Муза и Творец

Данины веки были свинцовыми, а сознание — вязким, как октябрьская грязь на тропинках их приморского городка. Он сидел, подперев голову ладонью, и сквозь полуприкрытые ресницы наблюдал за пляской меловых символов на зелёной доске. Преподаватель, Короткевич, казался размытым силуэтом, произносящим заклинания на непонятном языке. Каждое слово тянулось, как карамель, прилипало к мозгу и застывало там бессмысленным комком. «Лишь бы не уснуть», — думал Даня, чувствуя, как волна теплой дремы накатывает на него снова. Он ущипнул себя за запястье — резко, до боли. Мир на секунду прояснился. За окном пылала осень. Не та унылая, мокрая северная осень, а их, южная, щедрая и бархатная. Небо было высоким и пронзительно синим, а клёны у академии стояли, будто объятые тихим золотым пожаром. Ветерок, пробиравшийся через приоткрытую форточку, нес сложный аромат: солёную свежесть моря, дымок далёких костров, прелую листву и сладковатую влажность земли после ночного дождя. Даня глубоко вдохнул. Он обожал это время. Оно напоминало ему детство: длинные тени на асфальте, запах печёных каштанов из киоска у пристани, ощущение, что весь их маленький мир засыпает, укутавшись в пёстрое одеяло, и становится невероятно, до щемящей боли в груди, уютным. Он подавил зевок, и это вышло громко и нелепо. Эх. Сейчас бы не эту лекцию, а диван, тёплый плед и Мирослав рядом. Чтобы голова лежала у него на плече, а по телевизору шёл «Гарри Поттер» — третий, самый тёплый, про Патронуса и обещание «всегда». Но Мирослав был на работе, а Даня — здесь, в душной аудитории, где воздух спёрся от пыли, пота и высоких идей. Спасаясь, он потянулся к скетчбуку, лежащему на краю стола. Тонкая бумага, запах графита. Он бесцельно водил карандашом, вырисовывая абстрактные формы. Чашка кофе, которую он набрасывал утром, под рукой начала менять очертания. Линии сплетались, изгибались, пока из хаотичных штрихов не проступил… глаз. Не просто глаз — взгляд. Суровый, пронзительный, с тяжёлым веком и глубоко посаженный. Взгляд, который видел тебя насквозь и не одобрял того, что видел. Даня поморщился, было неприятно. — …и вот в чём суть, — голос Короткевича прорвался в его полудрёму, протяжный, густой, как дым от дорогой сигары. Преподаватель стоял к аудитории спиной, постукивая длинными пальцами по деревянной поверхности доски. — Настоящее искусство, господа, всегда связано с саморазрушением. Или, если хотите быть более романтичными, — с самопожертвованием. Без боли — нет роста. Без страдания — нет озарения. Вы не найдёте ни одного гения, чья жизнь была бы спокойной рекой. Он замолчал, будто давая словам просочиться в сознание студентов. Даня видел, как несколько человек на первых рядах напряглись, стараясь записать эту мудрость. — Ван Гог? Отрезал ухо. Баския? Ушёл в небытие на игле. Камю? Врезался в дерево на бешеной скорости. Случайность? — Короткевич резко обернулся, и его острый взгляд скользнул по рядам, пока не остановился на засыпающем Боре. — Борис! Прошу внимания. Назови мне живого художника. Боря вздрогнул, оторвав щёку от ладони. Его выбеленные волосы торчали с одной стороны, как перья испуганной птицы. — Э-э… — он заморгал. — Бэнкси? В аудитории пронёсся сдержанный смешок. Короткевич медленно улыбнулся, но в его глазах не было веселья. — Я попросил назвать художника, а не анонимного вандала с баллончиком. Кол вам, молодой человек. Ирония — не оправдание для отсутствия глубины. Он рассмеялся, но смех был сухим, как треск ломающихся веток. Затем повернулся и крупными, размашистыми буквами вывел на доске: СТРАСТЬ = СТРАДАНИЕ — Запомните это равенство. Если вы не мучаетесь, когда создаёте — если ваша душа не истекает кровью на холст, бумагу или в глину — значит, вы просто декораторы. Ремесленники. Вы не художники. Вы — производители уютных безделушек для мещанских гостиных. В аудитории повисла тяжёлая, почти физически ощутимая тишина. Кто-то за соседним столом нервно поскрипывал стилусом по планшету, выводя чёрные каракули. Даня почувствовал, как в груди поднимается волна протеста. Глупость. Какая-то токсичная, опасная глупость. Он не мучился, когда рисовал. Нет, конечно, бывало трудно, приходилось переделывать, искать, бороться с материалом. Но в основе всегда лежала любовь. Любовь к линии, к цвету, к тому, что он хочет сказать миру. Творчество было для него не раной, а окном. Окном, через которое он выплескивал наружу всё светлое, что копилось внутри, и через которое впускал свет извне. Страдать ради искусства? Это казалось ему извращением. Мазохизмом. Максимум его страданий — это бессонные ночи перед сессией, когда нужно было дописать три курсовых работы за неделю. И даже эти страдания были прозаичны и не имели к возвышенной муке никакого отношения. Его мысли прервал приглушённый смешок. Боря, уже окончательно проснувшись, наклонился к нему, прикрывая рот ладонью. — Если Бэнкси для него вандал, — прошептал он, — то представляю, как он отреагирует на мою курсовую. Там зелёный мужик в костюме клоуна ест на фоне разрушенного «Макдоналдса». Это же оплот постиронии, Дань! — Он просто упадёт в обморок у тебя на защите, — улыбнулся Даня, чувствуя, как напряжённый узел внутри него немного ослаб. — Но мог бы не выёбываться и назвать, например, Шилова. Отличный портретист. Короткевич бы одобрил. — Да лучше уж покрас лампас, — фыркнул Боря. Даня не выдержал и громко прыснул, тут же прикрыв лицо скетчбуком. От этого смеха, нелепого и снимающего напряжение, стало легче. Короткевич бросил на них неодобрительный взгляд, но продолжил вещать о кресте творца. Остаток пары прошёл в привычном полуотстранённом ритме. Пара сама себя исчерпала и вскоре завершилась. Студенты зашелестели тетрадями, заскрипели стульями, заговорили. Даня неспешно складывал вещи в рюкзак, когда его взгляд снова прилип к доске. Надпись «СТРАСТЬ = СТРАДАНИЕ» всё ещё красовалась там, белым по зелёному, будто медицинский диагноз. Солнечный луч, пробивавшийся через окно, падал прямо на знак равенства, делая его ослепительным. Даня замер. Вдруг, совершенно иррационально, его охватил холодный, тошнотворный страх. Страх не перед словами профессора, а перед самой возможностью. Перед тем, что однажды это безумное уравнение станет правдой и для него. Что искусство, его отдушина, его способ дышать, превратится в источник боли. Он резко отвернулся, с силой застегнул молнию на рюкзаке. Чушь. Напугал сам себя усталостью и мрачной философией. Боря ждал его снаружи, прислонившись к стене из грубого кирпича и затягиваясь электронной сигаретой. Рядом с ним стоял Илья — прямой, как стрела, в аккуратной тёмно-синей куртке, с идеально уложенными золотистыми волосами. На фоне Бори, похожего на взъерошенного птенца экзотической птицы, Илья смотрелся представителем другой, более упорядоченной цивилизации. — Ну что, страдалец? — спросил Боря, выпуская клуб ароматного пара (пахло вишней и чем-то химическим). — Готов нести свой крест? — Заткнись, — беззлобно буркнул Даня, на ходу натягивая серую худи. — Просто устал. Илья, привет. — Привет, — Илья улыбнулся, и его серьёзное лицо сразу стало моложе и добрее. — Короткевич снова травил про отрезанные уши? — Естественно. Я уже думаю, не пора ли ему самому что-нибудь отрезать для вдохновения, — сказал Боря, отталкиваясь от стены. — Пошли, а то я с голоду умру. В холодосе остались, кажется, макароны с котлетой. Пища для настоящих страдальцев от искусства. Они двинулись по аллее, утопая в шелесте листьев. Даня шёл посередине, чувствуя привычное, тёплое чувство защищённости. Эта дружба была одной из немногих вещей, в которых он