Ты счастлив?

— Ты счастлив, Блайт? Ида умудряется перекричать громкую музыку, способную заложить уши (повезло же ей, что дом её родителей находится далеко от соседей), и её звонкий голос заставляет вздрогнуть. Аладор едва удерживает яблочную кровь в своём стакане от проливания на рубашку и смотрит на рыжую девушку несколько настороженно. Впрочем, он так смотрит на всех, кто неожиданно решает с ним заговорить. Благо, таких не много. — Я… да, наверное? Идалин довольно кивает, с размаха кладя руку на его плечо. Резкий жест заставляет сжаться – глупая привычка, доставшаяся от отца: тот всегда бил неожиданно и со всей силы. Дариус всегда смотрит обеспокоенно, когда замечает это, но Ида, кажется, выпила слишком много, чтобы что-либо замечать. И пила она явно не яблочную кровь. — Ну и хорошо, а то ты так грустно выглядишь, я уж подумала тебе не нравится. Или что вы с Дарием поругались. Вы же не ругались? — Нет, конечно нет, – поспешно говорит Аладор. Дариус такой хороший, как с ним вообще можно поругаться? Такая глупость. – и мне всё нравится, Ида, не беспокойся. А вот это уже ложь – ему здесь вообще не нравится, но сказать об этом имениннице, в честь которой эта вечеринка устраивалась, было бы неприлично. Не в духе рода Блайт, как сказал бы отец. Правда, прогуливать дополнительный элективный курс по мерзостям ради вечеринки – это тоже не в духе рода Блайт. Тем более ради вечеринки местной школьной бунтарки, с которой он даже не знаком толком; если собрать всё их время общения в стенах Хексайда – суммарно и пяти минут не наберётся. Как он вообще согласился на это? Вопрос резонный, и всплывает в его голове уже не в первый раз за вечер – в доме Иды душно, слишком ярко и громко, большинство ведьм здесь он даже не знает, а дома его ждёт тирада от отца за пропущенное занятие. Если бы Аладор слушал здравый смысл, он бы не пошёл сюда, но, к сожалению (или к счастью), он слушал Дариуса. — Ну, Ал, – Дариус тянул его имя вместе с рукавом мантии, придвигая его ближе к себе, – пойдём со мной, не будь занудой. Хотя бы узнаешь, что такое вечеринка, может, тебе даже понравится. А не понравится – уйдём куда-нибудь вместе, так что ты ничего не теряешь. Вообще он терял – например, своё время. Или доверие отца, которого и так днём с огнём не сыщешь. Но когда Дариус стоял так близко и смотрел на него своими умоляющими зелёными глазами, он не смог отказать. Глаза Дариуса вообще влияли на него как приворотное, и отказать им было сложно. "Пагубное влияние" – говорил его отец. Он пытался возразить, что Дариус вообще-то лучший по мерзостям, лучше даже самого Аладора ("вот именно, даже этот безродный сопляк лучше тебя"), Дариус – его единственный друг, он искренне заботится об Аладоре и общается с ним не из-за его происхождения и богатства. Все эти аргументы всегда разбивались о его безродность. — Помни о своём предназначении, сын, – голос отца звучал надменно, голубые глаза смотрели с долей презрения, будто Аладор уже опозорил свой род на века, – Честь рода Блайт превыше всего. А связи с безродными эту честь порочат. Аладор поёжился. Да, честь рода превыше всего, а это значит, что однажды ему придётся… — Ал, ты как? – Дариус хватает его за руку, не так резко как Ида, – Прости, меня задержал один идиот – чуть не испортил мне мантию своими эклерами. Зато я принёс нам канапешки, будешь? Аладор неуверенно улыбается в ответ и берёт одну из шпажек с блюда. Дариус выглядит таким радостным, когда со смехом рассказывает о "том идиоте с эклерами", запивая канапе пуншом, что Аладор забывает и об отце, и о громких незнакомых ведьмах вокруг. Ему не нравится вечеринка, но нравится Дариус и его руки на предплечьях, а это главное. Может, когда-нибудь он придумает, как избежать этого страшного "придётся"?

