Шурка

Хриплый кашель громкоговорителя резанул по уху, будто смычок соскользнул со струн. Сердце Шурки пропустило удар, и он едва успел подхватить выпавший было из рук инструмент. Опасливо покосился на охранника, прохаживающегося по взлётке, скучающе поигрывающего дубинкой. Не заметил. Прошли многие месяцы с тех пор, как он оказался здесь, но Шурка всё равно так и не смог привыкнуть к этому звуку. Каждый раз он отзывался фантомной болью во всём теле и кошмарными воспоминаниями об отвратительных сценах, имевших обыкновение происходить после него. Каждый раз вся жизнь в цеху замирала и забивалась в углы, в надежде что мрачный взор конторы обойдёт её стороной. Сотни душ дрожали, как нитка, намотанная на палец расточительного портного, от каждой шальной мысли которого зависело, пойдёт эта нитка в новую петлю... или оборвётся. Мерзкий механический голос прокаркал несколько слов на чужом языке и трое автоматчиков, сварливо чертыхаясь, проплелись через цех и скрылись в конторе. На этот раз обошлось. Шурка, по-немецки «Остарбайтер №4040», с самого своего появления на заводе принадлежал цеху противооткатных устройств. Нет-нет, никакой оговорки – именно принадлежал, наравне с инвентарём и расходными материалами. В гроссбухе конторы на него числилась единственная маленькая карточка, где беглым унтер-офицерским почерком было набросано: «Самец. Русский. Гидравлика. Использовать максимально эффективно.» Большим контора никогда не интересовалась. Тяжело вздохнув, остарбайтер вновь склонил бритую голову к станку. Пузатый стальной цилиндр тормоза отката лежал перед ним как вспоротая рыба. Сотни дней одинаковой бесконечной работы довели движения до автоматизма: вставить поршневой шток, натянуть веретено, настроить компенсаторную пружину, залить откатную жидкость и закрыть воротником. Шток, веретено, пружина, жидкость, воротник, шток, веретено, жидкость, воротник, шток, пружина, воротник, шток, воротник, шток, воротник… Месяцы и месяцы одинаковой, отупляюще-рутинной и изматывающей работы в лучшем случае по 12 часов в сутки и шесть дней в неделю растекались в голове жирным, едким пятном, пожирая память о том, когда всё было иначе. Что когда-то не было остарбайтера №4040 и наброшенной на его горло удавки ненавистного Рейха, сдавливающего и требующего всё больше орудий для убийства его соотечественников, заставляя просыпаться по ночам в холодном поту от видений своих рук в русской крови, льющейся на них рекой из жерла чудовищной, бесконечно грохочущей войны. Не было бесчеловечных лозунгов, обезображенных безумием пропаганды лиц солдат и существ в костюмах, что периодически показывались из-за стальных дверей конторы. Тех, кто называл себя хозяевами. Кипящий поток эмоций и мыслей накатывал волна за волной, и парень зажмурился, болезненно закусив губу, чтобы не закричать. Нет. Он помнил. Он помнил те, кажущиеся теперь такими далёкими времена, когда Шурка было его единственным именем, когда ему было 18 лет, он жил в Сталинграде, в общежитии при тракторостроительном институте, где учился на гидравлика. Он помнил удивительные для деревенского парня высотные здания и широкие улицы, помнил прогулки по залитой светом и утопающей в зелени Октябрьской площади, живописное побережье Волги, смеющиеся лица друзей и товарищей, пленяющих сердце девушек… Даже после проклятого июня сорок первого, когда конспекты и практика на шасси тракторов сменились помощью в госпиталях и работой над рессорами танков, а над городом по ночам забегали лучи зенитных прожекторов, даже тогда Шурка не терял себя, и лишь с утроенным рвением «обувал» новенькие тридцатьчетвёрки, с лихвой оправдывая студенческую бронь от призыва. Как же глупо всё оборвалось… Оглушительный лай немецкой речи над самым ухом ледяным душем вырвал парня из тёплой пелены воспоминаний. Лязгнув зубами по так и оставшейся закушенной губе, и неловко зажав кровавую струйку, узник поспешно обернулся. Прямо перед его лицом маячила багровая от злости лысая голова немца-бригадира, Судя по обильно брызжущей