Soul Tied

Он всегда умел слушать. Он с детства учился различать звуки, как будто это был его второй язык. Мягкий скрип шагов сестры, когда они пробирались в его комнату. Скрип пола в коридоре, означавший, что мама уже рядом. Резкая тишина после хлопнувшей двери. А потом была армия, где это умение отточилось до острия ножа. Где каждый шаг мог означать смерть. Где свист в воздухе мог предвещать миномётный удар. Где ты учился не только предугадывать насилие, но и входить в него с сердцем, спрятанным за рёбрами, и нервами, натянутыми до предела. В первый раз его ранили, когда ему было двадцать один. И вот в чём дело — он знал. Знал заранее. Момент до выстрела — это как дыхание, задержанное слишком надолго, нота, растянутая до тех пор, пока не лопнет. И когда это случилось, когда пуля пробила его бок, это было не удивлением, а подтверждением. Его тело уже приготовилось. Часть его ждала этого. Во второй раз он даже не увидел. Не услышал. Но это тоже не стало сюрпризом. Слишком много было других звуков: рев двигателя, хлопанье лопастей, отрывистые команды, страх в воздухе, пахнущий потом. Операция пошла наперекосяк, вертолёт падал быстро — Всё пылало. Он не помнит пулю — не совсем. Он помнит жар, ослепляющую вспышку боли, как не мог вдохнуть. Но больше всего он помнит тишину после. Такую пустую тишину, какая бывает только тогда, когда в ушах звенит, а тело ещё не решило, живо ли оно или нет. В третий раз он даже не почувствовал смену в воздухе. Не почувствовал страха в горле. Он стоял рядом с Баком. Слушал, как тот говорит, смотрел, как свет играет в его кудрях, как солнце скользит по его скуле.Он думал о ужине. О доме. О глупом научном проекте Кристофера и о том, как Бак ему помогает. Дом. Безопасность. А потом — Пуля. Асфальт подскочил ему навстречу. Он рухнул на землю с хрипом, воздух вырвался из лёгких. И даже когда кровь расползалась ярким пятном под ним, его первая мысль была — Где Бак? Рука дёрнулась, потянулась — сквозь боль, сквозь панику, сквозь быстро сгущающийся туман. И когда лицо Бака появилось в поле зрения — глаза широко раскрыты, дрожащие, полные ужаса — Эдди подумал: слава Богу. Потому что Бак, по крайней мере, был в безопасности. Так что, после трёх огнестрельных ранений, Эдди знает своё тело. Знает, как раскрывается боль — резко. Как дыхание сбивается после «поцелуя» пули. А это — это не то. Сознание затуманено, движения замедлены, холод липнет к коже. Звук прорезает всё это — «Эдди!» Эдди моргает, дезориентированный, видит Бака над собой — глаза полные ужаса, руки судорожно ощупывают его тело,Где-то в глубине сознания звучит крик: живой щит. Голос Афины прорезает хаос — резкая команда, звон наручников, хрип рации. Где-то кто-то всё ещё кричит. Но здесь, в самом центре — только Бак. Бак, который отстраняется совсем чуть-чуть, колени по обе стороны от Эдди, руки мечутся по его телу, будто пытаются собрать его по кусочкам. «Я с тобой,» — шепчет Бак снова и снова. — «Ты в порядке, с тобой всё будет хорошо, я с тобой, я с тобой…» «Бак.» Он не слышит. Руки нажимают на рёбра, живот, бока — ищут рану, которой нет. «Бак. Посмотри на меня.» Молчание. «Бак!» — резко выкрикивает Эдди, голосом, который должен прорвать туман в глазах Бака. «Я в порядке. Меня не задело.» Бак замирает. «…Что?» «Я сказал, меня не задело. Я в порядке. Честно.» Мгновение тишины. Задержанное дыхание. И потом он выдыхает. «О.» Мягко. Ошеломлённо. И тогда Эдди видит это. Кровь на руках Бака. И на его рубашке — ткань прилипла к боку, пятно расползается, как чернила в воде. Пульсирует из его раны.