Пока мы не влюбимся вновь

      Сон пришёл без предупреждения. Он не спрашивал, готова ли Юнхи, не оставлял выбора, а лишь накрывал с головой, как тяжёлое, пахнущее гарью покрывало, окутывающее разум вязким предчувствием. Сначала Юнхи ощутила знакомый запах старых чернил, терпкий, будто под подушкой кто-то спрятал старинную рукопись. Потом она услышала тихий, и почему-то родной скрип половиц, где-то вдалеке. Казалось, кто-то осторожно ходил по пустому дому.       Вспыхнула свеча, и пламя тонко дрожало, вытягиваясь вверх, желая коснуться кожи Юнхи. А затем — настороженная тишина.       Юнхи стояла на мраморных плитах внутреннего двора. Вечернее небо над головой разливалось серо-лиловыми красками, словно кто-то размазывал тушь по шёлковой бумаге. Юнхи не удивилась: всё это снилось ей снова и снова. Сон каждый раз был одинаковым и разным одновременно. Как стихотворение, смысл которого ускользал, стоило подумать, что ты его понял.       Она была одета в ханбок цвета молочной сливы: тонкая ткань обнимала тело, прятала в складках лодыжки, пока рукава шелестели от каждого движения. Подол цеплялся за ноги, мешая идти вперёд.       Под навесом из тёмного дерева висели маленькие лампады-лотосы. Они покачивались на ветру и казались живыми. Юнхи видела искры багрового света, похожие на глаза старых духов, наблюдавших за ней сквозь тысячелетия и полупрозрачную бумагу. Воздух был наполнен ароматом лавандовых благовоний, тлеющих в курильницах, и дымом, будто на кухне только что затушили жаровню. И запах этот звал вглубь сна, обещая раскрыть тайны.       И всё же Юнхи уже знала, что в этом мире не было случайностей. Ни одной.       Изо дня в день Юнхи жила этим сном, как живут повторяющейся болью. Он был для неё как заученная до последней строчки, до последней интонации актёров сценой из старого и не самого любимого фильма. И смотрела она его каждый раз только из-за надежды, что если дойдёт до конца — всё прекратится. Но ничего не прекращалось.       У подножия широкой лестницы, высеченной из белого мрамора, стоял мужчина. Алый ворот ханбока мерцал в пламени лотосов, на поясе висел старый, с потемневшими от времени накладками, меч. Мужчина не двигался, и всё же казался грозным. Он всегда был здесь, в этом сне, но он никогда не смотрел на Юнхи, не приближался к ней.       Но сейчас, когда он медленно и как-то обречённо обернулся, над дворцом взревел гром. Вспышка. Лотосы запылали разом, словно кто-то в небесах дёрнул за невидимую нить и поджёг фитиль. К небу поднялось красное пламя, обрушившееся вниз багровым дождём из пепла и искр.       Черепица с крыш срывалась вниз, падая птицами, лишёнными крыльев. И в этом хаосе, среди рушащегося неба, мужчина протянул к Юнхи руку.       Палец, один только палец — мизинец — был охвачен тончайшей нитью, алой, как кровь. И эта нить, живая, пульсирующая тянулась к Юнхи. Она опустила взгляд и подняла руку: на её мизинце был завязан другой конец нити, и она сжималась всё туже.       — Ёнхва…       Голос прозвучал, как порыв ветра. И в этом имени, в этом хриплом, срывающемся шёпоте было всё: тоска, отчаяние, страх и любовь, которую нельзя было забыть.       Юнхи замерла. Она не могла сделать ни шага, ни вдоха, будто что-то придавило грудную клетку. Мужчина звал. Сердце отбивало где-то в горле.       Поздно. Слишком поздно. Мир горел.       Пламя, разодрав небо, рванулось вперёд. Огонь прошил воздух, как раскалённые иглы, смешался с кровью, сажей, пеплом. Мужчина — её незнакомец, вечный спутник в этом сне — исчез в ослепительной вспышке, даже не успев коснуться Юнхи. Его последний взгляд навсегда остался в памяти.       Лёгкие наполнились густым, тяжёлым дымом. Он душил, заполнял горло, прилипал к языку. Юнхи судорожно пыталась сорвать с пальца нить, но ничего не получалось. Мизинец горел.