вонючей слюне и обрывочным словам, которые Шурка знал в немецком, господин лил на него многоэтажную брань. За спиной бригадира возвышалось двое детин в серых шинелях, ехидно ухмыляющихся и постукивающих по полу прикладами винтовок. Все рабочие уже стояли неровным строем синих курток на взлётке, сочувственно глядя в его сторону. По спине Шурки пробежала капля холодного пота. Это же надо было так замечтаться, чтобы проворонить фабричный гудок. А ведь он и близко не выполнил норму... Будто в подтверждение его страхов, бригадир принялся шариться по его столу, распихивая инструменты и пересчитывая выставленные у стены готовые детали. Обсчитавшись, он презрительно фыркнул. Подошёл вплотную, и, с омерзительным хрипом плюнул в лицо остарбайтера, бросив напоследок слишком хорошо знакомое слово. Швайн. Били парня недолго. Солдатам не хотелось тратить лишнее время в конце караула, и отделался, он, кажется, всего лишь сломанным прикладом носом и парой десятков ушибов. Вскоре, в цех ввели новую группу узников. Фронт требовал новой пищи ежеминутно и ежесекундно, и работа на заводах Рейха не утихала ни днём, ни ночью. Вновь загудели станки и печи, вновь воздух наполнился запахом гари и стальной стружки. Однако что-то изменилось в остарбайтере №4040. То ли в его осунувшемся лице, никак не тянущем на 20 лет от роду, то ли в глазах, помутневших от искр сварки, появилось нечто, незаметно выделяющее №4040 среди остальных «восточников». Какой-то странный, совершенно немыслимый для цитадели неволи огонёк. Будто тот самый старый Шурка, комсомолец и студент Сталинградского тракторостроительного, прорывался на свет из-под запёкшейся кожи остарбайтера, и наполнял измученное тело долгожданной силой. Силой не только выживать, но и делать что-то большее. Силой бороться. Руки сами, будто заведённые собирали один тормоз за другим. Пузатые цилиндры плотным строем выстраивались у кирпичной стены, как армия близнецов, готовых тут же выступить в бой. Даже один из охранников, заглянувший проверить штрафного работника, одобрительно крякнул и без лишних вопросов пошёл в дальнейший обход. Этого Шурка и добивался. Уже через несколько минут скрипучая тележка, в которой аккуратными штабелями лежали детали, катилась через заводские казематы. Трудно не признать, зрелище было величественным. Мимо проползали тысячесильные ленты конвейеров, тянущие на себе многотонные лафеты, гигантские плавильные печи, ревущие прокатные станки и даже небольшие краны, протаскивающие под потолком грозные стволы орудий. Говорили, когда-то вся эта мощь выпускала технику для сельского хозяйства. Быть может, даже хорошо знакомые ему тракторы. Иногда Шурка задавался вопросом, сколько полей могли бы вспахать тракторы, которые можно было бы изготовить из материалов хотя бы для одной тяжёлой мортиры, но обычно такие мысли тонули в ужасе после первого кашля громкоговорителя. Окидывая взглядом десятки стальных чудищ, что уже через несколько дней поедут сеять смерть во все концы планеты, Шурка подкатил тележку к посту проверяющего. Обычно тут сидел кадровый немец из конторы, вроде их бригадира, однако некоторое время назад немцы, брезгуя лишний раз работать с «восточной чернью», выторговали себе у конторы право замещать их на ночь достаточно квалифицированными остарбайтерами. Шурка помнил из фабричной газеты, которую вслух читал в бараке учёный немецкому Йони, речи хозяина о том, что рабский менталитет и природное подчинённое положение исключает наличие в голодных и задёрганных «варварах» любой толики духа на борьбу против «господствующей расы». Большая ошибка. Проверяющий – сухонький мужчина лет пятидесяти, с грустным лицом доброго дядюшки и белой повязкой «добровольного помощника» на ободранном рукаве, с отсутствующим видом взял один из цилиндров и, осмотрев его со всех сторон, принялся аккуратно простукивать его по бокам. Вдруг, выражение лица узника изменилось. Он ещё несколько раз быстро простучал деталь, и на сухом лице неожиданно появилась лёгкая улыбка. Он незаметно кивнул