Бак моргает, будто замечая это впервые. Смотрит вниз, на ладони, на кровь, размазанную по его пальцы. Губы его разомкнулись, но ни звука не последовало. А потом он оседает, будто что-то внутри него оборвалось. Вес его уходит с Эдди, тело заваливается вбок, тяжело ударяется о тротуар — колени подгибаются неловко, дыхание рваное. — Хен! — Крик Эдди вырывается из горла, сжатый страхом, уже мокрый от паники, захлёстывающей его. — Бак… — выдыхает он, имя наполовину молитва, наполовину крик. — Эй, эй, не уходи. Смотри на меня. Бак моргает медленно, ресницы дрожат, будто слишком тяжёлые. Его кожа бледная, губы потрескавшиеся. — Прости… Эдди наклоняется ближе, сердце стучит в горле. — Что? — Я всё испортил… Я нас испортил… Его глаза находят взгляд Эдди — широко раскрытые, полные слёз, с ужасом в каждой букве: — Но я никогда… никогда не жалел — Резкий кашель обрывает его, и Эдди в ужасе наблюдает, как кровь стекает по подбородку. — Никогда не жалел, что любил тебя. Голова Бака запрокидывается, дыхание поверхностное, сбивчивое, и Эдди хватает его лицо, большим пальцем размазывая кровь по щеке, будто это может всё исправить. — Не уходи, — просит он, голос срывается. — Ты не можешь сказать это и уйти, Бак — — Показатели падают — он уходит! Эдди, нам нужно двигаться! Руки оттаскивают Бака прочь. Эдди не чувствует, как мимо проходят медики. Не слышит криков, писка приборов, нарастающего хаоса. Он видит только Бака. Бледного. Всё ещё тянущегося к нему, пальцы дёрнулись — и обвисли. Двери скорой захлопываются. ________ Эдди не помнит, как встал. Ещё мгновение назад он был на тротуаре, с кровью Бака на руках — А потом он уже в машине. Он не знает, кто ему помог. Не помнит, как двигался. Не чувствует своё тело. Мир за окном движется, но он не уверен, что сам в нём присутствует. Всё размыто, очертания смазаны, как картина, оставленная под дождём. Сирены воют вдалеке, рация потрескивает, кто-то произносит его имя. — Эдди. Это Бобби. Или, может, Чимни. Голос знакомый, но отдалённый, как будто доносится сквозь стекло. Он смотрит вниз. Его руки в крови. Не просто запачканы — пропитаны. Кровь уже подсыхает, застывает в складках ладоней. Крошится, когда он двигает пальцами. Запах — повсюду. Дыхание застревает в горле — Коридор больницы. Слишком яркий. Слишком белый. Врач произносит её имя. Шэннон. Грудь сжимается. Он помнит, каким холодным было кресло под ним. Как дрожали руки. Как он не мог перестать смотреть на них. Он видит её улыбку — мягкую и грустную — и слышит её голос, как призрак, обвивающий позвоночник: «Я вернулась не для того, чтобы остаться». «Я никогда не жалела, что любила тебя». Слова эхом отдаются внутри. Налегают друг на друга. Неужели это всё, на что я способен? Любить людей лишь до того момента, как они уходят? Только… Это ведь не совсем так, правда? Шэннон не ушла от него. Он ушёл от неё. Снова и снова. Он старается забыть эту часть. Делает из неё призрака, который просто исчез. Но правда цепляется к рёбрам, как смола. Тяжёлая. Неотвязная. «Мне нужен был кто-то, кто прикроет». «Я всегда прикрывал тебя». «Нет — ты был в Афганистане». Старые раны, всё ещё кровоточащие. Они отдаются эхом в черепе, накладываются друг на друга, пока не сливаются в одно: «Ты всегда можешь прикрыть меня». «Или, ну… ты мог бы прикрыть меня». Он не прикрыл. Не тогда. Не когда впервые ушёл от Шэннон, гонясь за войной, будто та могла заглушить шум в груди. Не во второй раз. Не после рождения Кристофера. Не тогда, когда это было важно. Он ушёл. Оставил Шэннон одну — с младенцем и разбитым сердцем. Ушёл, даже не попытавшись дать второй шанс. Он говорил себе, что делает правильный выбор. Что долг — прежде всего. Но всё, чего он добился — это потерять всё остальное. А потом… Шэннон не стало. И он уже не успел всё исправить. Он не был рядом для Шэннон. Но он был рядом для Бака. Был там, когда пожарная машина раздробила тому ногу, когда металл скрежетал, а Бак кричал ещё громче. Эдди помнит этот звук. Он всё ещё иногда слышит его — эхом в груди. Он держал Бака за руку. Даже когда ногти Бака впивались ему в кожу, даже когда его Голос сорвался. Он мог бы остаться. И остался — остался, когда начался водоворот. Смотрел, как Бак распадается по шву за швом, слишком гордый, чтобы просить о помощи, слишком злой, чтобы принять её. Видел, как цунами оставило соль в лёгких и призраков в глазах. Видел иск. Видел ярость. Видел тихое отчаяние, просачивающееся сквозь трещины в его улыбке. И когда всё стало по-настоящему тяжело, когда Бак был сломан, острый по краям, едва держался — Эдди ушёл. Отступил. Потому что Баку было больно, а он не знал, как помочь. Не знал, может ли вообще. А это пугало сильнее всего. Так что он сделал то, что делал всегда, когда