***

— Ты счастлив, Аладор? Одалия не спускается в его мастерскую просто так: только ради тех бизнес вопросов, которые она не может решить без его участия (то есть, всего, что касается изобретений) и ради обедов и ужинов, которые он часто пропускает. И иногда, чтобы пожаловаться на детей, но это явно не тот случай. В этом вопросе не звучит привычного ядовитого сарказма, лишь искренняя гордость – и это заставляет удивлённо взглянуть на неё. Наманикюренные пальцы гордо демонстрируют какой-то договор, а сама Одалия выглядит непривычно радостно – так она, кажется, не радовалась даже рождению их детей. Улыбаться бумажке с печатью, а не своим детям – очень в духе рода Блайт. Одалия вообще больше Блайт, чем он сам, хоть и фамилию носит всего пять лет. Аладор бы не прочь порадоваться с ней – после свадьбы его ничего не радует, кроме выходок близнецов, но их он не видит часто, пусть и находятся они в одном доме – слишком много работы. А работать надо – ради их блага и блага семьи Блайт. Аладор близоруко щурится на императорскую печать на бумаге: — Наверное, счастлив. А что это? Одалия раздражённо выдыхает с смотрит на него как на Эмити, которая в свой год с небольшим позволяет себе отвлекаться и плакать. Как отец смотрел на него когда-то. — Контракт с Императорским Ковеном. Наша семья теперь сотрудничает с самим Императором, наша продукция будет при его дворе, а наши дети будут вхожи в Императорский Ковен. Если будут этого достойны, конечно. Я уже говорила тебе об этом, но ты как всегда не слушал, верно? Аладор даже не пытается оправдаться. Да, он не слушал: вероятно, был занят с каким-то механизмом, когда Одалия говорила это. Она вообще любит говорить с ним во время работы, а потом высказывать недовольство тем, что он всё прослушал. Рзочарование в её голубых глазах растёт в геометрической прогрессии, руки скрещиваются на груди: — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что тебе не всё равно. Я тут ради всех нас стараюсь, ради... Чести рода Блайт. Ему даже не нужно слушать дальше, чтобы понять. Он благодарен ей, правда – без Одалии семейный бизнес пошёл бы ко дну. Но если он попытается это сказать – она посчитает, что он издевается, и скандал будет ещё больше, поэтому Аладор молчит, как жертва, притворяющаяся мёртвой, чтобы хищник её не тронул. В конце концов, в одном она точно права – ему всё равно на контракт и на то, куда пойдут его изобретения: главное, чтобы он мог заниматься делом и не думать... о невозможном. Дариус теперь глава Ковена – живёт свою лучшую жизнь, а об Аладоре, наверное, и думать забыл. У Аладора есть любимая мастерская, работа, жена и дети, и это тоже лучшая жизнь из возможных. И о Дариусе ему тоже следует забыть. — Я очень рад, Одалия, но не будешь ли ты так добра покинуть мастерскую, – Одалия замирает на полуслове, раскрыв рот от возмущения, – У меня полно работы, в том числе для нашего Императора, и всем нам будет лучше, если я закончу это в срок. Одалия поджимает губы и зло щурит глаза, силясь вызвать в нём чувство вины. Но у неё не получается. Возможно, потому что Аладор уже чувствует пожирающую его вину, только не перед Одалией. — Тогда ты будь добр закончить это к концу недели. И вспомни про ужин без моих напоминаний, хотя бы сегодня. Цокот каблуков по лестнице сообщает о её уходе и Аладор устало прикрывает лицо рукой. Надо заняться големами или хотя бы прибраться в мастерской, сделать хоть что-нибудь, чтобы не думать. Чтобы заткнуть это чувство вины хотя бы на сегодня.