Шурке и махнул рукой солдату, чтобы тот вывел парня в барак. Проходя мимо плаката «Славяне – это рабы» в караулке, Шурка улучил момент и незаметно для немцев пнул камешком прямо в нарисованную в центре свастику. «1:1» – подумал, Шурка – «Посмотрим, сколько вы их захватите с железной пылью в пушках». Внезапное оживление пришло на завод несколько дней спустя. С самого утра вся контора стояла на ушах. Господа то и дело показывались из-за железных дверей чтобы покурить, а громкоговоритель лаял многократно чаще и громче обычного, гоняя охрану с утроенным усердием. Шурка сразу смекнул – будут гости. Ближе к полудню по цехам пронёсся шёпот, что у ворот завода остановился партийный «Майбах», и уже через несколько минут взмыленные охранники вместе с хиви смерчем пролетели по цехам, выстраивая остарбайтеров по струнке у рабочих мест. Шурка во все глаза уставился на бодро вышагивающую по взлётке процессию. Впереди мельтешили те самые грозные господа из конторы, от чьего слова зависела каждая жизнь на этом Богом проклятом заводе и один вид которых приводил узников в ужас. Теперь хозяева умильно улыбались, торопливо забегали вперёд и услужливыми тонами наперебой обращались к неспешно идущим по центру господам, больше напоминавшим английских джентльменов, чем коричневорубашечников. Идеально выглаженные и подогнанные фраки, белоснежные рубашки и белоснежные снисходительные улыбки – само воплощение благородства. Создавалось впечатление, будто лучезарные господа перед заседанием парламента вышли на прогулку с собаками. Такой мощный разрыв шаблона кружил голову, и, как оказалось, даже слишком сильно. С соседнего с Шуркиным станка один из остарбайтеров, тонкий как спичка пожилой человек, недавно прибывший откуда-то из-под Ленинграда, вдруг с жалобным воплем «Спасите нас, ради Бога!» рванулся к лучезарным, и коснулся руки одного из них. К несчастью, старик не увидел следующей части процессии. Замыкали торжественное шествие шестеро полицейских с карабинами наготове. Всё произошло настолько быстро, что Шурка даже вздрогнул с опозданием. Миг – и тело старика лежит у его ног с простреленным навылет виском. По коже парня пробежал холодок. Он не раз видел смерть, все ужасы завода были ему давно не в новинку, но впервые костлявая старуха проходила к нему так близко. Взгляд ни в какую не хотел отрываться от распахнутых, медленно стекленеющих глаз мертвеца, в которых навеки застыла тень мольбы и какая-то детская обида. Лучезарного джентльмена, тем временем, вовсю обмахивали платками их, остарбайтеров, грозные господа, причитая как заправские бабушки. Джентльмен и сам достал белоснежный платок и аккуратно стёр кровь с партийного значка, бросил брезгливый взгляд на тело, поднял его на парня и ледяным голосом выплюнул то же самое омерзительное слово. Швайн. Визгливо проревел фабричный гудок, и Шурка устало отложил инструменты. После инцидента с гостями остарбайтеров поспешно загнали обратно за станки, а у стальных дверей конторы до самого отъезда партийцев дежурили полицейские и солдаты. Бегло заглянул бригадир, не нашёл к чему придраться, и мотнул головой на взлётку. Шурка сделал было шаг вперёд, и еле удержал равновесие чтобы не наступить на труп, так и лежащий здесь с полудня. Под тупые смешки немцев он обошёл его, стараясь не смотреть вниз, и присоединился к понурому строю синих курток. После удушливого, тысячи раз переваренного воздуха цеха весенняя прохлада была настоящим Божьим даром. Идти до барака было недалеко, лагерь остарбайтеров, ограждённый кольями с колючей проволокой и пулемётными гнёздами по углам, располагался на пустыре на городском отшибе, непосредственно примыкающем к заводу, но именно эти короткие минуты движения, пусть в тесной колонне, пусть в окружении солдат и овчарок, казались Шурке лучшими в каждом дне жизни в неволе. Он шёл по инерции, не делая ни одного лишнего шага, и, несмотря на усталость, любовался небом. Бесконечное, беспристрастное, оно было той единственной свободой, которую у них нельзя было отобрать, пусть