы всё на свете, лишь бы не чувствовать такую боль, лишь бы наконец перестать ощущать ломоту в костях и выкручивания в суставах. Хуже всего было бегать: он почти слышал, как хрустит его спина и лодыжки на каждом шаге. Хотя он и не бегал по-настоящему, а скорее ковылял. Он не может сдержать дрожь во всём теле, от которой его голова с трудом поднимается и опускается. Он не может поверить, что он такой хрупкий. Всё в порядке, с Томми всё будет в порядке. Сэм может отдохнуть. Он делает паузу, наклоняется, упираясь локтями в колени, и делает глубокие вдохи. Томми исчез в толпе заражённых, без сомнения, в поисках главной улицы города. Этот парень настоящий упрямец. Сэм его понимает, он тоже был упрямым ребёнком, но разница в том, что он не рос среди заражённых, рычащих на каждом углу. Сэм просто смотрит, медленно продвигаясь вглубь города, чтобы рассмотреть всё поближе. Чтобы снять ржавое мачете с взмокшей от пота спины, Сэму приходится приложить больше усилий, чем хотелось бы, но ему нужна защита. В отличие от Томми, он должен держаться подальше от орды. Он должен позволить Томми сделать это самому. Томми не может потерять ещё одного взрослого в своей жизни. Резкий свист заставляет его поднять взгляд. Томми сидит на краю крыши, свесив ноги, и нетерпеливо пинает стену. Заражённые щелкают зубами и хватаются за его ноги, но не могут дотянуться. Они хрипло стонут, их остекленевшие глаза устремлены на Томми. Перед ним стоит небольшое здание из досок, старое, почти историческое. Вероятно, это универсальный магазин или магазин на углу, из которого другие выжившие уже всё вынесли. В последние годы всё, где есть еда, было разграблено. Вероятно, на полках лежат только давно испортившиеся скоропортящиеся продукты. Он рад, что Томми не заходил в магазин. Ну, рад в том смысле, что он знает, что в магазине Томми вёл бы себя как гремлин. В последнее время парень повсюду искал банку колы, срок годности которой ещё не истёк. Количество колы, которой Сэм плеснул в него, просто смехотворно. Он постоянно липкий. Но, эй, если это даёт им повод для радости, то это не повредит. Всё, что угодно, лишь бы их путешествие было плодотворным. Все, что угодно, лишь бы они не сдавались. — Давай, Сэм, ты можешь пойти в ту сторону. — Они все сосредоточатся на мне, если ты будешь вести себя тихо. Томми кричит слишком громко, пытаясь привлечь всеобщее внимание. Томми стал настоящим экспертом по общению с заражёнными. После первой вспышки выжившие очень быстро поняли, что у заражённых не так уж много сложных мыслей. Как только кого-то кусают, болезнь проникает в кровь и мозг, разрушая белки внутри, пока мозг не разрушается сам по себе. Человек, который когда-то был человеком, начинает медленно угасать, его тело разлагается. Затем проявляются неврологические симптомы. Они начинают повторять действия бездумно, как будто во сне, бесцельно блуждая, пока не превращаются в шатающихся безмозглых тварей. Они действуют только в том случае, если что-то слышат или видят. Если вы будете вести себя тихо, то сможете проскользнуть мимо. Выживание это игра ума, а не грубой силы. Сэм старается дышать как можно тише, практически передвигаясь на цыпочках. Он сразу замечает, как Томми забрался наверх. Старый мусорный бак и кондиционер, закреплённый на стене, находятся на идеальном расстоянии друг от друга для того, чтобы забраться наверх. Ну, идеальном, если вы долговязый, проворный подросток, а не грузный мужчина, чьё тело постепенно слабеет. Забраться на крышку мусорного бака не так уж сложно. Пару раз у него заныла лодыжка, Томми не ошибся, когда сказал, что Сэм хромает. Несколько раз он поскальзывается, но Сэм может с этим справиться. Хуже всего забраться на крышу. Его левое запястье болит от напряжения, вызванного весом его тела. Когда он почти забирается наверх, его хватают за руку, и светлые кудри закрывают ему обзор. — Я слышал, как ты стонал с другой стороны, старик! Сэм бы защищался от клеветы, но сейчас он тяжело