***

— Ты счастлив, папа? Вопрос Эмити застаёт его врасплох, и мерзость в руках расплывается, оставляя после себя лишь бесформенную кучу. Аладор непонимающе смотрит на дочь, сидящую рядом на табурете – золотистые глаза, его собственные глаза, смотрят в ответ. Эмити любила его мастерскую ещё будучи ребёнком, до того, как её мать записала её на такое количество занятий, чтобы у той не оставалось времени даже на собственные увлечения, не только на вечно занятого отца. Видеть её в этих стенах снова было непривычно. Смотреть на Эмити в целом было непривычно – она казалась теперь такой взрослой. Интересно, Одалия тоже это чувствовала или это он слишком мало уделял ей внимание последние... ну лет шесть точно? Аладор почувствовал новый укол вины – у детей вызывать это чувство получалось лучше, чем у их матери, пусть и неосознанно. И как только они не возненавидели его за всё, что он не сделал? — Пап? Эмити всё ещё терпеливо ждёт его ответа. — Да, Миттенс. Прости, что ты сказала? Кажется, я прослушал... В этот раз он всё услышал, но почему-то всё равно тянет время для ответа. Зачем? — Я спросила: ты счастлив, пап? Я имею ввиду, вообще, не только сейчас. И почему Эмити смотрит на него так сочувственно, будто знает, что ответ отрицательный? Глупости. — Конечно я счастлив, Хвостик, – он вытирает руки о халат и улыбается, – у меня есть работа и мои дети, как я могу быть несчастлив? Его улыбка выглядит натянуто, это он видит по глазам дочери, принявшим обеспокоенное выражение. — А мама? Ты счастлив с мамой? Нет. Они оба это знают – все в этом доме знают, даже Одалия. Но произносить это вслух никто не будет. Признаваться в том, что ты не любишь свою жену и давно бы ушёл от неё, если бы не бизнес и дети – не в духе рода Блайт. Аладор сдерживает горькую усмешку: что сказать, честь рода Блайт склеивает даже самые безнадёжные браки лучше любых клейких мерзостей. Если бы её можно было продавать на развес – они бы озолотились. — К чему эти вопросы, Эмити? Она опускает взгляд на пол, рассматривая лужу мерзостей. Аладор внутренне выдыхает, в надежде на то, что этот странный разговор закончен, но через несколько секунд Эмити снова говорит. — Луз рассказывала мне о человеческом мире... В том числе и о разных болезнях, связанных с эмоциями, – обычно при упоминании ребёнка Идалин она улыбается, но не в этот раз, – Она рассказала о депрессии: это когда человек не чувствует радости и закрывается в себе, чтобы убежать от своего несчастья. Я прочитала про это и... это очень похоже на тебя, пап. Эмити снова смотрит на него и выглядит так печально, что в груди щемит сердце. Всё же она очень изменилась в последнее время, с тех пор как начала открыто противостоять Одалии – удачнее, чем он сам противостоял отцу, удачнее даже попыток близнецов. "Просто подростковый бунт", – говорит Одалия, – "детские попытки почувствовать себя взрослой". Но в этом бунте Аладор видит её взрослость: и в её лиловых волосах в цвет мерзости, и в её способности сказать матери нет, и в её девушке, ради которой Эмити ругалась с матерью чуть ли не с криками. В Эмити Аладор видит не разочарование рода и не глупую взбунтовавшуюся девчонку, он видит лучшую версию себя. Ту, что смогла отстоять своё счастье. А она сможет, Аладор об этом позаботится. — Всё будет хорошо, Хвостик, – он притягивает её в объятия наиболее чистой рукой, – Не беспокойся обо мне, ведьмы не болеют человеческими болезнями. Со мной всё в порядке. Лучше расскажи мне о Луз. Эмити не успокаивается полностью, но улыбается: — Хорошо, папа. Только... ты ведь скажешь, если тебе понадобится помощь, верно? Может не мне, но кому-нибудь... — Конечно. Конечно нет. За годы, проведённые в мастерской, у него не осталось никаких знакомых, желающих ему помочь, кроме детей. А его дети и так настрадались за всё время его бездействия, нечего на них взваливать ещё и свои проблемы. Аладор слушает воодушевленный рассказ дочери о Луз и всём Совином доме в придачу, возрождая в памяти давно ушедшие будни в Хексайде и одного парня с потрясающими способностями к мерзостям и глазами, которым невозможно отказать. И это почти не больно, потому что его дочь имеет весь потенциал не повторить его ошибок. Возможно он как-нибудь расскажет ей о Дариусе, чтобы точно не допустить повторения. Как-нибудь потом, после Дня Единства, когда он, наконец, закончит этот проект и станет больше времени уделять детям, а не работе. И пусть Одалия хоть голос сорвёт в попытках наставить его на путь истинный – он больше не будет работать без выходных и отпуска.

