мармеладное утро и дельфины

Предрассветные сумерки тихо стучали в окошко, птицы будто щебетали песню из саунтрека к фильму о лисах, а небо медленно и лениво гасило звезды, одну за другой. Наруто сонно и утренне потянулся, подпер щеку рукой и продолжил наблюдать за тем, как Саске водит кистью по холсту. Так же мирно, сонно, но красиво до бесконечности. Красные, синие, лиловые, фиолетовые и неизменно желтые краски ютились в полном беспорядке рядом — крышки отвинчены, заляпаны и раскиданы так же, как цвета на палитре. Хаотично, но вместе с тем — в полном творческом порядке. Словно не он был их художником — а они рисовали его руками и кистями. Бесконечно долго, аккуратно, размеренно. На белоснежном шероховатом холсте поначалу были лишь пятна: желтые, фиолетовые, лиловые, синие и неизменно красные. Линии дополнили их после, когда в тонкой изящной руке с острыми костяшками пальцев появилась такая же тонкая, острая кисточка. Ею Саске рисовал только самое сокровенное; то, что мог видеть только он, Каори и, конечно, Наруто. Каори был большим ленивым белым котом. Извечно сытый, бесконечно оглаженный и всегда вычесанный — он демонстрировал собой уровень ответственности Саске, его дотошность к идеалу, его любовь к пушистым и символизировал полнолуние, имел синие, как бездна, глаза. Каори словно был сыном Луны и Океана, поющих песни под небосвободом каждую ночь, думающих, что видятся в самый последний раз, а под вечер, когда небо снова позволяет Луне увидеть свою морскую синеву, холодно-белую поверхность ее сотрясает чувство бесконечного счастья. А Каори, вальяжно здороваясь со своими создателями, махал им на прощание каждый раз хвостом, пушистым, как перьевые облака, и таким же мягким. Холст постепенно разбавляли: серебристые шрихи исполняли вальс небес, голубоватые цветы листали книгу жизни, дополняя поля желтоглазых одуванчиков и синеглавых васильков. Поля жизни, думал Наруто. Бесконечные мечты скакали по камешкам, ныряя в далекие озера, где, накупавшись, выходили исполненными и преисполненными. Там же и жили руины старинных замков. Их было не счесть; каменные своды поддерживали угрюмые орлы, такие же серые и холодные, как стены. Холод этот не был безжизненным, храня души тех, кто жил в высоких залах, пил сладко-горький мед и пел песни о русалках, заколдовавших всех на свете принцев. Потому то их и не осталось больше в помине. Как и тех, кто жил на картинках тех книг, которые Саске читал ему по ночам, откладывая порой кисти, оставляя краски, убирая холст. Читал, воззывая исписанные на молочной бумаге буквы и слова к жизни. Читал совсем тихо, знал, что Наруто внимает, почти не дыша вглядываясь в темноте спальни под светом свеч в правильный профиль и оттопыренные на затылке колючие и непослушные пряди. Слегка жесткие, прохладные и пахнущие с какого-то перепугу лесом. Саске никогда не был в лесу, так, чтобы растоптать кроссовками невысокий папоротник, сломать случайно головой пару веток и посидеть на поваленном дереве, наслаждаясь соком собранных под валежником ягод. Он нигде почти что не был. Зато всегда был в одном (не)маленьком сердце Наруто. Был, цвел, рос, жил, созидал и иногда совсем немножко разрушал. Например, когда не хотел чинить часы. Он и не умел, не хотел, но попытался, потому что это были антикварные и с золотой лягушкой внутри. Наруто они понравились, но продавец нещадно предупредил: они никогда не ходили и уже не будут. Саске пытался, трижды. Чудом было бы, если бы они пошли, но они пошли, разве только совсем не в ту сторону — в дальний ящик. «До лучших времен» сказал Саске. «Пошли они к черту» сказал Наруто, взял часы, бросил трехочковым в урну и обнял свое темное неудавшееся счастье. Они еще не знали, но Саске был именно таким. Неудавшимся, перегоревшим, сгоревшим от большой и жаркой