Собрание

      В глазах других Фэн Синь и Му Цин были извечными противниками — двумя сторонами одной монеты, вечно спорящими, вечно сравниваемыми, словно небеса не могли вынести их одновременного существования. Их взгляды, пересекавшиеся на официальных приёмах или в храмовых залах, искрились холодом и насмешкой, в котором можно было бы закалять клинки. Слова, произнесённые ими в адрес друг друга, были отточены до язвительности, словно за каждым стояло желание нанести не физическую, а куда более болезненную — эмоциональную рану. Их ссоры становились почти спектаклями, за которыми наблюдали сдержанно-любопытные взгляды бессмертных, будто это были старые враги, сражающиеся за честь, а не за право быть ближе. В обществе Фэн Синь и Му Цин были воплощением антагонизма — тех, кто, казалось, был создан, чтобы друг друга ненавидеть.       В обществе Фэн Синь и Му Цин были врагами, и только ими.       Как бы по иронии судьбы, в тот самый момент, когда дворец наполнился величием высших небожителей, они оказались лицом к лицу у самого порога Главного зала. Внутри зала уже предстояло величественное собрание, и оба направлялись туда, каждый по своей дороге. И вот, словно по таинственному замыслу, их шаги пересеклись прямо у врат, неведомо, как, но точно в тот момент, когда все вокруг замерло в ожидании начала собрания.       Ступая на широкие мраморные плиты, украшенные тонкой золотой вязью, Му Цин сдержанно поджал губы, заметив приближающийся знакомый силуэт. Его шаг не замедлился, но во взгляде мелькнуло раздражение — не сильное, привычное, почти домашнее. Фэн Синь шёл навстречу уверенно, с лёгкой надменностью в осанке и тем едва заметным напряжением, которое выдаёт готовность к бою.       Их глаза встретились — мгновение, словно натянутая струна, дрожащая от невысказанных слов. Му Цин чуть склонил голову, словно кивок вежливости, но угол его рта дёрнулся в усмешке:       — Опять ты, — процедил Му Цин сквозь зубы, едва завидев, как Фэн Синь подходит ближе.       — О, прости, я не заметил, что ты тут растёшь как сорняк, — ответил Фэн Синь с натянутой вежливостью и холодной улыбкой. — Но теперь, когда ты тут, пейзаж стал испорченным.       Словесные перепалки между ними были привычкой. Ритуалом. Даже другие божества перестали вмешиваться — лишь скользили взглядами, пряча усмешки.       Вокруг них мелькали другие бессмертные, спешащие на собрание, но пространство между двумя богами, казалось, наполнилось невидимым напряжением. Никто не вмешивался. Никто не удивлялся.       И только им двоим было известно, как сильно дрожат пальцы от желания коснуться, и как трудно сдержать дыхание, чтобы оно не выдало всего.       На людях — непримиримая вражда. В уединении — пылкое, опасное, пугающее.       Комната была маленькой, без окон, хранилищем старых свитков и забытых реликвий, куда никто не заходил без необходимости. Именно поэтому они и выбрали её — нейтральную территорию, в которой никто не увидит, никто не услышит.       Фэн Синь стоял прямо перед ним, на расстоянии одного шага. Едва слышно дышал, вглядываясь в лицо, будто ища подтверждение, что это всё наяву, не очередная ложь, не игра. Что они снова не подерутся как кошка с собакой. Му Цин шагнул ближе, и воздух между ними загустел. Взгляд Фэн Синя забегал по красивому бледному лицу, а после, словно нехотя остановился на ярких темных глазах.       — Хватит, — прошептал небожитель, пальцы сжались в кулаки, словно Му Цин старался сдержаться и не броситься к нему. — Я устал от этих притворств. От постоянных взглядов, что будоражат мою кровь. От ненависти, которую мы изображаем, пока... — он запнулся, — пока я всё ещё не могу забыть, как ты держал меня за талию, вжимая в себя, идиот…       Фэн Синь усмехнулся — горячо, обжигающе дерзко.       — Это ведь твоя любимая игра. Разве нет?       Он схватил Му Цина за запястье — резко, но не грубо. Их тела почти соприкасались. Дыхание смешалось. Му Цин задохнулся — не от боли, от близости. Фэн Синь и сам почувствовал как его повело лишь от близости такого родного тела.       — Твоя тоже, чертов мазохист. Мы оба виноваты, — сказал он тише, голос дрожал от того как Му Цин пытался содержаться. — Но каждый раз, когда ты смотришь на меня на публике, будто хочешь меня... Ты не представляешь как я…       Фэн Синь не дал ему договорить. Он притянул его к себе, их губы столкнулись не как поцелуй, а как удар — голодный, отчаянный, разрушающий. Это не было нежно. Это было потребность, накапливавшаяся годами ссор, недосказанных чувств, отложенных прикосновений. Мужчина не мог больше сдерживать в себя это все поглощающее желание.       Руки Му Цина дрожали, когда он схватился за плечи Фэн Синя, а после обнял крепко за шею, будто боялся, что тот исчезнет. Или хуже — что сам оттолкнёт его. В Му Цине всегда была эта постоянная тревога что сжигала его, стоит взгляду жгучему от ненависти коснуться его. Но вместо этого он позволил себе утонуть в поцелуе, забыв обо всем, он хотел тонуть в жаре чужого тела, в этой пугающей, слишком реальной истине: они не враги. Они — пленники чувств, которые прячут за колкостями. Они не говорят об этом, они просто знают, это как данное.       Когда поцелуй закончился, Фэн Синь отстранился всего на несколько дюймов, оставляя между ними то едва ощутимое расстояние, в котором по-прежнему пульсировало напряжение. Его руки не отпустили — одна крепко обнимала тонкую талию Му Цина, будто сама плоть требовала прикосновения, будто без него он терял связь с реальностью. Другая рука утонула в густых, шелковистых прядях — в черных волосах, что теперь лежали на плечах Му Цина растрепанно, хаотично, как шлейф страсти, оставленный поцелуем.       Фэн Синь смотрел на него с тишиной в глазах — почти благоговейной. А Му Цин, раскрасневшийся, с дыханием, сбившимся от волнения, смотрел в ответ так, будто видел перед собой не просто мужчину, а свою самую запретную, болезненно-желанную слабость. Его взгляд жадно скользил по лицу Фэн Синя, по губам, где ещё теплел след их поцелуя, по глазам, в которых отражался тот самый огонь, что горел в нём самом.       Он смотрел, как на запретный плод — тот, что так долго был вне досягаемости, но наконец оказался в его ладонях. Он вкусил его, но голод только обострился. С каждой секундой, с каждым дрожащим вдохом.       И в этом взгляде читалось всё: и то, как сильно он ненавидел себя за это влечение, и то, как безвозвратно тянулся к нему снова и снова, несмотря ни на что.       — Если кто-нибудь увидит нас такими… — прошептал Му Цин, срывающимся голосом.       Му Цин всегда был безупречен. Без единой складки на одежде, без ни единого небрежного движения, будто каждый его шаг был тщательно отрепетирован. Он знал, как на него смотрят, и знал, что говорят. Забота о мнении окружающих была не просто привычкой — это была его броня. И он не позволял себе трещин. Почти никогда.       Но Фэн Синь… Ему было плевать. С высокой небесной колокольни. Его не волновали пересуды, взгляды, притворные улыбки за спиной. Он любил настоящего Му Цина — того, что срывал с себя оболочку под его взглядом, превращаясь в дикого, яростного, жадного. Особенно в моменты, когда его аккуратно приглаженные волосы становились растрёпанной грозой, щеки пылали от поцелуев, а голос срывался на стон, глухой и низкий, как удар молнии. Тогда Фэн Синь с яростью срывал ещё и ещё, жадно пил эти стоны с его губ.       А ещё Фэн Синю нравилось, когда его А-Цин выглядел, как взъерошенный кот после бури — задранный подбородок, дрожащие губы, одежда, сползающая с плеч, дыхание, будто после сражения. А порой и впрямь после — жаркой схватки, в которой не было победителей, только взаимная жажда. Это был болезненный, но обязательный ритуал. Он особенно любил те моменты, когда ссора заканчивалась не словами, а горячим ртом на его члене, с жадностью, в которой не было злости и обиды, а лишь бесстыдная страсть и любовь. Так же он был без ума, когда с плеч его личного кота, сползали одежды пока он самозабвенно двигался на нем.       Голос Му Цина в такие минуты дрожал, срывался, он пытался подавить стоны, но не мог — Фэн Синь знал, как вырвать их наружу. Знал, как довести до грани, где даже гордость сдаётся, растворяясь в удовольствии.       После — всегда наступала тишина. Лёгкое дыхание, влажные губы, полуопущенные ресницы. И Му Цин снова пытался собрать себя — пригладить волосы, выровнять голос. А Фэн Синь просто смотрел и улыбался. Потому что знал: он видел то, чего не знал никто другой. Видел настоящего Му Цина. И любил его именно таким.       — Скажем, мы просто… ссорились, — усмехнулся Фэн Синь. — Очень яростно.       После он снова впился в мягкие и горячие губы срывая первый за сегодня стон.       Они не были парой. Ни в чьих глазах. Но слишком часто выходили из одной комнаты с растрёпанными волосами, пылающими щеками и глазами, в которых отражалось нечто большее, чем злоба. Если кто-то в виде Пэй Мина или Ши Цинсюаня спрашивал их, что же они делали, то всегда ответ был одним и тем же, — «Мы дрались».       Они притворялись.       Притворялись, что ненавидят друг друга — с таким рвением, что сами начинали верить в эту ложь. Их перепалки были громкими, острыми, почти театральными. Каждый спор, каждое слово будто отравлено, и всегда заканчивалось тем, что они сбивались с голоса, повышали тон — до тех пор, пока кулаки не взлетали, а тела не сталкивались в яростной схватке.       И каждый раз всё перерастало в драку. Бессмысленную, будто они действительно хотели убить друг друга.       Но правда была в другом. В том, как Фэн Синь прижимал Му Цина к холодной стене в его комнате или в какой-то темной комнате, рычал когда прикусывал его губу. И в том, как у Му Цина дрожали пальцы, когда он цеплялся за него, будто боялся сорваться в бездну, если отпустит.       Они знали друг друга до последнего изгиба. Знали, как именно дёргается подбородок Фэн Синя, когда Му Цин прошепчет его имя в полумраке, сдавленно, между стонами. И как дыхание становится тяжёлым, когда в нём ломалась гордость — и в глазах вспыхивало то, что на публике он прятал за ледяной маской: страсть, жадность, и любовь, которую он не осмеливался назвать, или то как он забывает дышать как только горячий, большой член погружается в него.       Фэн Синь помнил, как Му Цин тяжело дышит, сцепив руки в его волосах, будто держится за него, как за последний якорь посреди бури. Как его тело изгибается навстречу, как сдавленные всхлипы прорываются сквозь поцелуи, как он упрямо молчит, даже когда слёзы блестят в уголках глаз.       И в эти моменты, среди дыхания, сжатых тел и рваных прикосновений, ненависть рассыпалась в прах. Оставалась только истина. Та, от которой они бежали днём, но искали ночами.       На следующий день всё повторяется. При свидетелях — колкости, подкалывания, язвительные реплики, как прикрытие. Ночью — прикосновения, словно признания, в которых они себе не позволяют признаться.       Му Цин усмехнулся, коротко, презрительно его взгляд стал как нож что был готов резать:       — И ты всё ещё думаешь, что способен испортить мне день? Переоцениваешь себя.       — Просто моё присутствие напоминает тебе о том, что ты всегда был вторым, — отозвался Фэн Синь ровно, с той особенной жестокостью, которую он позволял себе только в его адрес. — Всегда в моей тени. Даже когда пытался вырваться вперёд.       Му Цин сжал зубы, глаза его сузились, сверкая остро, будто обнажённый клинок на рассвете, и всё его тело напряглось, словно тетива перед выстрелом. Фэн Синь видел это — видел, как поджались губы, как затаённая ярость проступила в каждом изгибе лица, и понял: он задел что-то слишком болезненное. Но знал и другое — ответный удар не заставит себя ждать, и Му Цин ударит так, что у него самого сердце сожмётся в тупой боли, а в глазах вспыхнет не просто ярость, а отчаянное пламя чего-то гораздо глубже.       — Это забавно слышать от того, кто всю жизнь держится на одном имени и одной роли, — не заставил себя ждать Му Цин, — Ты не больше, чем пустая оболочка. Привычка, от которой все устали.       В толпе, что собиралась рядом — служители, ученики, другие бессмертные — уже начинались перешёптывания. Они видели это не впервые. Фэн Синь и Му Цин. Опять. Опять зубы, снова искры, снова ядовитая перепалка. Часть из них как и сами генералы направились на собрание.       И никто, никто даже не догадывался, как в груди у Му Цина колотилось сердце, когда Фэн Синь стоял так близко, чуть повернув голову. Как дрогнули пальцы у Фэна, когда он сдерживал движение — привычное, запретное: коснуться его, заткнуть ему рот не словами, а поцелуем, вдавить в ближайшую стену и услышать, как замирает его голос.       Но нет. Сейчас — нет.       — Лучше бы ты исчез, — сказал Му Цин тихо, но достаточно громко, чтобы это услышали.       — Поверь, я бы с радостью, — отозвался Фэн Синь с ледяной усмешкой. — Если бы ты не вёл себя, как собака, что постоянно пытается укусить.       Они смотрели друг на друга слишком долго. Глазами полными ненависти. Глазами тех, кто годами прятал за ненавистью то, что пугало сильнее всего.       И пока все видели в этом очередной всплеск старой вражды — они оба знали: на самом деле это была игра. Опасная, остро отточенная, как нож у горла. И если кто-то увидит правду — всё рухнет.       Фэн Синь недовольно нахмурился, ещё с минуту буравя Му Цина взглядом, полным притворного раздражения. Тот в ответ не шелохнулся, но напряжение между ними гудело, как натянутая тетива. Когда голос Линь Вэнь раздался в зале, оповещая о начале собрания, Фэн Синь резко шагнул вперёд, намеренно толкнув Му Цина плечом, проходя мимо. Тот лишь зло сверкнул глазами, не произнеся ни слова — сейчас каждый звук мог стоить слишком дорого.       Они встали по привычным местам, по разные стороны зала, не глядя друг на друга. Повод для драки был, как всегда, но теперь он был опасен — любое движение не туда, и последствия будут куда серьёзнее, чем царапины и ушибы. Но даже в этом молчании, даже в мнимом спокойствии, их взгляды то и дело пересекались — случайно, остро, почти хищно. В эти короткие мгновения будто заново вспыхивал вчерашний огонь:       Они не договаривались. Просто оказались в одном коридоре, в один час, когда дворец погрузился в тишину. И когда двери за ними захлопнулись, больше не было нужды притворяться.       Фэн Синь прижал Му Цина к стене с резким, полуголым движением, будто и сам не мог больше сдерживаться. Их губы столкнулись, сперва грубо, почти яростно, словно драка всё ещё продолжалась, только теперь в форме поцелуя. Но через миг всё растаяло в жаре — тягучем, невыносимом.       Му Цин ответил ему со всей накопленной жаждой, пальцы вцепились в плечи Фэна, будто без него он рухнет. Горячее дыхание смешивалось, губы жадно искали знакомые изгибы. Поцелуи были не просто близостью — они были выжженным следом тоски, признанием, от которого хотелось бежать и одновременно остаться в нём навсегда.       Фэн Синь прижимал его к себе всем телом, ладони скользили по талии, по спине, запоминая, как дрожит кожа под тонкой тканью. Он чувствовал, как под его пальцами замирает дыхание Му Цина, как тот тает в его руках, будто он — единственный, кто может держать его целиком. Вздохи Му Цина становились всё прерывистее, и каждый поцелуй был словно крик — беззвучный, но пронизывающий.       Их движения становились медленнее, глубже. Не было спешки — только ритм, что задавало сердце, бьющееся где-то в груди. Где-то в животе пульсировало желание, тяжёлое, сладкое, всепоглощающее. Они искали друг друга в каждом касании, будто боялись, что этот миг может исчезнуть.       Му Цин застонал в губы Фэн Синя, прижимаясь ближе, сильнее. Фэн Синь зажмурил глаза, глотая этот звук, впитывая его до боли в груди. Это не просто плоть к плоти — это душа к душе, запретная, испепеляющая.       И пока ночь за стенами текла своим чередом, они растворялись друг в друге. Без лишних слов. Без правды. Только в этом дыхании, в жаре кожи, в поцелуях, от которых кружилась голова и распирало грудь от невыносимого, опасного, но такого настоящего удовольствия.       Одежда спадала с них медленно, с нетерпеливыми рывками — не как что-то обыденное, а как препятствие, которое мешало чувствовать больше, ближе, сильнее. Каждый слой — как шаг в бездну, где никто из них не знал, чем всё закончится. Но сейчас им было всё равно.       Они быстро преодолели расстояние до кровати и удобно разместились на ней. Фэн Синь прижимался к оголённой коже Му Цина, горячей, живой, отзывчивой. Его губы оставляли следы на ключице, на шее, на дрожащей груди — поцелуи были жадными, будто он запоминал на вкус его дыхание. Му Цин закидывал голову назад, пальцы дрожали, скользя по спине Фэна, и в этом движении было всё: желание, страх, отдача.       Они сплетались, как два пламени, которые нельзя разделить. В каждом движении Фэна — сила и нежность, в каждом вздохе Му Цина — желание утонуть, исчезнуть в этом ощущении, где нет притворства, только он и этот человек, которого он должен ненавидеть… но не может.       