Война

Деревня Малиновка Смоленской области, 1940 год. Каждое утро начиналось с крика петуха и запаха дыма из печей, смешанного с ароматом свежескошенной травы. Лололошка, 19-летний парень с глазами, напоминавшими прозрачный лёд Байкала, и кожей, белой, как молоко, выходил на колхозное поле «Красный луч». Его руки, покрытые мозолями от косы, ловко вязали снопы. На голове — потрёпанная фуражка, подарок от отца, погибшего в «чистках» 1937-го. Рядом трудился Эграссель — друг детства, чьи волосы цвета соломы сливались с пшеницей, а глаза, зелено-карие, как болотные огоньки, смеялись даже в работе. В избе Лололошки, рядом с портретом Сталина, висела вышитая скатерть — единственное наследство матери. Под половицей, в жестяной коробке из-под папирос «Казбек», лежала икона Николая Чудотворца. Бабушка, умершая в 1938-м, шептала перед смертью: «Молись, когда страшно». Эграссель же хранил медный крестик, спрятанный в пуговице фуфайки. Его мать, тайно крестившая сына в лесной речке, исчезла в 1935-м — говорили, за «антисоветские разговоры». Летом 1940-го они косили сено под палящим солнцем. За трудодни получали муку и картошку. По вечерам шли к реке Вихре, где Эграссель, стесняясь шрама на плече от ожога кузнечным углём, раздевался последним. Лололошка, смеясь, бросал ему одежду: «Красавчик, тебя даже комары кусать боятся!» В субботу в клубе крутили кино «Чапаев». Эграссель, обожавший сцену психической атаки, шептал: «Вот бы так на белом коне…» — но председатель колхоза, Семён Игнатьевич, тут же одёргивал: «Мечтать о царских замашках не комильфо!» В ночь на Рождество 1941-го (по старому стилю) они прокрались в заброшенную часовню у лесной опушки. Эграссель нёс краюху хлеба, Лололошка — самодельную свечу из бараньего жира. Молились шепотом, вспоминая слова бабушек. Вдруг за скрипом двери послышался лай собак — это участковый с активистами искали «религиозников». Спрятавшись в яме под алтарём, они слышали, как топором рубили иконостас. Эграссель дрожал, а Лололошка, обняв его, думал: «Если сейчас умрём — хоть вместе». 21 июня 1941-го. В Малиновке праздновали Троицу — официально, как «День урожая». Девушки в выцветших платьях водили хоровод вокруг берёзы, украшенной лентами. Эграссель, в крахмальной рубахе, подаренной Лололошкой, играл на гармошке «Катюшу». Лололошка тем временем чинил плуг — завтра предстояло бороновать поле. На закате они сидели на крыше сарая, слушая, как старик Архип, ветеран Первой мировой, рассказывал о Брусиловском прорыве. «Война — это вши да кровь в ботинках», — бормотал он, но парни не слушали, передавая друг другу бутылку самодельного кваса. Эграссель, щурясь на зарево заката, сказал: «Хочу в Москву, на ВДНХ. Говорят, там фонтан «Дружба народов» — как рай!» Лололошка молчал, думая о том, что рай — это запах полыни в его волосах и смех друга. 22 июня, 3:45 утра. Лололошка, разбуженный гудком трактора, вышел во двор. Вдалеке, у сельсовета, толпились люди. Из репродуктора лился голос Левитана: «…нападение фашистской Германии…». Женщина в платке упала на колени, крестясь, но её резко поднял участковый: «Панёва, религия — опиум! Враг будет разбит!» К полудню в клубе висел плакат «Родина-мать зовёт!». Военком, капитан Гусев, зачитывал списки. Эграсселя определили в 112-ю стрелковую дивизию. Лололошку — в 57-й отдельный сапёрный батальон. На прощанье они обменялись реликвиями: Лололошка отдал медный крестик, Эграссель — пуговицу с мундира отца, «чтобы вернулся». Эшелон № 76-Б отправился 30 июня. В теплушках, набитых солдатами, пахло махоркой и страхом. Эграссель, прижавшись к стенке, писал карандашом: «Лололошка, если живёшь…». Парень чистил сапёрную лопатку, слушая, как старый солдат рассказывает о финской войне: «Снаряды рвутся так, что кишки на сосны летят…» (август 1941-го) Эграссель, в негнущейся шинели, рыл окопы у деревни Красный Стан. Немцы абомбили с «Юнкерсов» — земля вздымалась фонтанами. Когда в траншею ворвались немецкие автоматчики, он выстрелил впервые. Пуля попала в юношу в очках — тот упал, крича: «Mutti!» Эграсселя вырвало. Вечером он нашёл у убитого красноармейца письмо: «Дочка Люся начала ходить…». В конверте была засушенная фиалка. Эграссель, спрятав письмо за пазуху, подумал: «Если умру — пусть хоть кто-то узнает его имя». Тем временем Лололошка разминировал дорогу под Ярцево. Немецкие мины-«лягушки» S.Mi.35 взрывались при наклоне. Его напарник, Петька из Вологды, наступил на одну — остались только клочья гимнастёрки. Лололошка, стирая мозоли в кровь, копал шанцевым инструментом, пока не наткнулся на труп девушки-санитарки с обручальным кольцом на костлявом пальце. (октябрь 1942-го) Эграссель, после ранения под Ржевом, попал в 13-ю гвардейскую дивизию под Сталинград. 14 октября, день «чёрного воскресенья», когда немцы бросили 300 танков. В развалинах дома № 14 по ул. Солнечной он, перевязывая капитана, услышал голос: «Здесь есть вода?». Лололошка, с лицом, чёрным от копоти, тащил ящик с тротилом. На шее у него болтался тот самый медный крестик. Эграссель, с перебинтованной головой, протянул пуговицу: «Вернул… как обещал». Они не обнялись — начался обстрел. Но когда Лололошка вытащил друга из-под завала, их руки сплелись так же крепко, как в детстве на санках с Малиновской горки.

***

1945 год. Эграссель, без ноги, работал учителем в Малиновке. Лололошка, с осколком в лёгком, сажал яблони на месте сожжённого колхоза. В 1947-м, в голодный март, они сидели на пороге школы. Эграссель, глядя на звёзды, сказал: «Знаешь, я всё-таки видел рай». «Где?» — хрипло спросил Лололошка. «Там, где твой крестик согрел меня в окопе». Они молчали. Ветер шелестел страницами сожжённых библий и похоронками, но это уже не имело значения.

***

Над Малиновкой ветер яблони треплет, Вплетая в эхо далёких громад. Два сердца, пробитых свинцовой метелью, Хранят в рубцах тот последний закат. Крестик и пуговица — скрепы печали, Сквозь гарь и окопы пронёсшие свет. Один без ноги, другой — с осколком в опалённом теле, Но раем стал смех, что войне вопреки не сгорел. Не фонтаны столиц, не парадные дали, А берёзки с лентами, хлебный покос. Рай — это руки, что в битве не дрогнули, И письмо с фиалкой, что смерть унесло. Сквозь пепел библий, сквозь вой сирен, Проросли яблони там, где горел «Красный луч». Их смех теперь звонок, как капель о металл, А память — живая вода для израненных душ. Ветер листает страницы, как в детстве тетрадь, Где пули — запятые, а жизни — строка. Но крестик в ладони умеет молчать, А пуговица шепчет: «Мы живы. Пока». С праздником! С 9 мая! С Великой победой! 🎊🎉 Конец