дышит, как собака. По крайней мере, плитка под его спиной холодная. Томми возвышается над распростёртым телом Сэма, наклонившись, словно чтобы осмотреть его. Через мгновение он кивает, словно удовлетворившись осмотром. — Теперь, когда ты оправишься после восхождения на Эверест, я решил, что мы пройдём по живописному маршруту и попрыгаем по крышам, пока не найдём аптеку. Им не потребовалось много времени, чтобы заметить мигающую вывеску аптеки. Плоская бетонная крыша здания - маяк современности в старом городе. Новые здания, бетонные блоки и белые квадраты всегда вызывают тревогу. Они почти не изменились, но выглядят пустыми и неправильными. Это жуткая долина, которая кажется такой знакомой и в то же время чужой. Томми бродит по крыше, уперев руки в бока. — Ага! Окно в крыше! Я знал, что сегодня нам повезёт. — Только будь осторожен, мы не хотим, чтобы ты порезался или орда услышала… Звук разбитого стекла. Ботинок Томми пробивает стекло, пугая Сэма. Томми падает, и его тихое кряхтение эхом разносится в воздухе, когда он больно приземляется на лодыжки. Два больших пальца торчат из дыры. — Я в порядке! Спускайся, я тебя поймаю, — кричит он. Он наполовину шутит, говоря о том, что поймает Сэма, и повышает голос в конце фразы. По тому, как Томми прищуривается, становится ясно, что он готов помочь Сэму. Сэм потирает затылок, обдумывая слова Томми. Первой его мыслью было спуститься, держась за край ямы и опускаясь вниз, но он подавляет свою гордость. Гораздо практичнее сидеть на краю и спускаться, шагая. Как только он отталкивается, Томми оказывается позади него и помогает спуститься. Сэма всегда удивляло, насколько Томми силён. По крайней мере, не в общепринятом смысле, но мальчик жилистый и выносливый. Крепкий маленький сорняк, который мир постоянно пытается вырвать с корнем, но так и не может, и он только становится сильнее. Когда-нибудь он должен сказать Томми, что любит сорняки, особенно одуванчики. Любой другой без раздумий растоптал бы их, но не Томми. Он считает их красивыми. Томми любит то, что, по мнению мира, не заслуживает любви. В аптеке темно, свет проникает только через витрину. Стеклянная дверь заколочена деревянными досками и небрежно заперта снаружи. Потрескавшаяся, состарившаяся древесина, один из немногих символов недавней жизни в магазине. Сэм не утруждает себя тем, чтобы запереть здание, он намерен схватить припасы и сбежать. Сэм очарован белоснежными полами и пустыми полками. Теперь, когда ярко раскрашенные коробки больше не заполняют их, они кажутся клинически чистыми. Томми вздрагивает, оглядываясь по сторонам. Поразительно, что здесь не прибрались как следует. На полу разбросаны коробки, как будто кто-то, кто был здесь до Томми и Сэма, торопился. — Посмотри на это дерьмо, Сэм! — Глаза Томми широко распахнуты и сверкают, как у ребёнка в кондитерской, а не в аптеке. Место, где осталось так много припасов, большая редкость. Живя в условиях апокалипсиса, учишься радоваться таким вещам, как бинты и банки с колой. Томми слегка подпрыгивает на каблуках, и они скрипят по пластиковому полу, когда он подходит к полке, чтобы взять бинты. — Похоже, доктор Саймонс на месте. — Повезло мне, — его тон сухой и низкий, но лёгкий выдох и приподнятые уголки губ выдают его. Пренебрежительный тон Сэма всегда заставлял Томми улыбаться. — А где уважаемый доктор Том Саймонс получил докторскую степень? — О, пожалуйста, Сэмми-бой, все знают, что я учился в той модной медицинской школе… Хард-Варк. Это было изнурительное десятилетие работы, полное испытаний и невзгод, многих пациентов даже я не смог спасти, — он драматично прикладывает руку ко лбу. — Но теперь я извлёк урок из своей ошибки и пришёл, чтобы вылечить тебя. Сэм с подозрением относится к рассказу доктора Саймона, который, кажется, сочетает в себе Гарвард и трубкозубов. Сэм не может сдержать улыбку и прищуривает глаза. Его тревога немного ослабевает, у доктора Саймонса прекрасные манеры. — Ладно, хочешь сесть