Море волнуется раз

Волны нежно обнимают, они не касаются грубо, не разбиваются о кожу. Тонкие бледные пальцы мягко скользят по бойкой водной ряби. Она кромешно темная, так ласково касается, что Минхо едва ли не штормит. Что-то так знакомо щемит в груди, почти больно. Вода днём чуть ли не полностью прозрачная. Если стоять на мелководье, то можно увидеть желтоватый песок, в который так приятно проваливаются пальцы, если пройти дальше в глубь. Сейчас море было непроглядным, только на поверхности виднелись бледные солнечные отблески, которые красиво переливались на водной глади, поблескивали в шоколадных прядях и бликами мерцали в угольных глазах. На берегу ветер пробирал до колючих мурашек, но в воде сегодня было как-то по-особенному тепло. Морская пена шутливо щекотала пальцы, а в голове было настолько, до одури, пусто, что в ней даже не осталось места для глухого звука волн, разбивающихся о песчаный берег. Но с очередным звучным всплеском пустота сменилась как-то чересчур резко врезавшимися в голову чужими ямочками на розово-пунцовых щеках и яркой родинкой где-то около левой скулы. Так захотелось куда-то спрятаться. Мысли о чужих длинных пальцах не отпускали даже тут. На его личном островке спокойствия, там, где морской воздух мягко впутывается в пряди, а кончики пальцев щекотно подрагивают, будто в мандраже, при каждом ледяном брызге куда-то в свою сторону. Он так красиво улыбается. Ли забавно называл своё слишком быстро бьющееся в последнее время сердце внезапной слабостью (сначала окрестил её мимолетной, но быстро в этом разубедился), правда пока что только про себя. Он неловко разводил руками на удручающие вопросы близких, а уголки его губ смущенно ползли вверх. Взгляд карих глаз теперь слишком часто живо темнел, и все так хитро и понимающе на это ухмылялись. Хлопали по плечу и шептали какой-то сахарный бред на пару с советами ему на ухо. Видимо, только Минхо не понимал. У него едва ощутимо потели ладошки и каждый раз так больно зудело в груди при виде чужих смольных прядей. У него часто-часто рдеют уши и подрагивают холодные пальцы, а в голове все так липко-вязко перемешано. Сам в себе заблудился. И лишь бы поскорее найтись, найтись и понять, что все прошло, что все закончилось, что больше не надо думать, какой Ли мерзкий, отвратительный, что эти мысли, может быть, транслируются в чужой красивой голове бегущей строкой, когда он так сбивчиво нервным, чересчур высоким голосом, рассказывает какой-то глупый-глупый бред после пар, почти прижимаясь к нему бок о бок. Так хочется ближе, даже если его, наверное, никогда не обожжет своей ласковой нежностью чужой яркий взгляд. Но это ничего страшного. Минхо на самом деле достаточно того, что Джисон пока что молчит. Не говорит о несуразности его движений, о глупой, лезущей в глаза, крашеной чёлке, до звона в ушах громком смехе и чересчур приторных фразах, оседающих горящим позором где-то на корне языка. Хану хватает милосердия просто молчать, и Минхо так ему за это благодарен. Как бессовестно представлять чужие припухшие розовые губы на своих, таких бестолково кривых. Его не возьмут за руку, не придержат за поясницу, порнушно пройдясь кончиком пальца по линии челюсти, не вдавят до стыдливой грубости в себя, томно разглядывая старшего из-под ресниц. Ничего. Ничего страшного. Минхо все понимает. "Почему ты такой красивый, почему я такой урод" — давно уже теплится где-то в распаленном сознании. Неожиданно быстро взошедшее солнце так тепло разливает свои лучи по мокрой линялой футболке, солёная вода слишком надолго въелась в память, а солнце уже почти оставило свой горячий след на бледной коже. Он удрученно выдохнул. Холодная вода стекала по отросшим прядям, на точеном профиле мягко переливались влажные блестящие капли. Морская гладь ласкалась и играла волнами в лучах утреннего солнца. Вернуться в реальность было внезапно отрезвляюще. Прохлада лизнула его щёки, ветер гулял в волосах и дул на влажную кожу. Скоро пары. Главное, чтобы в голову опять не врезались чужие, неприлично красивые родинки. Лишняя мысль мажет по ушам стыдливым жаром, кажется, еще немного и придется задержаться