боялся — Он сбежал. Прошло меньше двух месяцев, и Бак впустил его обратно. Без вопросов. Без условий. Будто между ними ничего и не рушилось. Будто Эдди не уходил от обломков Бака и вернулся только тогда, когда всё было уже прибрано. А потом его подстрелили. И всё стало размытым. Воспоминания о том дне приходят отрывками, с размытыми краями, как вымокшая плёнка. Но он помнит Бака. Бака, стоящего там, залитого красным. Бака, кричащего его имя. Бака, ползущего под ту же пожарную машину, что когда-то сломала его, тянущегося по залитому кровью асфальту, отчаянно стремящегося дотянуться до его руки. А потом — недели спустя, когда раны затянулись, когда Эдди снова мог ходить и дышать — Бак остался. Он помнит, как тот выглядел, свернувшись на диване, слишком длинный для него, с конечностями, запутавшимися в пледе, который едва прикрывал его. Помнит, как Бак притворялся спящим, повернувшись к спинке, но Эдди всё слышал. Приглушённые всхлипы, дрожащие вдохи, то, как он сдерживал рыдания. И Эдди лежал в своей постели, сжав кулаки в темноте, с сердцем, раскалывающимся пополам, и думал — О чём он мечтает в этих кошмарах? О пожарной машине? О цунами? О снайпере? Или о чём-то другом, о чём-то, до чего Эдди не может дотянуться, чего не может увидеть? Он не спрашивал. Не настаивал. Не предложил понести это вместе. А потом — ушёл. Снова. И снова Бак впустил его. Без вопросов. Без упрёков. Просто… Оставил пространство. Оставил дом, будто он никогда не переставал быть его. Будто Бак просто не умел не любить его. Он не помнит, как Шэннон сделала последний вдох. Он опоздал. Он всё время опаздывает. Он прижимает лоб к стеклу, глаза жгут. Тихий звук срывается с его губ — наполовину всхлип. — Останови, — говорит он, голос ломается. Бобби — а теперь он точно знает, что это Бобби — смотрит на него в зеркале заднего вида. — Эдди — — Останови. Я не могу… Мне нужно… — Его голос рассыпается. Машина сбавляет ход. Он выскакивает из неё ещё до того, как она полностью остановилась, дверь распахивается, ботинки тяжело ударяются о тротуар. Холодный воздух хлещет по лицу, но он почти не чувствует. Делает два шага — и падает на колени. Одной рукой упирается в бордюр, другой прижимается к животу, будто это сможет остановить дрожь. А потом его рвёт. Это выходит судорожными волнами — кислота, воздух, горе. Тело пытается избавиться от паники, которая всё ещё когтями цепляется за внутренности. Горло жжёт. Глаза слезятся. Всё тело болит. Когда всё заканчивается, он остаётся там — сгорбленный, дрожащий, с горьким привкусом в горле. Позади него Бобби. Молча. Он ничего не говорит, не касается — просто ждёт. Эдди дышит. Вдох. Выдох. Снова вдох. Смотрит на руки. Всё ещё липкие. Всё ещё красные. Кровь Бака. Грудь сжимается вновь. — Я не могу… — Голос срывается. Бобби медленно опускается рядом, будто вес в его собственной груди не даёт ему остаться на ногах. Он не говорит сразу — просто кладёт руку на плечо Эдди. Без слов. Без утешений. Только эта тихая скорбь в прикосновении. То, как большой палец сжимает. То, как его молчание говорит: я тоже. Потому что Бобби знает, каково это — потерять семью. И теперь они оба сидят здесь, на обочине дороги, кровь засыхает на руках Эдди, а страх зашит в тишину между ними. Молитва, может быть. Мольба. Воспоминание. __________ Прошло два часа. И они снова в той же больнице, где провели так много ночей, обёрнутых в стерильную тишину слишком-белых стен и слишком-яркого света. Время здесь течёт странно. Он не знает, сколько прошло. Минуты? Часы? Дни? Неважно. Всё слишком тихо, слишком неподвижно, как будто весь мир затаил дыхание. Холод прилип к его коже, настойчиво, как будто просочился в кости. Он не двигается. Не моргает. Запах антисептика висит в воздухе — резкий и чистый, но в этой чистоте есть что-то жестокое. Будто комната пытается стереть случившееся, выскоблить кровь из памяти. Горло всё ещё жжёт — грубое, царапающее, после того как его стошнило у дороги. Каждый глоток отзывается зудом, но он не пытается это исправить. Не просит воды. Даже не говорит. Стул под ним слишком жёсткий, воздух слишком холодный, тишина слишком громкая. Где-то в