даже им были доступны на неё только взгляды. Более того, оно было единственным реальным напоминанием о далёкой Родине, ведь там тоже есть такое же бесконечное, свободное небо. Детская логика, но во многом именно она помогала ему не сойти с ума. Бараки, вмещавшие по целому цеху каждый, представляли собой небрежно скиданные дощатые здания, вытянутые в длину, с будто наброшенными сверху треугольными крышами, и внешне были неотличимы от хлевов для скота, которые в родной деревне Шурки строили не самые радивые колхозники. Ничем не лучше была обстановка и внутри: выстроенные рядами двухъярусные нары, узкие оконца, вместо пола – холодная солома. Ближе к приблизительному центру барака, где между нарами было чуть больше пространства, стоял ящик с главной драгоценностью барака – самодельной лучиной, и несколько колченогих табуреток, которые когда-то удалось выменять у охранников в обмен на оставшиеся у кого-то вещи. Шуркины нары были неподалёку от этого «лобного места», и когда конвойный запер двери за спинами остарбайтеров, он с достоинством занял одну из табуреток. Смешно сказать, но по времени пребывания в лагере он был одним из самых старших из всех узников. Большинство умирало в первые три месяца, сильные держались где-то полгода, Шурка-же недавно сменял на своих нарах восьмой месяц. Когда оставались силы, он вместе с другими «старожилами» учил вновь прибывших местным порядкам и давал советы о том, как протянуть лишний день, когда контора объявляет аврал. Невольно пришли мысли о лете сорок второго. Тогда Сталинград ещё был глубоким тылом, и лишь бинты на солдатах и выползающие из ворот завода громадины танков напоминали о грохотавших вдалеке боях. С окончанием занятий, руководство института приняло решение отправить часть студентов помогать селянам на земле. Разумеется, увидев наряд на свою родную деревню, Шурка тут же вызвался добровольцем. Он хорошо помнил, как засыпал в день приезда на стогах родного овина, а проснулся уже от того, как ухмыляющийся немец тыкал ему штыком в щёку. С перепугу парень дёрнулся, и штык распорол ему лицо до самого уха. Новый бургомистр потом ласково советовал ему молиться за милосердие новых хозяев и радоваться, что не застрелили на месте. Несмотря на старания родных, фашисты быстро узнали о его образовании, и как только из Германии пришёл первый эшелон «вербовщиков», его тут же отправили на запад. Потом был тесный и душный телячий вагон, бесконечные дни на точно такой же сырой и холодной соломе без сна в едином глазу, переваренное просо и затхлая вода один раз в день. А какой там стоял смрад… Наконец, в одно утро загремели засовы, и двое солдат в чёрном стали вытаскивать их на перрон. Потом, собрав людей в кучу, их погнали, как скот, по улочкам на площадь, где прохаживались взад-вперёд какие-то люди. Это и была «биржа труда», а ожидающие люди и были их новыми хозяевами. Шурку передёрнуло от воспоминаний о том, как «цивилизованные немцы» выхватывали людей из толпы, щупали, мяли, осматривали зубы, как у коней на базаре. Когда-же его и ещё нескольких крепких мужчин отделили в небольшую группу неплохого, на первый взгляд, вида господа, он и услышал в первый раз имя, которое впоследствии стало для него самым ненавистным в жизни. Даже имя Гитлера не вызывало в нём столько ненависти, сколько имя того, кто его купил. Кто покупал у СС тысячи и тысячи людей, покупал в неприкрытое рабство, покупал, и гордился этим. Этим именем было Альфрид Крупп. Скрипнули двери, и в барак, гремя бидонами, зашли двое хиви с ужином. Разумеется, ни о каком мясе, свежих овощах, да и в принципе ни о чём свежем не могло идти и речи. Кажется, этого не хватало и самым немцам. В распоряжении узников были серая комковатая масса эрзац-каши из одному Богу известных ингредиентов, иногда настолько жидкая, что больше напоминала суп, плесневелые сухари, и, иногда немцы тратили, а скорее уж выбрасывали в котёл к остарбайтерам остатки чая. Разумеется, тоже заменённого. Разобрав свои порции, на которые уходили все деньги