на прогретом солнцем берегу чуть подольше. Минхо застегнул бегунок на ветровке с высоким горлом, которую еле отыскал, валяющуюся где-то далеко от него на бледно-желтом песке, и немного подтянул закатанные до колен черные джинсы. Шлёпки звучно бились о ступни, когда Ли чуть развернулся и поплелся к дому, спотыкаясь о мелкие камушки. Его район был загаженным, выглядел почти противно. Наткнуться на горы битых бутылок было вполне регулярной практикой, а штукатурка, летящая со стен на голову, вполне обыденным делом. Лежащий на бетоне мусор шоркал под ногами, а фигурные бутылки, стоящие в углу под лестницей, скорее всего, скоро будут валяться осколками по всему подъезду. С каждым днем становилось все сложнее убеждать себя, что он счастлив среди груд серого бетона. Сросшийся с одиночеством, он сам до конца не понял, как очутился в своем самом страшном кошмаре. Его пятиэтажка больше походила на полудохлую заброшку, чем на жилой дом. На втором этаже была дверь его квартиры, обычная деревянная, покрашенная белой краской. На ней полустёртый номер, написанный когда-то чёрным маркером, взгляд на котором задержался как-то совсем неприлично долго. Перед глазами на секунду мелькнули ветвистые вены на чужих запястьях. Блядские совмещенные пары по физкультуре. Почти отвратительно, до блевотной неловкости стыдно. Минхо не понял, как оперся о колючую стену, так и не осмелившись достать ключи из заднего кармана. За спиной хлопнула соседская дверь. И Ли, честно, мужественно не вздрогнул. Ну, почти. В квартире удушающе холодно, и он смешно морщит нос, вглядываясь в темный коридор. В груди роется что-то, кажется, больное, и он гулко хлопает дверью, роняя ключи на подъездный бетон. Почти забыл переобуть шлепки. Первая пара скоро начнется, а он еще даже не ложился. Ли — будущий успешный экономист, с пачкой денег в кармане и красавицей женой под боком, как пророчит ему мама. Себе же Хо пророчит только скорейшую кончину, если он что-нибудь с этим всем не сделает. Он поступил на экономический факультет, прилежно ходит на все занятия, отзванивается маме каждую среду, четверг и пятницу и громко воет в подушку каждый вторник. Когда за душу цепляет — всегда больно, и так страшно увидеть в том, что тебя зацепило, неприкрытое ничем отвращение. Лишь бы ему тоже не было мерзко. Еще и первая пара в большой-большой аудитории с красивыми, выкрашенными свежей белой краской стенами. И у него тоже. И так мучительно страшно, почти до тошноты, до жуткой трясучки, что все это опять проникнет слишком глубоко и ударит, не пожалеет и ударит туда, где болит сильнее всего, исцарапает его и так изорванную душу, коснется того, на что дышать неосторожно запрещено, того, что красным таблом загорается перед глазами при каждом упоминании. И о боже, как же стыдно. Стыдно поднимать голову, стыдно разрешить себе даже взглянуть на чужую ровную спину или черную макушку, затерявшуюся где-то в толпе. Минхо крепко зажмуривается и пытается глубоко вдохнуть, цепляясь за дверную ручку. Запутавшись в удручающем самобичевании, он не понял, как оказался у нужной аудитории. Урод.Так и задрожало у него где-то под ребрами. И он так и стоял, притаившись и слушая монотонное вещание своего старенького препода. Правда, с другой стороны двери. Его рука как будто онемела, повернуть ручку просто не получалось. Пальцы больно задеревенели. Ли нелепо попятился назад, спотыкаясь о свои же неловкие ноги. Нет, на эту пару сил у него точно не хватит. Мин мужественно придавил в себе все мысли о чужой макушке ногой. Кто-то в конце коридора торопливо зашоркал по университетскому кафелю. И Минхо, не отставая, тоже, даже головы не поднял. Правда, вряд ли его попытки спрятаться увенчались успехом, как минимум потому, что Хо вырос. От 16-летнего маленького мальчика не осталось и следа, теперь он почти два метра подтянутой мускулатуры, и хотелось бы сказать — уверенности, но увы. Дрожащие пальцы и заплетающиеся ноги говорили об обратном. Минхо врезался прямо в источник шоркающего звука и, сбивчиво извинившись, уже поплелся к выходу, но чья-то рука почти больно сжала его плечо. — Хён! — звенит прямо где-то около уха