на меня? Мы посмотрим на твою лодыжку. — Томми смягчается, на мгновение забыв о браваде и шутках. Сэм оказывается на столешнице, а Томми стоит перед ним на коленях. Чёрт, парень был убедителен. Они замолкают, Сэм теряет дар речи. Никакая глупость Томми не может полностью успокоить его нервы. Этот огонь защитного инстинкта бушует вместе с его паникой. Он поклялся защищать Томми от мира, и это должно включать в себя защиту от суровой реальности ситуации Сэма. Не то чтобы Томми смущало или унижало то, что он видит его раненым. В основном это просто страшно. То, что он показал кому-то, сделало это реальным, предопределило его судьбу. Его боль это взрослые дела, не предназначенные для детей, чтобы они знали о них или беспокоились. Теперь он обременяет этим Томми. Он ранен, сломлен, и как только Томми увидит это, он поймёт, насколько безнадёжна их ситуация. Сэму всегда нравится жить в сладком тумане отрицания, пока дым не рассеется и ему не придётся столкнуться с реальностью. Томми медленно подтягивает манжету брюк Сэма, периодически поднимая взгляд, чтобы встретиться глазами со старшим мужчиной. С каждым взглядом он изучает лицо Сэма, выискивая признаки боли или дискомфорта, чтобы проверить, можно ли продолжать. Странно, что с ним так бережно обращаются. От этого его сердце теплеет и замирает, но в то же время от каждого прикосновения по коже бегут мурашки. Сэму не нужно, чтобы о нём заботились. Вся эта ситуация неправильная. С каждым нежным прикосновением мозолистых рук Томми на Сэма давил груз его неудачи. Мягкий голос Томми нарушает тишину. — По крайней мере, синяки красивые, да? — Фиолетовые и жёлтые пятна расползаются по его опухшей лодыжке, словно на акварельной картине. — Вам повезло, что у вас такие прочные ботинки, мистер, эти старые вещи действительно крепко держали вас, чтобы вы могли на них ходить. Томми был прав, теперь, когда ботинок снят, боль усиливается. Раньше ботинок служил ему чем-то вроде фиксатора. Несколько кусков кожи были единственным, что удерживало его в вертикальном положении, единственным, что скрепляло его сломанные части, чтобы он мог идти дальше. Малыш легонько прикасается к его лодыжке, ища явные признаки повреждений. Сэм тихо шипит, когда пальцы касаются болезненных мест. Глаза Томми становятся большими и грустными от этого звука. — Это будет холодное. — Предупреждает Томми. Звон пакета со льдом наполняет уши Сэма. Каждый незначительный шум в тихой комнате теперь приводит в бешенство. Каждый шорох медикаментов заставляет его желудок сжиматься от иррационального страха. Он беззащитен, его душу разрывают встревоженные глаза одного мальчика. Даже доброта Томми казалась оскорбительной. Сэм отстранённо чувствует, как холод проникает в его лодыжку. В его голове царит пугающая тишина. Его мысли текут медленно. Они приходят в тревожном ритме и постепенно ускоряются, постоянно нарастая к кульминации. Любая мелочь может подтолкнуть его к краю. Кто-то хорошо к нему относится, и он не может держать себя в руках. — Я просто собираюсь его завернуть, — прерывает его размышления Томми. В его руках рулон скотча. Сэм кивает и крепко зажмуривает глаза, собираясь с духом. — Скажи мне, если будет слишком туго, ладно? Прошло так много времени с тех пор, как кто-то в последний раз так нежно обращался с ним. В последний раз, когда кто-то перевязывал Сэма, в его памяти остались болезненные воспоминания о том, как его дёргали и тыкали в него. Это были образы ослепительно-белого цвета и уколов, которые он пытался не замечать. Руки в синих перчатках, которые должны были помогать, давили на раны, желая причинить боль, используя его слабость. Его паника приближалась к кульминации, и даже эти мягкие прикосновения были слишком похожи на грубые руки из прошлого. Сэм часто моргает, словно это поможет избавиться от мыслей. Заботливые голубые глаза впились в него. — Ты сильно пострадал где-нибудь ещё? — Нет. — Вырывается слишком быстро, слишком резко. Томми приподнимает