любви, зачахшим от ее недостатка, размякшим настолько, что боялся трогать маленьких котят, которые вечно напоминали ему его Наруто. — Может полежим на крыше, в обнимку и с бокалом красного? — Давай. Крышей, приютившей их, стали гаражи на окраине, вместо красного вина выступал черничный морс, два сникерса дополняли импровизированный стол, а с востока гудел и стучал колесами спешащий поезд, проехавший спустя минуту перед кроссовками на свесившихся с края крыши ногах. — Замерз? — С тобой тепло. Толстовка со знаком какой-то неизвестной им двоим гитарной группы все же упрямо накрыла продрогшие в майке плечи. Саске был непоколебим, как всегда. Почти всегда. Они еще не знали, что будут мерзнуть больше, чем сейчас, будут гораздо выше того поезда и дальше друг от друга, чем на эти двадцать сантиметров от края. Саске сосредоточился. Его руины стали цвести, покрываться мхом, вьюнами, трещинками, в которых расцветали все те же одуванчики, и лучами угасающего солнца. Его солнце всегда угасало. Наруто старался заменить ему это солнце и даже смог. Грел, лелеял, обожал. Бежал за ним столько, сколько бежал бы за улетавшей вдалеке бабочкой, похожей на Саске. Спотыкаясь, крича, молча, но бежал, до последнего вздоха продрогшей груди. Не догнал. — Саске, нарисуй мне рыбу. — Рыбу? — Да. Белую, золотую, серую, вкусную, несъедобную. Любую. И Саске рисовал. Не в озере на заднем плане своего холста. Не на небе в виде собранного ветром облака. Не на столике, чудом появившимся посреди цветочного поля, на тарелочке, рядом с которой стояли бы те бокалы с морсом. Он нарисовал рыбку всюду. Очерчивал той волшебной тонкой кистью вокруг цветов, собирая за собой красную, синюю, лиловую, фиолетовую и желтую краску, вел серобуромалиновые плавники к небесам, где большой прозрачный хвост задевал пики разрушенных башен бывших замков. Глаза у рыбки были золотыми, горящими ярче, чем уходящее на восток солнце. — Ты неправильно рисуешь закат, он ведь на западе был. — Наше солнце заходит на востоке, Наруто. Наш хаос — это наша тайна. И Наруто верил, запоминал, резал любовью на сердце слова Саске, чтобы больше никогда не забыть. Не потерять. — А ты не рассыпешься, как сахар? — спросил Наруто, зачарованно наблюдая за Саске, засыпающим в кружку с горьким и противным по мнению солнца кофе четвертую ложку сахара. — А ты не растаешь, как снег? Наруто самодовольно закачал головой: чего стоили два свитера под плюшевым одеялом и чашкой горячего черного чая, когда любовь грела сильнее пяти тысяч ярких звезд? — Может, махнем на Камчатку? — Если только верхом на дельфинах. По-другому не согласен! Наруто моргнул. Воспоминания плыли в пространстве маленькой кухни как воздушные змеи в небе, вот только незадача — им было намного, намного теснее. Холст раскрасило темно-алое пятно. — Ты не останешься на ночь? — Ты же знаешь, дома Каори, будет волноваться. Каори волновался, бился, царапался и кричал, как будто потерял себя, игрушку-мышку и целую коробку вкусных молочных подушечек разом. Наруто так думал, забирая его, прижимая мечущуюся пушистую душу к груди, терпя порезы, кровь и ранки. На самом деле Каори было гораздо страшнее, пустующе и намного отчаянее. — Ты ведь доехал до Камчатки? На дельфинах? Звук голоса отчего-то казался слишком громким, режущим слух и сердце. В горле запершило. Наруто моргнул, зажмурился, потер глаза, темные круги под ними, обкусанную и побаливающую губу. Открыл глаза. Перед ним не было больше ничего. Ни холста, ни красок, ни чашек с кофе-чаем. Ни миски печенья, которое он так любил. Ни его. Не успел. Ни спросить о дельфинах сейчас, ни признаться тогда. Каори жалобно поскребся о дверной косяк. Шесть утра. Как будто кто-то выстроил график его жизни. Снова. В этот раз он был ужасен. В прошлый — попытка Саске восстановить режим сна, еды, работы