***

— Ты счастлив, Ал? Этот голос – такой родной и такой несчастный с надрывом – заставляет сердце зайтись в бешеном ритме. Аладор недоуменно смотрит на молодого парня напротив. Ещё не главу Ковена Мерзостей – просто Дариуса Деамонна, такого, каким он его запомнил. Аладор шокировано смотрит в блестящие от слёз глаза напротив и пытается собрать пазл в голове. Что произошло? Воспоминания всплывают отдельными яркими картинками, такими же яркими, как светящиеся шары на вечеринке Иды. Был День Единства. Одалия предала его. Он сражался с солдатами Белоса, а потом... Что же было потом? В какой-то момент печать Ковена начала жечь так сильно, по телу разлилась слабость. А потом всё резко прекратилось. Так это сон? Или он умер? Если умер, то определённо попал в Ад. Дариус резким движением смахивает слёзы и смотрит на него с обидой и злостью, как тогда. — Так ты счастлив, Ал? Весело, наверное, было использовать меня как игрушку, только чтобы бросить потом. И ради кого? Этой зеленоволосой стервы, которой только твои изобретения и нужны! Аладор устало вздыхает. Даже думать об этом злосчастном дне было больно, а снова слышать эти слова и видеть Дариуса, такого непривычно уязвлённого, было больно вдвойне. — Дар, я... — Что Дар? – Дариус кричит, и Аладор неосознанно готовится к удару, хоть и знает, что его не будет, – Хочешь сказать, что не хотел? Что не знал, как всё кончится? Не ври хотя бы себе. Аладор действительно знал. Знал, что отец уже нашёл ему подходящую невесту и что Дариуса он никогда не примет. Знал, что в конечном счёте всё придёт к этому. Но ничего не сделал. Как и всегда принял судьбу. Потому что кто он такой, чтобы прерывать древнейший род? Может он и не любил отца, но как он мог после всех затраченных на него средств и усилий просто отвернуться от него ради своих эгоистичных желаний? Все в его роду чем-то жертвовали. Теперь настала его очередь. Так он думал когда-то, когда был ещё девятнадцатилетним глупцом, мозг которого промывали понятиями чести и долга с раннего детства. Каким же идиотом он был. С губ срываются слова из прошлого, глупые слова, как маленький пластырь на открытую рану: — Мне жаль. Дариус фыркает и смотрит в потолок, пытаясь сдержать слёзы: — Плевать я хотел на твои извинения. Тем более, ты же не в чём не виноват, верно, Ал? Честь рода Блайт превыше всего, – последние слова он произносит злым шёпотом, чтобы голос не дрожал, – А связи с безродными эту честь порочат. Аладор хочет сломать эту сцену, сделать хоть что-то не по сценарию, будто в его жизни это что-то изменит. Он тянет руку к Дариусу в попытке удержать – его плащ растворяется в пальцах вместе с хозяином. И кажется, сам Аладор тоже растворяется. А потом он открывает глаза и видит звёздное небо с радужными всполохами и склонившуюся над ним Идалин. Поседевшую и с перьями по всему телу. — Вставай, Блайт, надо уносить ноги, пока этот мелкий полубог не превратил нас в кукол. Ты, кстати, не видел Луз? Не могу её нигде найти. Аладор отрицательно качает гудящей головой, поднимаясь с земли. Уж лучше бы он видел Луз, чем это.

***

— Ты счастлив, халтурщик? Аладор удивлённо смотрит на Дариуса, а Дариус смотрит на кислотный ливень за окном (интересно, это всё ещё настоящее природное явление или это звёздный ребёнок мстит им за неудачную игру?). За последние две недели, что они живут в доме Идалин – потому что их собственные дома разрушены, да и небезопасны в нынешних условиях – это были его первые слова к Аладору, произнесенные напрямую. Напрасно Аладор думал, что про него давно забыли – Дариус помнил и, кажется, до сих пор был обижен. — Почему я должен быть счастлив? Дариус пожал плечами: — Ну ведь это ты помогал нашему дражайшему Императору с оружием и защитой. Мы с Рейн обыскивали сегодня его дворец – тела не нашли. Даже намёк на тело. Так что Белос уполз, может даже вернётся скоро. Аладор хмурится, поправляя рукава халата: — Я не знал, в чём помогаю ему, я ведь уже говорил. — Конечно. Всё знала твоя милая жена. И что бы ты без неё делал? Аладор мог бы сказать, что последние пару недель он замечательно