Обречëнные

Ли Феликс — тот, о ком бы следовало слагать мировые мифы в толстенных книгах, именующихся сказками. Но он сейчас не в затхлом, полуразрушенном, пахнущем плесенью и сыростью, обросшем плющом домике местного историка, ведущего записи лет, что своих, что деревенских. И попросить задокументировать свои заклинания с рассказами было некого, да и смысла в общем-то тоже. Ему бы не хотелось, чтобы его главный секрет раскрыли, а затем — жестоко и до мучительного болезненно сожгли на костре инквизиции с помощью сельского совета, хотя даже так он не сильно-то бы и умер. Опыт был, прошли годы, но изжившая себя идея только спустя несколько жизней начала казаться слишком глупой. Он просто всё сильнее взрослеет. Перерождения окончательно убили и без того слабое, едва держащееся на плаву ментальное здоровье. Феликс уже и не помнил, сколько и где было похоронено его тел, на каких кладбищах, и в каких уголках планеты покоилась бездушная оболочка, рассыпавшаяся в прах. Но не его душа. Тяжелее всего было помнить все свои жизни. До единой. И возрождаться в одном и том же месте, где бы он не умер и проживать всё полностью и заново, потому что в одной из его жизней любовные чувства настолько разъели извилины в кажущейся ему пустой черепной коробке, что тот на крови и чистой магии их сплетённых рук поклялся быть рядом всегда, обрекая что его, что себя на вечное, мерзкое существование. Только вот Феликс мог умереть телом. А Он — нет. Он продолжал жить, истрачивая через сотни лет всë своё желание существовать, становясь всё холоднее и невидимее, только теряя всех, кто ему был дорог. Вот он, конец? Что душе Феликса, что его? Наконец-то он умрёт. Только опять возродится, на том же месте, но снова в полном одиночестве. Все, кто хоть как-то могли его понять или завязать с ним крепкую, чуть ли не до уровня семейной, верную дружбу, уже покинули этот проклятый Высшими силами мир. Но верить в, как он думал, придуманные ночные рассказы Чонина об этих Высших силах оказалось легче, чем признать их появление и существование. И полное бессилие нечисти перед их властью. Среди существ говорят, что такие, как он, не полюбят снова. Раз поклялся — то будь добр блюсти, как закон. Он повторял себе это шёпотом у зеркала, как мантру на утро, день, вечер и ночь. И проживал очередной день своей очередной жизни. И ведь прав был Чан, что кричал на него той ночью после того, как принёс его в полуобморочном состоянии на руках в его особняк. Тогда пять пар нечеловеческих глаз изучающе внимательно уставились на Феликса, распластавшегося обессиленной, но очнувшейся грудой тела по дорогому, кожаному дивану, и на Бана, что ходил туда-сюда по огромной гостиной, то и дело прерывая свою гневную речь нецензурной бранью. Чан выглядел так, будто из его ушей сейчас пошёл бы пар, будь это возможным. А его вампирские клыки, что он периодически обнажал, кривя лицо в очередной тираде слов, лишь служили подтверждением его гневу. Остальные просто расселись по разным углам и молчали, не смея тревожить монолог их негласного лидера. Связанные одними общими трудностями, они все находились рядом. Найдя чисто случайно в деревенском магазинчике Феликса и почуяв особенную с ними связь, поддерживали словесно его так, как могли, обнимали, кормили в особняке, когда голод в деревне достигал максимального значения, а затем всей группой предложили остаться у них, подтверждая свои спешные и сбивчивые объяснения друг за другом словами ушедшего на охоту Чана, что не все здесь только вампиры и что в их «логове» есть все, кто так или иначе выглядел как человек, но им существенно не являлся. — Мы называемся «Бродячими детьми». Многие из нашей семëрки скитались по миру так долго, что наконец-то обрели покой и, возможно, для кого-то ещё и дом, — бормотал тогда вернувшийся, с непонятной улыбкой Чан в ответ на его неуверенность, сгребая хнычущего и расклеившегося Феликса в объятия, дав тому понять, что он больше не одинок. — Мы тебя никогда не бросим. Ли ничего не оставалось сделать, как всхлипнуть и кивнуть куда-то в плечо Бану в знак того, что он принимает его слова. И что он ошибался в своих колебаниях.