из так называемого жалования восточных рабочих, ведь если его сохранять, то установленной конторой бесплатной нормой хлеба на человека было 15 граммов в сутки, люди разбредались по кучкам и в полумраке впервые за день тихо беседовали о своём. Шурка остался у лучины вместе с двумя другими старожилами – Йони и Ефимом Петровичем. Первый, которого все по негласному железному правилу называли Павлом, был самым настоящим евреем из Вильнюса, которому, благодаря литовской внешности от папы, повезло скрыться, и вместо жёлтой звезды, которая была смертным приговором, получить синий квадрат остарбайтера. Йони обладал невероятным качеством – прекрасным знанием немецкого языка, которое и помогло ему держаться так долго. Йони работал у самых дверей конторы, и фашисты частенько давали ему поручения, даже не подозревая, что говорят со злейшим расовым врагом. Он же почти из первых рук слышал всё, что происходило в конторе. Ефим Петрович до войны работал на донбасских шахтах, а с сорок первого служил сапёром, попав в плен на Кавказе. Этот жил своим поистине непробиваемым здоровьем и глубочайшими знаниями дела, из-за чего с ним порой советовались даже немцы. Не те, что из конторы, а простые инженеры, которые, при посредничестве Йони, порой передавали восточникам что-то поприличнее эрзац-каш и папирос с пылью. Разумеется, талант свой Ефим Петрович использовал далеко не только во благо фашистской оборонки: - Жалко, сегодня сверхурочных нет... – пробасил он – Ей Богу, в обморок падать на смене готов, лишь бы ещё сюрпризов им наделать. В обычную то квоту не пройдёшь, Фрицы-проверяющие застанут… Точно всё делаешь как я учил, Шур? Парень ухмыльнулся: - Куда уж точнее. На каждую каплю глицерина по две стружки, да пожирнее. Ефим нахмурил брови: - Крутишь, Шурка. Так-то от ентой стружки орудие только изнашиваться куда быстрее начнёт, а уж коли переборщить, то может и прямо в стволе снаряд рвануть. Красиво, но опасно, как бы на след не напали. Слушай, кхм, Паш, а чего сегодня эти крысы в сюртуках приезжали? Уж не гестапо ли? - Дыши ровнее. – Йони флегматично поднял ладонь – Имперская палата культуры. Приезжали насчёт готовящихся празднеств по случаю 54-летия фюрера. Хотят себе пару пушек для салюта прямо с завода прибрать. Вроде как уже обо всём договорились. - Не нравится мне это… - старый сапёр задумчиво погладил бороду и закинул в рот целую хлебную корку – Будто сердце что-то недоброе чует от этого праздничка. - Ну, послезавтра видно будет. Жуй скорей давай, Шурка, не глазей. Отбой уж скоро. Колючий матрац и подушка и пара тонких одеял на верхнем ярусе нар вновь принимали парня в свои объятия. Бараки сильно продувало, потому рабочие синие куртки и брюки из грубой ткани становились ещё и пижамой. Шурка долго беспокойно ворочался, выглядывая в просвете между досками бледный лик луны. Хоть он и промолчал, но его сердце тоже было отнюдь не спокойно. Будто нечто огромное и страшное надвигалось оттуда, из послезавтра, и всё что можно было сделать, уже сделано. Оставалось только ждать. Только ближе к рассвету парень наконец забылся чутким, тревожным сном. И вот тот самый день наступил. Несмотря на вторник, остарбайтерам объявили внеплановый «выходной», вероятно потому, что не хватало людей следить за ними в праздник, и заперли в бараках. Большинство так и осталось на своих нарах отлёживаться, ведь все знали, что за каждый день простоя, пусть даже по приказу, потом придётся отработать вдвойне. Но несколько человек, в том числе и Шурка, сгрудились у одного из оконец на дальней стороне барака. То ли сырость так подточила его, то ли изначально оно было дефектным, но это оконце было единственным, через которое можно было видеть происходящее за колючей проволокой. Как старожилу, Шурке досталось одно из лучших мест. Йони как-то сказал, что этот город называется Эссен, и парень испытывал к нему противоречивые чувства. По населению – около полумиллиона человек, примерно, как Сталинград до бомбёжек. Из трещины окошка в стене барака было видно лишь