глубоким мелодичным голосом, и Минхо хочется провалиться сквозь землю. Он спешно тараторит приветствие, краснея кончиками ушей и попутно выкручиваясь из чужой стальной хватки, глядит на чужую дурацкую черную безрукавку и понимает, что его совсем не по-дурацки кроет. Минхо снова обжигается. Мама, наверное, в ближайшие пару лет ждет внуков. Внутренности сдавливает, а Хановы внимательные глаза, кажется, уловили чужое непослушное настроение. — Нравится? — проследив за чужим взглядом, Джисон хитро ухмыляется. Он почти играет мышцами, немного приподнимая свободную от плеча Минхо руку, которого к этому моменту, кажется, уже пару раз перекаратило, в глазах темнеет и его по-страшному ведёт. — Нет, — потупив взгляд, Ли резко отворачивается. Звучит слишком неуверенно для того, чтобы хотя бы Джисон в это поверил. У Ли подрагивает голос и хочется приложиться башкой о ближайшую стену, а еще желательно, чтобы башкой о стену его приложил сам Джисон, может, хоть тогда Минхо вразумится и в голову перед сном будут лезть короткие юбки сокурсниц, а не чужие очаровательные щёчки на пару с далеко не такими же очаровательными руками в глупых черных безрукавках. И все вокруг начинает как-то по-странному рябить. Картинка вокруг плывет, в голову врезаются красивые морские волны. Минхо запоздало приходит осознание, что он не помнит, когда последний раз вообще ел. В голове фоновым шумом внутренний голос лепечет что-то о том, что Ли все это заслужил, и в груди больно-больно щемит. Так не хочется расстраивать маму. Последние силы Хо тратит на грубый толчок в чужую крепкую грудь и рывок в сторону раздевалок. Он почти физически чувствует чужую пару глаз на своей спине. Надо забрать свою несчастную олимпийку. Надо маме позвонить. Надо поесть. Надо поздороваться со своей красивой одногруппницей. С Джисоном здороваться не надо. Пары прогуливать не надо. Думать о чужих широких ладонях, удивительно, но тоже не надо. Нельзя. Джисон красивый, у него хорошая репутация, он всем нравится и со всеми ладит, не слишком прилежно учится, но очень ярко улыбается. Из недостатков у него разве что глуповатая манера шутить свои шутки, когда вообще стоило бы промолчать, но Минхо даже это кажется по-странному привлекательным. Джисон живой. А Минхо холодный, резкий и отстраненный, у него вечно дрожат ледяные пальцы и трескаются сухие губы. Он все испортит, растопчет, раздавит, убьет своей больной щемящей любовью. И поэтому стыдно коченеющими пальцами выдирать свою пропахшую морским берегом олимпийку из университетской раздевалки, стыдно спешно ретироваться, стоит только завидеть чужую красивую макушку, стыдно мученически молчать, слыша в трубку расспросы об одногруппницах от мамы, стыдно вместо точных расчетов держать в голове чужой обжигающий взгляд. Стыдно за себя. Минхо по-некрасивому грубый, резкий, он делает поспешные выводы, и ему, кажется, не хватает хлесткой пощечины, чтобы наконец-то очнуться от этого кошмара. А Джисону хочется снова после пар ходить к морю, смеясь с глупого хёна, путающегося в словах и запинающегося о свои же ноги. Сдержанный, строгий Минхо оттаивал, стоило немного приласкать его похвалой или комплиментом, он розовел щеками и премило улыбался, терял всю свою серьёзность и разрешал себе побыть собой. А потом Минхо понял, почему он, весь такой серьезный и собранный, так глупо-глупо терялся, стоило обжечься чужим внимательным взглядом. Быть собой Минхо себе больше не разрешает. Чревато последствиями. Джисон, кажется, соскучился и волнуется. Минхо, кажется, хочется исчезнуть. Он сам все испортил. Испортил своими потными ладошками, высоким нервным голосом и чем-то мерзко скребущимся где-то около сердца. Джисона в самую душу лезть никто не просил, а он залез и не вылазит. Песок шумит под подошвой, неприятно засыпаясь в и без того грязные кроссовки. Минхо слышит только монотонный гул волн, и ему хочется просто утопиться. Он лезет в карман за дорогой зажигалкой и хлопает по карманам в поисках своих дешевых сигарет. Курчавый дым оседает глубоко в легких, Минхо мазнул языком по губам, посмеявшись над шоколадным послевкусием. Ему уже почти 21, а он как девчонка