***

А спустя несколько лет он по-настоящему ошибся. — Неужели ты никого не любил? Чан, неужели ты меня сейчас не сможешь понять, хотя всегда делал это! Хотя бы, чëртова собака тебя подери, пытался! — выкрикнул в ответ Ли, обессиленно растекшийся на чёрном, как смоль, диване и свесив на пол туго и заботливо забинтованную Чанбином поперёк ладони кисть руки. — Любил, — поворачивается к нему Бан, смотря остекленевшим взглядом прямо в его глаза. — Но таким идиотом, как ты, не был. На твой предстоящий вопрос, почему, отвечу: потому что не дал любви затуманить разум. И не заключал никаких клятв, вообще, чтоб с ума не сходить. А ты, как никто другой — полнейший глупец, позволивший чувствам выйти наружу. Сам же знаешь, куда хуже от этого будет. Откуда-то у дверей кашлянул и поманил рукой Сынмин, привлекая к себе внимание. — Я ухожу, — Чан разрезал своим ледяным голосом гробовую тишину, резко накрывшую комнату, которая освещалась лишь бликами почти потухших свечей у камина в углу. — Скоро вернусь. Здесь никому не нужен был свет. Здесь над ними сверкала на ясном небосводе лишь могильная луна и зияла чëрной дырой непроглядная темнота, ставшая им временным, но каким-никаким пристанищем. А ориентироваться в их большом доме маленькой семье помогали сильно развитые органы чувств: осязание, обоняние и зрение. Лишь одному из них, колдуну, нужен был свет. Он-то и принёс одним морозным вечером от какой-то деревенской бабушки на рынке свечи, подсвечники и спички, обусловливая это тем, что при чтении книг о ведовстве в темноте испортились бы такие ценные его человеческому телу глаза. Вот бродяжки к существованию чего-то светящегося и танцующего на дуновении ветра понемногу, но привыкли. — Не трогай Хёнджина, пожалуйста, — Феликс, дёрнувшись всем телом в приступе судорог, жалобно проскулил, словно стараясь сдержать предательски  подступающие слёзы. — А толк-то есть? Он ж теперь из-за тебя бессмертный, исчезнуть, как вся разумная нечисть вкупе со сверхспособностями, не может. Вы ж одного поля ягоды, вот и расхлёбывать это дело тоже вместе будете. Идиоты, — проглотив недоговорëнное слово где-то в груди, Бан схватил плащ с вешалки и устремляясь куда подальше, хлопнул дверьми так сильно, что затряслись стены.

***

Полностью погрузиться в неприятные воспоминания Феликсу помешали деревенские дети, которые, закончив свою работу, зашевелились, зашушукались и заёрзали на уже и так скрипучей скамейке, собираясь по первому же разрешению учителя со всех ног рвануть на пыльную и сухую от жаркого солнца летнюю улицу, где они могли бы продолжать свои незамысловатые мальчишеские игры с обязательно задействованными в них огромными и толстыми берёзовыми палками. Ли, устало откинувшись на спинку стула, молча кивнул в знак согласия, и толпа ребятишек, мгновенно вскочив со скамьи, с визгом, орами и громким топаньем гурьбой вынырнули из холодного помещения.

***

Собранная корзинка с бутербродами и деревянной чашкой, посох, длинная, но не сковывающая движения шерстяная одежда, как спасение от холода со стаями комаров, и он уже был готов укутаться густыми еловыми и не только ветками такой родной ему чащи от порядком надоевшей деревни. Всё-таки он ещё человек. По крайней мере, колдун в его теле. Ночной лес отпечатался в ушах шелестом крон высоких и мощных деревьев, гудением жуков, стрекотанием кузнечиков, редким, но громким чириканьем птиц на окраине и тихими шушуканьями духов, что прозрачно виляли меж нескольких, редко растущих молодых берëзок. А чем глубже пробирался Феликс, тем сильнее в него впечатывался ещё и болотный, склизкий и сырой запах, застревающий в ноздрях. В глазах лес отпечатался тёмным, непроглядным страхом, светом Луны и искрящегося колдовского шара в руках. Хоть духи и были ему некими друзьями, их покой, особенно в их пристанище, ещё и ночью, тревожить было пугающим занятием во всех смыслах. Пока Ли пробирался по хлюпающей тине уже давно выученным путём, посохом простирая себе путь сквозь кустарники, он позволил себе нырнуть с головой в омут воспоминаний каждой его жизни. Феликс и правда тот, о ком бы слагались деревенские легенды для небольших окрестностей, девок и ведьм на праздновании дня Ивана Купалы, расскажи бы он смертному свои главные секреты. Проводник между миром живых и мёртвых, могучий, древний колдун с искрами в ладонях, обладающий талантом слагать совершенно не лживые для него сказки деревенским детям так, чтобы они заворожённо слушали его уроки. Но у него, такого идеально доброго для людей, была одна большая проблема: он всё ещë помнит свои прошлые жизни, каждую до единой. Он тот, кто рождается, умирает и перерождается, проживая сотни, а может, и тысячи своих жизней. Он сбился со счёта. Вести дневник не хотелось, а память дышать вечностью желанием не горела. Очевидно, бессмертие — это не то, чем бы он хотел наслаждаться. Но он не человек. Лишь пешка в руках кого-то всемогущего настолько, что даже могущественная, выкованная сотнями лет жизней магия, искрящаяся сейчас в его ладонях, освещая путь к злосчастному озеру, была столь бессильна перед ним. Но у него также есть и клятва глупой молодости, скреплённая на крови двух разрезанных маленьким ножиком ладоней: он полюбил. Мавку, которому пообещал быть с ним и каждую свою новую жизнь встречать его на том самом камне в лесной глуши, кишащей преисподней нечистью, куда не заглянул бы даже Бог, в которого так верили крестьяне с уголком икон в домах. Но Ли по своей же глупости обрек и его, и себя на одинокие страдания.