без неё обходится, но не может даже злиться на эту провокацию – Дариус имеет полное право обижаться. Особенно когда он выглядит так замученно с залёгшими кругами под глазами и складками на плаще, совершенно неуместными на нём. Все временные и постоянные жители Совиного дома так или иначе переживают потери и нестабильность нового мира – и он сам, и Ида с Рейн, и Лилит, даже этот глуповатое длиношеее существо (Хути, если он правильно помнит), но Дариус, кажется, справляется хуже всех. Может, потому что пытается держаться обособленно. Это ты виноват, что он теперь никому не доверяет. — Дариус... — Как думаешь, он мог уйти за детьми в портал? Аладор застывает, пытаясь обдумать всё и не поддаться панике. Теоретически Белос всё мог – никто точно не знает, на что именно он способен, даже главы Ковенов, что уж говорить об Аладоре, который в последнее время почти не вылезал из мастерской. Дариус смотрит на него впервые за многие годы, выжидая ответа. — Если уж ты не знаешь, то я – тем более. Из нас двоих ты был ближе к Белосу. Дариус разочарованно вздыхает, нервно поправляя застёжку плаща. Подрагивающие пальцы случайно расстёгивают её, и Дариус, цедя проклятия сквозь зубы, пытается вернуть плащ на место. Аладор смотрит на трясущиеся пальцы с сочувствием – Дариус не спит, хлещет человеческий кофе в ненормальных количествах, но всё ещё пытается убедить всех вокруг, что всё в порядке, что он совсем не волнуется за того мальчика, Золотого Стража. Аладор узнаёт о Хантере случайно и самым последним – как и всегда. И о том, что случилось с его предшественником – тоже. И чем этот несчастный ребёнок, который со слов Иды, испуганно тряс Дариуса, когда тот свалился от истощающего заклинания на Дне Единства, заслужил такую судьбу? Иголка фибулы с лязгующим звуком снова промахивается, и на этот раз Аладор не выдерживает. — Дай помогу. — Не трогай меня! Дариус шипит, шлёпая его по рукам, и Аладор вынужден оставить многострадальную застёжку в покое, но не Дариуса, отошедшего от него вглубь комнаты. — Дариус, я понимаю... — Ничего ты не понимаешь, – зелёные глаза злобно сверкают в полумраке, – Вокруг творится непонятно что, Белос сбежал, а я даже не знаю, где он и жив ли вообще. Он связан с Белосом напрямую, если этот ублюдок и решит кого-то атаковать, то первым пострадает он, как... Как в тот раз. А я даже не узнаю об этом. Аладор не уточняет, что за тот раз – с Хантером или предыдущим Золотым Стражем, это и не важно. Сейчас важно то, что Дариус дышит слишком часто и поверхностно, а его руки стягивают плащ, хотя в продуваемой комнате совсем не жарко. Мерзость Аладора подхватывает пурпурную ткань на полпути к полу, аккуратно укладывая на диване. — Я понимаю. Моя дочь может и не Золотой Страж, но она тоже там. И я тоже волнуюсь и не имею понятия, что с ней. Но она с человеком и друзьями, а вместе они уже справлялись с Белосом. — Они дети! – Дариус почти кричит это, но вовремя останавливает себя – не хватало ещё, чтобы на крики прибыл вездесущий Хути, – как ты можешь так говорить, когда они непонятно где?! — Дар, – Аладор подходит к нему осторожно, мелкими шагами – Дариус напоминает ему запертого в клетке зверя, – я прошу тебя, успокойся. У тебя руки трясутся. — Не смей меня так называть! Аладор игнорирует срывающиеся нотки в голосе, подходя как можно ближе, и на свой страх и риск дотрагивается до локтя Дариуса. — Слушай, я понимаю, что ты не хочешь меня видеть, особенно сейчас, но я хочу помочь. Просто дыши глубже и постарайся успокоиться, если продолжишь в том же духе – свалишься в обморок. Дариус, к его удивлению, не только не отталкивает его, а цепляется за предплечье и обессиленно утыкается в его плечо. На секунду Аладор порывается перехватить его за талию – мало ли, действительно сейчас свалится на пол – но в итоге лишь несмело касается кончиками пальцев спины. Дариус старается выровнять дыхание, от его мертвой хватки на предплечье точно останутся синяки, но Аладору плевать. Главное, что бы Дариусу стало лучше, потому что сейчас сторонний наблюдатель решил бы, что он либо пьян, либо