не сомневался. Они были триадой, случайно и прочно сплетённой жизнью. Даня — мечтатель с твёрдым характером. Тот, кто видел красоту в сколах на краске старых заборов, в отражении облаков в лужах, в морщинках вокруг глаз Нины Фёдоровны, их комендантши. Он жил чувствами, выплескивая их на холст и бумагу, и был безмерно, тихо и преданно влюблён в Мирослава — своего якорь, свою тихую гавань. Боря — шумный, ироничный, эпатажный щит. Он скрывал ранимую, тонко чувствующую натуру за броней цинизма, яркой одеждой и провокационными работами. Его выбеленные волосы, зажившие тоннели в ушах и татуировка с летучей мышью на запястье были его доспехами. Он боялся быть банальным больше, чем быть непонятым. Илья — разум, логика, тихая сила. Будущий архитектор, он строил не только макеты из картона, но и прочный фундамент их дружбы. Он был тем, кто всегда знал, что делать, когда Даня паниковал, а Боря зажигался. За его внешностью примерного студента скрывалась глубокая преданность и ранимая душа, помнящая каждую доброту, как ту пару варежек, подаренных Ниной Фёдоровной. Их дружба не должна была случиться. Разные факультеты, разные круги, разные вселенные. Но на первом курсе судьба (или некомпетентность администрации) поселила их в один блок в общежитии. И за долгие вечера за чаем, разговорами до рассвета, совместным выхаживанием подобранного на улице котёнка и помощью друг другу в первых учебных кризисах они стали семьёй. По дороге до общаги Боря без умолку болтал о своей курсовой, жестикулируя так, что чуть не сбил с ног проходящую мимо бабушку с тележкой. — Он просто не поймёт гениальности моего «Зелёного клоуна»! Это же прорыв! Это высказывание о потребительстве, экологии и абсурде бытия! А он будет смотреть на меня, как на дурачка, который мазню нарисовал! — Может, и мазня, — ухмыльнулся Илья, ловко подбивая ногой каштан. — Но зато с глубоким смыслом. — Да пошёл ты со своим смыслом, инженер! — засмеялся Боря. — Ты вон мосты рисуешь, которые никогда не построят. — Лучше рисовать непостроенные мосты, чем клоунов, от которых тошнит, — парировал Илья, и они принялись дурачиться, толкая друг друга плечом. Даня шёл рядом и улыбался. Этот простой, бытовой шум, эта лёгкость — они вытесняли остатки мрачных мыслей. Осенний воздух бодрил, солнце грело спину. Всё было хорошо. По-настоящему хорошо. Они свернули на знакомую улицу, ведущую к кирпичному пятиэтажному общежитию, их дому на последние четыре года. Здание не было красивым — типовой советский проект, покрашенный в жёлтый цвет, уже облупившийся кое-где. Но для них оно было наполнено светом, смехом и воспоминаниями. Войдя в фойе, они хором, как всегда, крикнули: — Здравствуйте, Нина Фёдоровна! За столом у лестницы сидела пожилая женщина в вязаной кофте цвета морской волны. Перед ней лежал раскрытый кроссворд, а в руках она держала карандаш с истёртым ластиком на конце. Она подняла глаза, и её лицо, изрезанное морщинами, как старую карту, расплылось в тёплой, искренней улыбке. — Здравствуйте, здравствуйте, мальчики мои, — голос у неё был мягким, немного хрипловатым. — Устали? Илюша, я тебе носки новые связала, шерстяные. Ноги надо беречь, осень. Илья, всегда сдержанный, покраснел до корней волос и потупил взгляд. — Спасибо, Нина Фёдоровна… Вы не должны… — Молчи, молчи, — отмахнулась она. — Иди, заберёшь потом у меня со стола. Синие, в полосочку. Парни уже почти дошли до лестницы, ведущей на их пятый этаж, когда сзади раздалось: — Ой, Данечка, подожди минутку! Даня внутренне застонал. Он знал, что сейчас последует. Обернулся. — Ты не забыл, что обещал мне проверить почтовые ящики? — спросила Нина Фёдоровна, снова погружаясь в кроссворд. — А то у меня спина болит, подниматься тяжело. Да и кто их сейчас проверяет-то, кроме вас, молодых? Все эти телефоны… Даня