***

— Ты не пришёл сюда в твоей прошлой жизни, — откуда-то сверху послышался голос Хëнджина, сидящего, свесив ноги, на гладком выступе огромного камня, увитого плющом, блестящего в свете луны и стоявщего у озера, прямо посередине глухой опушки. — Я ждал. — Прошу, прости меня, — Феликс, окинув чащу безэмоциональным взглядом, вымученно улыбнулся, с тихим щелчком пальцев перемещаясь на самый выступ, ближе к нему. — Ты совсем холодный. В нашу прошлую встречу ты... Был куда живее и теплее. — Духи с нечистью тоже имеют возможность кануть в небытие, — пожимает плечами и хмыкает Хëнджин, глядя сквозь отдающие безжизненной синевой пальцы на блестящую в лунном свете ровную гладь воды. — Повезло им. Оттуда даже не повылезали посмотреть на них, как в прошлом, другие существа. — Их больше нет? — обводит пальцем водную гладь Феликс. Хван медленно кивает. — Все исчезли. А у тебя, я так понимаю, тоже никого. — Прости, пожалуйста, если можешь, прости. Это я виноват. Обрек и тебя, и себя на вечное одиночество, — колдун поджимает губы и утирает глаза рукавом шерстяной кофты. — Высшим силам, к сожалению, не противостоять. — грустно хмыкает мавка. — Значит ли это то, что мы тоже могли бы исчезнуть? — вопросительно смотрит на Хвана он, прижимаясь к чужому бедру ещё ближе, заглядывая в его утончённое, прекрасное лицо. Он для него выглядел так, будто сошёл с самих небес падшим ангелом, а не будучи мавкой с зачёсанными в хвост чёрными волосами, живущим где-то в самой глубине лесного озера, откуда пахло рыбой, свежестью, цветочным духом и чем-то очень спокойным, из-за чего тревога, преследовавшая его весь путь сюда из-за спины, пропала. Будто Феликс наконец-то там, где он должен был быть свою каждую жизнь. Где-то глубоко в душе заиграло чувство, что здесь, на этом ровном берегу, он нашёл себе второй дом после особняка бродячих детей. — Скажи, пожалуйста, ты правда хочешь сейчас со мной остаться? — Хёнджин берёт холодными, но сухими руками его лицо. — Я устал от этого бессмертия, и ты тоже. Оно ведь нам не нужно. Ли не удерживается, роняет скупую, одинокую слезу и осторожно прикасается своими губами к чужим, чмокает в уголок и не встретив сопротивления, смело, но нежно целует, притягивает мягкое и такое податливое тело к себе так близко, что почти усаживает на свои бëдра, пытаясь хоть чуточку поделиться своим теплом, наделяя его хоть чем-то из мира живых. Где-то глубоко в груди сладкими переливами гуслей играет давно забытое чувство: «Моё, это моë». — Я скучал, — Ли, загнанно дыша, утыкается в чужую шею, опаляя её своим горячим дыханием. Он мажет губами по скуле, зацеловывая её, а затем, повернув его лицо в сторону своего, беззвучно шепчет на выдохе. — Да, хочу. Теперь я тебя не брошу, — он протягивает тому перочинный ножик из кармана своего свитера. Мавка, едва заметно дрогнув, рвано выдыхает при виде острого, блестящего лезвия, до которого всё-таки дотянулся луч теперь уже светящейся для нечисти, мёртвой и полной луны на безоблачном небе. — Теперь это твоя очередь, — шепчет колдун и смотрит. Смотрит прямо в душу тем самым взглядом, в котором плескалось безграничное доверие. — В прошлом это был глупый я. — Хорошо. — мавка берёт в руки нож и, с чувством обожания погладив его остриё, со звоном кладëт его на поверхность гладкого камня. И Хёнджин впервые за сотни лет позволяет себе расплакаться, уткнувшись в грудь Ли, стискивая в объятиях так, будто ему казалось, что Феликс сейчас лишь его сонное наваждение. Или что-то очень вероятно похожее на галлюцинацию плохо работающего мозга. Чтобы Феликс, его родная душа, не ушёл сейчас в ту деревню, в очередной раз оставляя его в полном одиночестве. Чтобы теперь они могли с разрезом обеих ладоней испариться в чистой, ходящей мелкими волнами по ветру озёрной воде вместе, держась за руки, обнимаясь, делясь теплом и целуясь.