курит шоколадные сигареты и дома цепляет себе на чёлку разноцветные заколки. Видимо, сегодня он уже достиг пика омерзения к себе, раз эта информация показалась ему ироничной. Окурок полетел куда-то к волнам, и Хо даже не успел развернуться. Крепкие руки схватили его поперек туловища. В ноздри врезался знакомый сладковатый запах. Загипнотизированный Минхо даже не сразу сообразил, что стоило бы начать вырываться. Он глупо дернулся, чувствуя, как широкие ладони больно сжались на его рёбрах стальной хваткой. Чужое тяжелое дыхание легло куда-то на заднюю часть шеи, колючие мурашки резво пробежались по спине. У Минхо слишком быстро покраснели уши. Ли тяжело выдохнул, ватные ноги еле держали, а непослушными руками не получалось отбиваться. Пальцы, кажется, еще больше заледенели. — Джисон, отпусти! — Минхо не узнал свой голос. Показательно дернувшись и наотмашь махнув ладонью, Ли хотелось, чтобы это всё просто закончилось. Чтобы уши больше не краснели, глаза не блестели, чужая родинка стерлась из памяти на пару с сильными широкими ладонями, красивые сахарные ямочки не вспоминались перед сном, и на скучных парах не думалось о каждой мимолетно брошенной в университетских коридорах вместо приветствия улыбке. Потому что это неправильно, потому что мама ждет внуков, ждет строгих костюмов с дежурной, выученной улыбкой, ждет пачки денег, ждет с каждым звонком "все замечательно" от Минхо, но где-то глубоко в памяти почти слышатся непрекращающиеся вздохи со стыдливыми замечаниями о его глупой мерзкой несуразности. Джисон, почувствовав чужое замешательство, резко дергает старшего за плечо, и вот они уже стоят почти лицом к лицу. Джисон часто-часто хлопает густыми ресницами и молчит как партизан. Минхо предпринимает несколько показательных попыток вырваться, только сейчас осознавая, как больно сжались на его плечах чужие крепкие ладони. И Минхо ничего не остается, кроме как заглянуть в чужие, почти черные, глаза. Так по-глупому банально, но в них правда хочется утонуть. Особенно когда в них так и плещется эта особенная, присущая только Джисону, наивная смешинка. Выныривая из своих скомканных, грязных, спутанных мыслей, Минхо судорожно разглядывает чужое лицо в надежде хотя бы на намёк чужой привычной, яркой улыбки, но Джисон не улыбается. У него брови съехались домиком, и вроде как глаза на мокром месте. Чужая искренность больно обжигает. Минхо в странной попытке утешить тянется к смольным прядям, проводит самыми кончиками пальцев по лохматой, после, судя по всему, бега, голове. В груди гулко и громко-громко бьется сердце, и Ли немного страшно, не услышит ли его Джисон. Но Джисон лишь звучно всхлипывает и, хныча, лепечет что-то вроде "Не убегай от меня, Хён" И от этого "Хён" кровь стынет в жилах. Хан сам весь извелся. И Минхо оттаял. Снова. Неуверенные кончики пальцев зарылись в Хановы волосы уже целой пятерней. Минхо притянул Джисона ближе, уткнув холодным носом в свою шею. Он с усилием отцепил ладони от чужих плеч, сжав старшего в медвежьих объятиях и заплакал. До боли крепко вжимая в себя Джисона и слушая его короткие всхлипы где-то около все еще розового уха, Минхо понял, что больше не сможет его отпустить, больше не сможет убежать, утопив мысли в холодных морских волнах, не сможет сказать маме, что у него все нормально. Хан резко отрывается от чужой шеи. У него опухли глаза, и он шмыгает красным носом. Минхо бросает взгляд на чужую родинку на щеке и не может сдержать смущенного смешка, рвущегося откуда-то из сердца. —Это не смешно,— тянет гласную Джисон, но сам коротко улыбается. Минхо не сдерживает порыва чмокнуть его в эту злосчастную родинку и, наверное, впервые видит как Джисон мило краснеет щеками. Хан глупо хихикает, упорно делая вид, что ему совсем не неловко, а потом пинает старшего куда-то под коленку и тянет к морю. У них мокрые кроссовки, Джисон брызгается холодными каплями, и Минхо не может перестать смеяться. Его грубая, неживая версия и учебник по мировой экономике сегодня здесь утопились, правда пока что только метафорично. Но Хан держит его за руку и говорит, что всему свое время. Минхо больше ни за что его не отпустит.