бровь. Он молча открывает рот, решая, стоит ли настаивать или оставить всё как есть. — Ты уверен, большой человек? Сэм кивает. Томми вздыхает, хлопая ресницами. Томми не хотел этого делать, Сэм это знал. Мальчику не доставляло удовольствия доводить Сэма до предела. — А что насчёт твоего запястья? — Все в порядке, — Его голос немного дрожит. — Сэм. — Томми толкает Сэма, и тот вот-вот сломается. — Томми, я в порядке. — Сэм почти рычит. Томми наклоняется вперёд и хватает Сэма за запястье. Сэм невольно вздрагивает. — Да, ты такой стеклянный, что мне страшно даже прикасаться к тебе. — Томми практически кричит. Это громко. Резко. Слишком похоже на их голоса, грубые прикосновения и болезненные уколы. Из горла Сэма вырывается тихий жалобный стон. Томми осторожно убирает пальцы и виновато качает головой. Ощущение прикосновения остаётся, покалывая. В равной степени тревожит и успокаивает. Сэма трясёт, знакомая головная боль зарождается за глазами и в висках. Боже, как же больно сдерживать столько слёз. — Прости, Сэм, — Томми действительно звучит виновато. — Я не должен был повышать голос. — Он на мгновение замолкает, размышляя. — Всё в порядке, малыш, всё в порядке. — Это едва слышный шёпот, лёгкий и тихий. Сэм говорит это искренне, по крайней мере, он скажет это, когда действие адреналина пройдёт. — Я не заставлю тебя делать то, чего ты не хочешь. Я не прикоснусь к тебе, если ты этого не хочешь, — голос Томми становится чуть тише. — Я никогда не буду таким, как они. Сэм убит горем. Чувство вины разъедало его, как кислота. Мальчику не должно быть стыдно за такое. Ничто из того, что случилось или случится, не может быть виной Томми. Томми никогда не был таким, как они. Он был воплощением солнца, доброты и оптимизма. Мудрый ребёнок, которому пришлось слишком быстро повзрослеть из-за них. И из-за Сэма тоже. — Томми, всё в порядке. Я… я имею в виду, да, я был напуган, напуган так, как будто я снова там, с ними, но я не боялся тебя. Я бы никогда не смог тебя бояться. — Он вкладывает в свои слова все эмоции, которые только может. Сэму нужно, чтобы Томми знал, что он говорит искренне. Томми, кажется, немного шокирован. Обычно ему приходилось вытягивать из Сэма что-то искреннее, а здесь Сэм был настолько открыт, насколько мог. — Да, я знаю, — Томми отводит взгляд. — Просто иногда это меня беспокоит. Сэм кивает, сидя в теплой тишине, которую теперь разделяли они вдвоем. — Эй, просто пообещай мне, что ты хотя бы перебинтуешь запястье или сам посмотришь на него. Нам нужно позаботиться о себе, здоровяк. — Я обещаю Томми. — Сэм говорит это всерьёз. Он собирается попытаться ради Томми. Малыш улыбается и поднимает вверх мизинец. — Клянешься мизинчиком? — Клянусь мизинцем. — Сэм соглашается, удивляясь тому, какие маленькие у ребёнка пальцы по сравнению с его собственными. Иногда он забывает, насколько Томми молод, каким крошечным он, должно быть, был, когда наступил апокалипсис. Боже, как жесток этот мир. Томми отходит в сторону, чтобы поискать ещё припасов, и даёт Сэму возможность зализывать раны. Душное чувство в груди Сэма немного ослабевает, иногда легче побыть одному. Боль в запястье пульсирует, из раны всё ещё сочится кровь. Сэм хотел сдержать обещание, но не мог заставить себя смотреть на это, ковыряться в ране и перевязывать её. Не в этой слишком белой аптеке. Не там, где Томми может увидеть. Он засовывает кое-какие принадлежности в рюкзак на потом. Он всегда может посмотреть, пока Томми спит. Сэму просто придётся смириться с чувством вины за то, что он не сдержал обещание. Томми напевает, расхаживая по магазину, и Сэм узнаёт песню. Томми всегда напевал эту мелодию, заполняя своим голосом долгие паузы в дороге. Сэму стоит как-нибудь спросить, что это за песня, может быть, он сможет подпеть. В нём нет ни капли музыкального таланта, но он постарается ради Томми. Громкий стук в передней части магазина прерывает мелодию. Это сильный, почти оглушительный шум. Зомби. Они окружены.