крайне истощён. И последнее недалеко от правды. — Зачем ты это сделал, Ал? – в своих раздумьях Аладор не сразу разбирает сиплый шёпот, – Просто скажи мне – ты счастлив? Счастлив видеть меня таким? — Нет, – пальцы поглаживают спину уже более уверенно, – Конечно нет. Мне... очень жаль, Дар. Я знаю, что мои извинения ничего не исправят, но это так. Я был таким идиотом. Знал бы ты, сколько я жалел об этом. Я... если бы не дети, я бы сказал, что совершил большую ошибку. Дариус судорожно выдыхает, отстраняясь от него. Он больше не выглядит несломимым Главой Ковена, да и Ковенов больше нет. Как и осточертелой чести рода Блайт – мир перевернулся с ног на голову, и Аладор впервые видит в этом пользу. — Для чего ты всё это говоришь, – Дариус больше не шипит на него, и в его голосе слышится вселенская усталость, – Чтобы в очередной раз посетовать на судьбу, а потом снова выбрать Одалию? — Я не выбирал её, потому что тогда думал, что другого выбора нет. А теперь я смотрю на Эмити и её человеческую девушку и... понимаю, что я потерял. — Ты ещё любишь меня? Аладор даже не задумывается над ответом: — Больше жизни. Он мог бы рассказать об одиноких вечерах в мастерской, о переполнявшем его всё это время чувстве вины, о разговоре с Эмити о странной человеческой болезни, но в этом нет необходимости. В Дариусе он видит своё зеркальное отражение – ту же жизнь, полную несчастья и боли. — Тогда дай нам шанс, – Дариус притягивает его за халат вплотную к себе, как когда-то давно, почти в прошлой жизни, – Разведись с Одалией, сделай хоть один шаг навстречу, чтобы я не гадал, когда ты меня снова бросишь. Зелёные глаза напротив смотрят умоляюще, только дело сейчас не в Иде и её вечеринке. Аладору всегда было сложно отказать этим глазам, но сейчас он даже не думает об отказе, потому что он уже принял решение, принял его для себя ещё в День Единства. — Я разведусь с Одалией, – эти слова звучат непривычно твёрдо, но при этом так правильно, – И когда всё закончится и мы вернём детей, мы сходим на нормальное свидание. У Дариуса вырывается смешок, Аладор видит его улыбку впервые за двадцать лет: — Не в духе рода Блайт? — Совершенно не в духе. Ну и пошло оно всё к Титановой матери. Я тридцать шесть лет своей жизни угробил во славу рода, и кому от этого стало лучше? Только Белосу с контрактом на мои изобретения – и то ненадолго. Дариус довольно ухмыляется: — Одалия будет в ярости. Аладор пожимает плечами: — Да, попробует обобрать меня до нитки из мести. И пусть – главное, чтобы детей не отобрала. — Не отберёт, – Дариус мягко притягивает его к себе за талию, – Я, конечно, не знаю точно, какие будут законы после Коллекционера, но могу с уверенностью сказать, что пособнице Белоса и этого мальчишки-полубога придётся несладко. Глаза Дариуса блестят от уверенности и предвкушения, и Аладор даже не сомневается в том, что это "после Коллекционера" будет. — Мы вернём детей, – Дариус склоняется уже неприлично близко, но им обоим плевать на приличия, – и свергнем этого мальчишку, как свергли Императора. Губы Дариуса накрывают его вместе с приливом чего-то тёплого, разливающегося по телу. Аладор отвечает на поцелуй порывисто, цепляясь за Дариуса, будто иначе тот рассыпится, как в том сне. Когда Аладор запускает руку в волосы с мерзостью, распуская пучок, Дариус дышит прерывисто, но уже не из-за паники. — Ву-ху, Фиолетовый Модник и папа Эмити помирились! Нужно всем об этом рассказать, Ида будет так рада! — Хути! Они выкрикивают имя демона в один голос, но его голова уже скрылась в окне. Дариус прикладывает руку к лицу с обречённым стоном. — Вот же безмозглый сыч. Ида теперь будет шутить свои идиотские шутки до скончания веков. Из груди Аладора вырывается смешок, а когда Дариус смотрит на него с деланно страдальческим видом, он не может сдержать смеха. Дариус картинно прикрывает глаза тыльной стороной ладони, изо всех сил сдерживая улыбку: — Я удаляюсь к себе. Не могу больше терпеть этих коллективных издевательств. — Конечно, только плащ свой не забудь. Дариус с цоканием подбирает плащ и всё-таки срывается на хихиканье.