вздохнул. Кто в двадцать первом веке пишет бумажные письма? Редкие пенсионеры да рассылки из банков. Но отказать Нине Фёдоровне он не мог. Во-первых, она была святая женщина, которая в свое время закрыла глаза на месяц нелегального проживания в их блоке крошечного, грязного котёнка, которого они нашли у мусорных баков. Во-вторых, она всегда была на их стороне в конфликтах с администрацией или особенно вредными соседями. — Конечно, не забыл, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражения. — Сейчас проверю. — Спасибо, родной, — она кивнула, уже разгадывая очередное слово. Боря и Илья поднялись наверх, а Даня поплёлся к стене с почтовыми ящиками в дальнем углу прихожей. Металлические ящички, многие из которых давно проржавели, висели криво, и открывались со скрипом. Ключи от них давно потерялись, так что ящики не запирались. Даня методично начал открывать дверцы, заглядывая внутрь. Пыль, паутина, иногда — смятые флаеры с рекламой пиццерий или курсов английского. Как он и ожидал, почти всё было пусто. В ящике для третьего этажа лежал глянцевый журнал про звёзд для девочки-первокурсницы Лены. В ящике для пятого — открытка с улыбающимся котиком в колпаке Санты (хотя до Нового года было ещё далеко), адресованная Свете с 503-й. И… в общем ящике для «прочих», куда складывали всё, на чём не было номера блока, лежал один-единственный конверт. Даня взял его в руки. Конверт был нестандартный, плотный, цвета слоновой кости. Бумага была качественной, приятной на ощупь, чуть шероховатой. На лицевой стороне, чётким, каллиграфическим почерком, чёрными чернилами было выведено: Данилу Крышковцу Ни обратного адреса, ни марки. Только имя. Его имя. Холодок, резкий и неприятный, пробежал по его спине, будто кто-то провёл по позвоночнику лезвием ножа. Он не ждал писем. От бабушки из деревни приходили открытки на праздники, но те были другими — на дешёвой бумаге, с марками, с привычным округлым почерком. Этот конверт… он казался инородным телом в этой уютной, немного потрёпанной действительности. Он вызывал тревогу без видимой причины. Просто лежал и молчал, но в его молчании была угроза. Даня медленно поднялся на пятый этаж, всё время вертя конверт в руках. Он разглядывал каждую букву. Почерк был слишком идеальным, старательным, как будто человек долго выводил каждую линию. Боря и Илья уже были в их общем кухонном блоке. Илья ставил чайник, а Боря рылся в холодильнике в поисках съестного. — Ну что там? Сокровища пиратов? — спросил Боря, не оборачиваясь. — Письмо, — тихо сказал Даня, останавливаясь в дверном проёме. — Письмо? — Илья повернулся, держа в руках заварочный чайник. — От кого? — Не знаю. Просто лежало в ящике. Они оба подошли ближе, заинтересовавшись. Даня всё ещё не решался вскрыть конверт. Какая-то первобытная часть мозга кричала, что лучше его выбросить, не читать, сжечь. — Давай открывай уже, — нетерпеливо сказал Боря, вытирая руки о джинсы. — Может, это тайная поклонница признаётся в любви. У тебя же фанатки должны быть, художник. Даня фыркнул, но поддел пальцем клапан конверта. Он открылся легко, без сопротивления. Внутри лежал лист такой же плотной бумаги, свёрнутый вдвое. Даня вытащил его. Лист был пустым с одной стороны. Он развернул его. Строчки, выведенные теми же чёрными чернилами, плясали перед глазами. Перьевой ручка, думал Даня абстрактно. Или рапидограф. Чёрная тушь. Он начал читать про себя, но уже через несколько секунд слова стали проваливаться в сознание с ледяной тяжестью. Он услышал, как чайник на плите начал шипеть, закипая. Звук был оглушительно громким в внезапно наступившей тишине. «Она смотрела в небо, думая, что её не найдут. Я видел её из-за сосны. Она шла вдоль берега с плеером — танцевала, как будто никто не смотрит. Я наблюдал. Я ждал. Когда ветер сдул