окраину города, но её Шурка засмотрел до дыр. Аккуратные ряды фахверковых домов, благородные сады близ каменных усадеб, изобильные гастрономы и булочные, из которых, если удачно дул ветер, до бараков доносился запах настоящей выпечки, множество машин и богато одетые люди. Сама собой эта картина накладывалась на воспоминания о его родной деревушке, на которой немцы не оставили живого места, и с языка неудержимо рвался один единственный вопрос: «А что им было у нас надо?». Пару недель назад это неравенство немного сгладилось. Одной ночью все узники подорвались со своих нар от всем знакомого, но, казалось, давно ушедшего в прошлое звука – сирены воздушной тревоги. Разумеется, запертых в бараке остарбайтеров никто и не подумал выпустить, но этого было и не нужно. Пока город содрогался от разрывов бомб и искал укрытия, в бараках царило большое оживление. Измождённые люди смотрели в свинцовое небо, где в мечущемся свете прожекторов были хорошо видны могучие силуэты английских самолётов. Союзники! Друзья в тысячах километров от любой линии фронта, хоть на востоке, хоть в Африке! Настоящий шок, гром среди ясного неба. На людей внезапно обрушилось осознание, что Рейх слабеет, что рано или поздно их история может получить счастливый конец. Во многих с новой силой загорелась надежда, и подпольное движение бракоделов выросло почти вдвое. Его негласными лидерами бессменно были Йони, Ефим Петрович и Шурка. Узники верили в них, и почти каждый вносил свой вклад в ослабление врага изнутри. Среди простых немцев настроения царили явно противоположные. На их сытых лицах появились растерянность, непонимание, даже страх. Явно чтобы изгладить этот эффект, приспешники Геббельса из палаты культуры и решились провести праздник в разгар войны. Постарались фашисты на славу: до сих пор покрытые рытвинами дороги были вычищены, выбитые стёкла в домах замаскированы, а стены украшены венками, орлами и портретами «великого лидера». До бараков доносилась маршевая музыка, на площади, которую было едва видно за маленькой рощицей соорудили трибуну, по бокам от которой выставили те самые пушки. На площадь организованно, под надзором полиции постепенно стекался народ. Сначала пришли старики, многие мужчины из которых пришли в старых кайзеровских мундирах, потом к ним присоединились средние возраста, поблёскивающие партийными значками, под умильные взгляды которых «вожатые» в повязках со свастиками привели бодро шагающих мальчиков в коричневых рубашках и шортиках, и девочек с косичками, в накрахмаленных белых рубашках. Повсюду веяли чёрно-красно-белые знамёна, оркестр гремел, праздник, похоже заходил на «ура». И вдруг всё стихло. Люди вытянулись по стойке смирно. На площадь заехал сверкающий чёрный кабриолет, в котором во весь рост стоял некий человек в белом мундире, при виде которого вся площадь громогласно рявкнула «Хайль!» и вскинула правые руки: - Большая шишка, как пить дать. Ефим Петрович поморщился и сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь. Белый человек с достоинством вышел из машины и поднялся на трибуну, постучал рукой в перчатке по микрофону. По городу понеслись тысячекратно усиленные слова. Йони переводил урывками. Фашист пламенно говорил о трудностях, об угрозе, о единстве, о фюрере, об ответственности и мужестве. Яростно жестикулируя, он ревел о рабстве в лапах коммунистического режима и призывал отдать всё для «справедливой победы». Площадь ревела одобрением, а за трибунами артиллеристы уже готовили пушки к залпу, по-видимому, приготовленному для кульминации. Предчувствие чего-то плохого стало невыносимым. Белый завершал свою речь: - Так давайте же восславим нашего великого фюрера и сделаем свой залп в сторону сердца коммунистической империи, что отдастся миллионами залпов наших доблестных войск от Архангельска до самого Урала! Слава Рейху, товарищи! Огонь, огонь, огонь!!! И артиллеристы дёрнули за рычаги. По всей видимости, залп в сторону коммунистического сердца планировался далеко не один. Опасения старого сапёра