Когда Фэн Синь вошёл в него — медленно, будто боялся разрушить хрупкое волшебство момента, сдерживая дрожь в пальцах, в изгибе спины, в дыхании, — Му Цин задохнулся. Его пальцы вцепились в широкие плечи, словно искали опору в шторме чувств, тело застыло, изогнувшись навстречу. Его рот приоткрылся, но стон так и не сорвался, замер в горле — только глаза, прежде закатывающиеся от раздражения, теперь закрылись от удовольствия, распахнутого и всепоглощающего. В этом замирании было нечто большее, чем боль — там была полнота, ощущение, будто внутри него наконец встал на место недостающий кусок. Каждое движение Фэн Синя отзывалось жаром, пронизывающим до ломоты, и Му Цин позволял себе утонуть в этом.       Их ритм был неспешным, будто они боялись расплескать то, что скопилось за годами ссор и слов, которые они не решались сказать. Тела говорили за них: жаркими касаниями, поцелуями, стонами, тяжёлым дыханием и поразительным, почти пугающим ощущением близости.       Му Цин дрожал, выгибаясь навстречу каждому толчку, а Фэн Синь смотрел на него, будто видел чудо. Он касался его лица, ловил губами каждый стон, каждый всхлип, и шептал имя, которое на вкус было как пламя — горькое, сладкое, родное.       Фэн Синь резко мотнул головой, как будто этим движением хотел стряхнуть с себя наваждение, и перевёл взгляд на Цзюнь У. Тот, возвышаясь над собранием небожителей, говорил с важностью и спокойной силой — каждый его слог был точен, как удар молота, каждое слово, словно струна, натягивало внимание зала до предела. Он рассказывал о вещах значимых — для людей, для мира, для них самих, кто стал объектом веры и поклонения. И потому слушать нужно было внимательно.       На повестке дня сегодня было Вознесение — событие редкое, сакральное. Его наследный принц Сяньлэ вознёсся вновь, и пусть в зале не было ни одного, кто бы не знал об этом, обсуждение оставалось обязательным. Вознесение несло не только славу, но и перемены. Оно было напоминанием: даже в их вечном мире небожителей всё может измениться. Всё может начаться заново.       Фэн Синь пытался слушать, как Цзюнь У говорит о новых вознесённых, о балансе между мирами, об ответственности тех, кто стоит выше смертных. Но слова текли мимо, расплывались в гулком эхо. В груди билось слишком живое, слишком личное. Он чувствовал, как где-то сбоку скользит взгляд Му Цина — острый, колючий, привычный. Они всегда так смотрели друг на друга при всех: с ненавистью, с ядом в глазах. И всё же теперь этот взгляд жёг. Как напоминание. Как прикосновение.       Его тело помнило жар. Помнило, как Му Цин выгибался в его руках, как срывался голос, дрожал каждый вдох. А взгляд… В нём было нечто большее, чем страсть. Было доверие. Ужасное, пугающее, потому что настоящее. Потому что если один из них раскроется — всё рухнет. Всё, что они так яростно защищают, притворяясь врагами.       Му Цин стоял неподвижно, как и положено старшему небожителю. Но его пальцы чуть дрогнули. Он слышал каждое слово, сказанное в зале, но не слышал смысла. Потому что всё, что было важно, всё, что вызывало дрожь в коленях, осталось с ним с прошлой ночи. Как шрам на теле. Как след на душе. Он чувствовал, как внутри тянется ниточка — тонкая, хрупкая, но неумолимая — к Фэн Синю. И в этой тяге было всё: страх, жажда, боль, зависимость.       Он знал, что нельзя. Знал, как опасно даже случайно прикоснуться взглядом. И всё же, в какой-то миг, когда Цзюнь У замолчал, оповестив что собрание окончено и в зале повисла торжественная тишина, Му Цин поднял глаза. Встретился с Фэн Синем взглядом — на долю секунды. Этого хватило. Мир качнулся. Что-то невидимое сорвалось с места и полетело вниз, срывая маски, ломая стены.       Фэн Синь сжал челюсть. Му Цин отвёл глаза. И всё вернулось: строгие лица, величественные фразы, холодная высь небес.       Они не сказали ни слова. Не подошли друг к другу. Не бросились в объятия. Просто покинули зал, они просто знали что встретятся вновь в другой обстановке. В их молчании звенела истина, от которой невозможно было скрыться.       Их любовь — это дуэль. Маска. Оружие, от которого они отказываются, боясь быть уязвимыми. Но в каждом «я тебя ненавижу» — звучит отчаянное: не оставляй меня.