капюшон с её головы, я понял: это знак. Её глаза — зелёные, как холодная вода, её пальцы дрожали, как будто она уже знала. Но она не убегала. Она не молила. Она улыбалась. Я ждал свою музу. И она пришла. Её кожа была тёплой, а кровь — горячей. Муза не кричала, даже когда я взял в руки инструмент. Ты, Даня, поймёшь. Ты — тоже творец. Только я пишу не кистью. Я создаю на живом холсте. Спасибо, что читаешь меня. Следующее письмо будет позже. Мне нужно вдохновение.» Даня оторвался от листа. Его пальцы похолодели, в ушах зазвенело. Он смотрел на друзей, не видя их. Боря и Илья застыли, наблюдая за его реакцией. Лицо Дани вытянулось, кожа стала сероватой, будто его внезапно осветили фарами встречной машины. — Дань? — осторожно спросил Илья. — Что там? Даня молча протянул ему лист. Илья взял его, его глаза быстро бежали по строчкам. Боря, не выдержав, заглянул ему через плечо. Даня видел, как лица его друзей менялись. Сначала любопытство, затем непонимание, потом — медленное, леденящее осознание. У Боря расширились зрачки. Илья стиснул челюсти так, что вздулись мышцы на скулах. Тишина в кухне стала густой, тяжёлой. Её нарушал только настойчивый шипящий звук кипящего чайника и тиканье старых настенных часов в коридоре. Даже капавшая из крана вода в раковине отдавалась в висках гулким, металлическим эхом. — Это… — начал было Илья, но голос сорвался. Он откашлялся. — Это же бред? Чей-то больной бред. — Это что, часть какой-то… выставки? Перформанса? — спросил Боря, но в его голосе не было обычной иронии. Была тревога, даже нарастающая паника. — Даня, ты че, подписывался на какой-то дурацкий квест? Или на арт-рассылку? — Нет, — тихо, но очень чётко сказал Даня. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. — Никогда. Это… просто оказалось в моём ящике. Он сжал пустой конверт в кулаке, бумага хрустнула. Слова из письма вертелись в голове, складываясь в ужасающую картину. «Её кожа была тёплой, а кровь — горячей.» «Я создаю на живом холсте.» Это было не просто странно. Это было чудовищно. — Это ненормально, — проговорил Даня вслух, будто убеждая себя. — Это не шутка. Шутки так не шутят. Это… пугает. Илья первым пришёл в себя. Он положил лист на стол, будто он был заразен, и выключил огонь под чайником. Резко оборвавшееся шипение сделало тишину ещё более звенящей. — Ладно. Не надо паниковать, — сказал он, и его голос снова приобрёл привычную, собранную твёрдость. — Это может быть чьим-то розыгрышем. Идиотским и жестоким, но розыгрышем. — Или нет, — прошептал Боря, глядя на лист. — Боря, хватит, — резко оборвал его Илья. Он посмотрел на Даню. — Пойдём к Мирославу. Сейчас же. Он на работе? Даня кивнул, с трудом выдавив из себя: — Да. В отделении. — Отлично. Он тебе поможет разобраться. Он же в убойном отделе практикуется, он с такими… вещами сталкивается. Он поймёт, что делать. Мысль о Мирославе стала для Дани глотком воздуха. Мирослав. Его каменная стена. Его любимый, ответственный, сильный Мирослав, который всегда знал, как всё исправить. Даня снова кивнул, уже увереннее. — Да. Пойдёмте. Он взял со стола лист, стараясь касаться его только кончиками пальцев, и сунул обратно в конверт. Конверт он положил в внутренний карман куртки, ближе к груди. Будто хотел спрятать эту гадость, но не мог заставить себя выбросить. Они молча спустились по лестнице, попрощались с удивлённой Ниной Фёдоровной и вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая золото листьев в багровые и пурпурные тона. Но красота осеннего вечера прошла мимо Дани. Он шёл, сжавшись в комок, чувствуя холодный конверт у своего сердца и ледяной ужас, медленно разливающийся по венам. Уравнение «страсть = страдание» внезапно обрело новый, жутко буквальный смысл. И кто-то, казалось, решил сделать его, Даню, частью этого уравнения.