коридоре пищит монитор — ровно и безразлично. Эдди каждый раз вздрагивает, когда звук замирает. Он не помнит, когда в последний раз кто-то заходил с новостями. Не помнит, когда в последний раз дышал. Что-то сжимается в животе. Ещё один шанс, молится он — Богу, вселенной, чему угодно, кто может услышать. Он получил второй шанс. И третий. И четвёртый. Боже, у него было так много шансов. И он испортил каждый. Он ушёл от Шэннон. Он ушёл от Бака. Он снова и снова уходит от людей, будто любовь — это нечто хрупкое, что он не умеет держать. Он получает шансы — и тратит их впустую. Он мог всё исправить. Должен был. Так много моментов — и он позволил им пройти. Когда они вернулись из Техаса, и Бак опустился на колени, обняв Криса, как будто мир сначала рухнул, а потом заново родился у него в руках. Держал его так крепко, что никто не мог дышать. Эдди стоял, замерев, с сердцем, сжимающимся в груди, наблюдая за двумя людьми, которых он любил больше всего, цепляющимися друг за друга, будто боялись снова отпустить. Вот тогда всё должно было измениться. Это был тот самый момент. Он должен был всё исправить в ленивое воскресенье, когда дом утопал в золотом закатном свете, а Бак был на кухне — с закатанными рукавами, щёки раскраснелись от жара духовки, он пытался по памяти повторить рецепт пасты Бобби. На щеке — мазок муки, как отпечаток небес. Кудри слегка влажные, прилипли ко лбу, глаза прищурены от сосредоточения, язык выглядывает из уголка рта, пока он натирает слишком много сыра и сам смеётся над собой. Боже, какой же он был красивый. Как свет, прорывающийся сквозь листву. Как музыка, которую слышишь, только если прислушаешься по-настоящему. Он был теплом. Радостью. Тем видом любви, что заполняет каждую трещину — без усилий. Эдди должен был подойти, взять его лицо в ладони и сказать. Должен был посадить Криса, с комом в горле, и произнести те слова, которых боялся. Те, что, как он думал, могут что-то сломать. Что любить Бака — не значит потерять его. Что это не новое чувство — оно всегда было с ним. Что это ничего не изменит. По крайней мере, не в том, что действительно имеет значение.Он должен был сказать: Нет такого мира, в котором я бы оставил Бака позади. Ни за что. Ни ради кого. Он должен был это исправить. Должен был взять Бака за руку и показать ему, как легко его любить. Вместо этого — он просто стоял. Возле обеденного стола, с едой, заботливо приготовленной, с каждым блюдом, в которое Бак вложил частичку души. С салфетками, неловко сложенными в том стиле, в котором Бак делал, когда слишком старался. С цветами с фермерского рынка — теми самыми, о которых Эдди однажды вскользь сказал, что они ему нравятся, — стоящими в потрескавшейся вазе, с такой искренностью, что было больно. И напротив — Бак. Смотрит на него, как на того, кто вешает звёзды в небе. Будто Эдди не ломал его уже сотней тихих способов. Бак — с той дерзостью, что бывает у людей, которые любят слишком глубоко, чтобы делать вид, что не любят. Голос дрожит, мягкий, как всегда, когда он боится, но всё равно делает шаг вперёд: — Я тебя люблю, — сказал он, едва слышно. — Я не знаю, когда это случилось. Или как. Может, где-то между бутылкой Gatorade и тем, как ты вручил мне своего ребёнка, я просто… я люблю тебя, Эдди. Наступила пауза. Удар сердца — сбивчивый. И Эдди — он не мог дышать. Не мог думать. Потому что это было…всё. Всё, чего он когда-либо хотел. Всё, чего он никогда не мог себе позволить. — Хватит, — кажется, он сказал. Едва слышно, едва воздух. Голос застрял в горле, на его рваных краях: — Пожалуйста… хватит. Быть любимым кем-то, как Бак — Кем-то, кто — свет. Кто носит своё сердце в улыбке, а надежду — в том, как он никогда не перестаёт приходить. Кем-то эфемерным, почти неземным, но достаточно реальным, чтобы разрушить тебя одним взглядом. И отпустить это — Разорвать собственную душу надвое. Пожертвовать одной половиной ради другой. Потому что выбора на самом деле не было. Он не мог потерять Кристофера. Не снова. Ему хочется смеяться. Хочется плакать. Хочется закричать в лицо вселенной. Он всё равно потерял их обоих. Я тоже тебя люблю, — думает он. Но уже слишком поздно.