и отдыха, безуспешно. Сейчас — чья-то нелепая шутка. Подъем в пять вечера, закинуть хоть один новый бутерброд или остатки вчерашнего, просто чтобы не перестать дышать; чай, крепкий, неизменный. Только без мелиссы уже, разве что. Сигарета. Саске бы убил, точно. Уничтожил, заставив раскрасить каждую из сигарет в пачке красками, залепить наклейками, исписать цветными ручками. Просто чтобы они были непригодны. Собралась бы коллекция красивых сигарет, может две. И Наруто бы бросил наверняка, забавляясь новым хобби. Потом еще чай. Еще сигарета. Снова чай. Редко — кофе. Противный, с теми самыми четырьмя ложками сахара, заставляющими чувствовать себя мешком сладостей, готовым в любой миг рассыпаться. И ожидание. До двенадцати ночи. Любимое время книг, красок и вдохновения. Саске любил полночь, луну и Наруто. А Наруто любил Саске, любил всего, до последней капли кофе на холсте, краски на толстовке, вздоха, стона и слова. Бесконечно нежно, сильно горячо и очень, очень тепло. Он всегда приходил жить. Снова окунать кисти в цветные баночки, снова говорить о звездах и планетах, их спутниках, о греческих богах и тростниковом сахаре. Говорил, жил, мечтал. Не видел заплаканных глаз, черных кругов под глазами, горы таблеток на кухонной тумбе, двенадцать чашек в раковине, покрытых чайным налетом и обсыпанных кофейной гущей. Не видел, потому что Наруто был тем самым солнечным, веселым, жизнерадостным и жизнеспособным. Наруто ночью преображался, как русалка в волнах моря. Днем же становился рыбкой, брошенной и затоптанной на суше. В шесть утра Саске растворялся, будто его никогда и вовсе не существовало. Мираж, не иначе. Будто не было сердитых сведенных бровей, поджатых губ, наиискренейшей улыбки и черных прохладных прядей. Как не было и той аварии, где всего навсего отпраздновавший свой юбилей водитель немного подвыпил, но взял заказ и поехал отвозить Саске домой к Каори. Пообещал, что с ветерком. Обещание выполнил — Саске унесло, как будто ураганом. Впечатало силой природы, алкоголя и тяги идущего по второй полосе автобуса. Иронично, что автобус был под номером «3». Саске на него всегда опаздывал. Теперь, выходит, успел. Каори никогда не приходил на кухню до шести. Может спал. Может боялся. Может и знал. Но Наруто никогда не настаивал, ему чувствовалось, что это разрушит волшебную идиллию, лицо Саске, его длинные, красивые пальцы. И он больше не придет. А Наруто останется один с Каори, искать его по всем мирам, в каждой улыбке и смехе. В каждой темной радужке глаз. Каори мяукнул, настойчиво и сонно. Наруто встал, опираясь исхудавшими ладонями о край стола. Преображение закончилось, наутро карета стала тыквой, Саске — покойником, а Наруто — ни живым, ни мертвым. Открыл пачку корма, насыпал, убрал. График, пунктуальность и пошаговость. Все, чем он раньше никак не мог похвалиться, да и не хотел. Открыл ящик. Достал коробку. Мармелад. Коллекционный, собранный из самых разных фандомных фигурок зверей, людей, предметов. Здесь и лягушки из Гарри Поттера, и маленькие головы-шлемы Дарта Вейдера, и мини-Человечки-пауки, и даже Билл Шифр из Гравити Фоллз. Коробку они купили совсем недавно, на годовщину, вместе. Саске успел попробовать лягушку. Наруто доставал теперь каждое утро по фигурке. Лягушки закончились первыми, к слову. Сладость разваливалась меж скуренных зубов, сахарила язык, насильно толкала в организм кроху витаминов, что содержал имеющийся в мармеладках сок. Хотя бы так. Каори одобрительно потерся о щиколотку, вышел за порог кухни и пригласительно заурчал — пора спать. Наруто слабо улыбнулся, понимал: надо. Выключил свет. Попрощался. — До следующей полночи, Саске. Я буду ждать. И ушел тонуть в трех одеялах, мягко-колючих перебираниях лапками от Каори и дожде, оплакивающим за окном три уничтоженных судьбой души.