***

— Вы счастливы, мистер Блайт? Луз смотрит на него с сияющей улыбкой, обнимая его не менее сияющую дочь. Вокруг слышен гул голосов, смех, звон бокалов и лёгкая музыка, включённая по настоянию Иды ("какой праздник без музыки, Блайт, не смеши меня"). А ещё вокруг много ведьм, много знакомых ему ведьм. Ну почти: Луз – человек, да и Хантер не совсем ведьмак. Аладор вовремя колдует мерзость, удерживающую блюдо в руках Эдрика от падения, тот неловко улыбается в ответ. — Да. Более чем. Наверное, неправильно радоваться разводу после стольких лет брака, а уж тем более отмечать это как праздник – его отца хватил бы инфаркт, если бы он это увидел. Но его отца здесь нет, даже его голос в голове, всю жизнь твердивший ему о чести и чистоте репутации, постепенно смолкает. За весь этот тяжкий бракоразводный процесс Аладор уже перестал воспринимать подобные обвинения всерьез – так часто они повторялись, спасибо Одалии. Да и в этой комнате собрались только те, кто не будет осуждать его за сделанный выбор. Луз улыбается ещё шире: — Я рада за вас. Мы может и не много общались, но Эмити столько всего о вас рассказывала, и нам всем бы хотелось, чтобы вы были счастливы. Аладор не может сдержать улыбку. Эта человеческая девочка может и не кровная дочь Иды, но её зашкаливающий оптимизм и стойкость сшибают наповал абсолютно так же. — Мне жаль, что мы упустили столько времени, этот развод… Впрочем, Миттенс наверняка рассказывала, как всё это трудно шло, – Луз понимающе кивает, а Эмити устало вздыхает, – Но теперь, когда у Одалии закончилось право на бесконечные аппеляции, а у меня появилось больше свободного времени, думаю, мы сможем поужинать все вместе… в эту пятницу, например? Аладор неспеша отпивает яблочной крови из стакана. Луз даже не успевает ответить, когда на его плечо с резким хлопком ложится чужая ладонь, чуть не выбивая кровь обратно в стакан. — Ну что, Блайт, когда на свадьбу позовёте? Аладор сгибается в приступе кашля, слыша укоризненное "Ида!" от Луз, и деланно невинное "Что?" от Иды. — После вас, Идалин, – голос Дариуса звучит над ухом, а его рука хлопает по спине, помогая откашлиться, – Будь добра, не убивай Аладора хотя бы сегодня, с окончания этой нервотрёпки и суток не прошло. Аладор, наконец, ловит ртом воздух, а Ида пожимает плечами (наверное, он должен воспринимать это как извинение). — Дариус! – Хантер с тарелкой возникает словно из неоткуда: всё же, навыки Золотого Стража дают о себе знать, – Я нашёл канапе, как ты и просил. Куда их ставить? — Спасибо, Маленький принц, давай их сюда, – Дариус улыбается, ероша белые волосы одной рукой и принимая тарелку другой, – Всё хорошо? За весь этот месяц Дариус задаёт этот вопрос не в первый, не во второй и даже не в десятый раз, но Хантер каждый раз смущается так, будто слышит это в первые. Что неудивительно: этот ребенок не привык к таким вопросам и не привык, что на них можно дать отрицательный ответ. Хантер быстро переводит взгляд с Дариуса на Аладора и обратно и неловко поджимает плечи: — Я... Да, наверное? Аладор видит в этом побитом жизнью ребёнке себя из прошлого и при взгляде на него сердце всегда сжимается. — Хантер... — Нет, всё хорошо, правда! – говорит он поспешно, – просто непривычно. Я тоже поздравляю вас с началом новой жизни... мистер Блайт. Хантер неуверенно и напряжённо смотрит на него, и Аладор узнаёт этот взгляд – так он сам ожидал удара или насмешек в свой адрес. Бедный ребёнок. — Спасибо, – он пытается улыбаться как можно мягче, – и можно просто Аладор. Хантер неловко улыбается и кивает, а Дариус смотрит на них двоих с какой-то особенной теплотой. Так он сам смотрел на то, как Дариус показывал Эмити одно сложное заклинание на мерзостях. Пока Ида перетягивает на себя всеобщее внимание, провозглашая до нелепого длинный тост, Дариус незаметно подтягивает его ближе к себе, шепча одними губами: — А у тебя всё хорошо, Ал? Ты счастлив? Аладор улыбается, глядя в зелёные глаза и забывая обо всём вокруг. — Я счастлив.