оправдались на все сто. На секунду Шурку ослепило вспышкой, после чего он увидел огненный шторм, заливший площадь. От артиллеристов не осталось и пепла, деревянную трибуну разорвало в клочья и разорванная обгоревшая шинель, секунду назад бывшая белой, лежала прямо посередине площади, придавленная каменным орлом с обломившимся крылом. Гражданские бежали, площадь была усеяна ранеными и убитыми, надсадно дёргался, как раненая змея, пылающий фашистский флаг. Узники переглянулись. Этого им не простят. Весь день прошёл в омерзительном ожидании. На душе было странное чувство, будто у приговорённых, годами ожидавших казни, и наконец дождавшихся, но именно сейчас это настолько некстати... - А жить так хочется, ребята, а вылезать уж мочи нет... - Не души, Ефим. – проскрипел Йони – Может, прорвёмся ещё. Кто-то из узников пытался выломать двери барака, кто-то тихо молился. На закате в ворота лагеря въехало два броневика с пулемётами. Чёрная форма, непроницаемые лица, черепа на петлицах. Эсэсовцы выгнали узников на плац и пинками выстроили в колонны по баракам. Вперёд вышел человек в погонах гауптштурмфюрера. С жуткой улыбкой на чистом русском немец спросил: - Кто это сделал? Ответом ему было гробовое молчание. Лишь ветер грустно гудел в преддверии дождя. Немец повторил вопрос: - Кто это сделал, свиньи? Вновь не получив ответа, он мерзко усмехнулся: - Пеняйте на себя. Он подошёл к первой колонне и громко спросил: - Это они? Молчание. Взмах рукой в кожаной перчатке, и первую колонну смело длинной очередью с крыши броневика. Дёргающиеся, извивающиеся в образовавшейся груде тела добивали из автоматов. Офицер подошёл ко второй колонне: - Может, они? Снова забил пулемёт. Тела оставались лежать вповалку и первые капли дождя размывали их кровь по плацу. Процедура повторилась ещё три раза, пока из начала одной из колонн в ноги эсэсовцу не бросился какой-то человек. Палач наклонился к нему, и узник что-то зашептал ему, указывая на колонну из Шуркиного барака. В голове у парня раздался звук, будто лопнула лампочка. Это был конец. Каратели затолкали их в подвал старой котельной, стоявшей на отшибе, как кирпичная домовина. Кромешная темнота, холод и сырость только усилили ощущение замогильности окружающего мира. Хотелось верить, что смерть уже как-то незаметно наступила и всё наконец позади, но скрип колёс снаружи не оставлял этой надежде ни шанса. Кто-то начинал плакать, кто-то просто лёг на землю и смирился. Когда снаружи взревел двигатель и в подвал повалил дым, Шурке почему-то вспомнился изумлённый и обиженный взгляд того старика, убитого зипо на взлётке. Он даже не успел осознать свою милосердно-быструю смерть. Кем умер этот человек? Что было бы более правильным написать на его могиле, имя или номер остарбайтера? У Шурки, чьи лёгкие уже раздирала едкая копоть, было время осознать это. Почему-то это казалось ему чрезвычайно важным. Среди бьющихся в агонии и харкающих кровью соратников, Шурка повалился на пол, подполз к стене и на ощупь принялся писать. Палец срывался, раздирался в кровь об острый кирпич, но слово за словом оставалось на слое копоти. Последним, что услышал Шурка был щелчок клапана огнемёта. Струю пламени он встретил с улыбкой. Он справился. Он выполнил свою миссию. Гибель нацистского чиновника замедлила движение карательной машины в Эссене, и у нескольких человек, боровшихся с чудовищным Рейхом появился шанс вырваться из его лап. СС не удалось отследить бракованные пушки с фабрики Круппа. Стальная стружка, засыпанная в откатную жидкость, позволила не разорваться тысячам снарядов, в противном случае выпущенных бы по советским позициям под Курском. Усилиями и риском одного цеха «безвольных рабов» были спасены десятки тысяч жизней. 10 апреля 1945 года солдаты 507 парашютного пехотного полка Армии США ворвались в Эссен и освободили выживших узников трудового лагеря Круппа. В подвале полуразрушенной котельной ими была обнаружена выделяющаяся надпись на русском языке: «Пыльцов Александр Васильевич (11.05.1923-20.04.1943)»