Soul Tied

Холодный металл под пальцами. Вес сложенного флага в руках. Ряд парадных форм, растянувшийся под дождём — расправленные плечи, фуражки прижаты к сердцам. Пустое эхо горна, звук искажён, как старая пластинка, прокрученная слишком медленно. Где-то рядом — голос, сырой от горя, кричит в тишину. Нет. Нет. Нет. Он просыпается с привкусом дождя во рту. В спальне темно, буря за окном стихла до еле слышного шороха по стеклу. Его руки сжаты в кулаки, ногти оставили полумесяцы в ладонях. Он дышит прерывисто, грудная клетка болит, будто он сдерживал рыдание несколько часов. Рядом с ним — пустая постель. Паника вспыхивает мгновенно, электрически. Он вскакивает ещё до того, как окончательно просыпается, бросается в коридор, пульс бешено скачет, комком застряв в горле. Дом молчит. Звон посуды на кухне. Мягкое ругательство, которое он узнал бы где угодно. Эдди сворачивает за угол — и вот он, Бак, освещённый светом открытого холодильника, волосы взъерошены после сна, футболка задралась, обнажив бинты, всё ещё обмотанные вокруг его бока. В руках коробка с апельсиновым соком, крышка болтается на пальцах. — Чёрт, — бормочет Бак. — Не хотел тебя будить. Эдди не двигается. Не может. Бак выпрямляется, щурится в тусклом свете: — Эдди? Три быстрых шага — и он рядом. Руки Эдди находят его лицо, плечи, грудь — проверяют тепло, реальность. Бак замирает под его прикосновением, дыхание сбивается. — Эй, — шепчет он, обхватывая запястья Эдди. — Я здесь. Эдди закрывает глаза. Прислоняется лбом к его лбу. Снаружи дождь вновь усиливается, стучит по стеклу, будто просится внутрь. Где-то тикают часы. Где-то лает собака. Где-то, но не здесь, сложенный флаг покрывается пылью на камине. Тостер гудит, в воздухе — запах подгоревших крошек. Апельсиновый сок светится в стаканах, окрашенный утренним светом. Эдди ставит один на место Бака без колебаний. Бак появляется в дверях. Сон ещё не отпустил его: толстовка висит свободно, плечо обнажено, светлая марля резко выделяется на коже. Он замирает, взгляд скользит по комнате, ни на чём не останавливаясь. Утро замирает с ним. Эдди указывает на тарелку. Тихое предложение. Хлеб, ещё тёплый. Нож — аккуратно сбоку. Бак садится. Стул скрипит. Они молчат. Эдди наблюдает. Бак жует механично, без вкуса, челюсть вялая от усталости. Его дыхание неглубокое, но ровное. Солнечный свет касается его лица, освещает пыль на ресницах, тени под скулами. Эта усталая, ужасная красота. Эдди не хочет смотреть, но смотрит. Каждый взгляд — как вторжение, каждая секунда — как безмолвная молитва. Он отмечает, как поднимается грудь Бака, как тянется кожа под тканью, как пальцы отбивают тихий ритм по краю стола. Упрямо спокойный, знакомый. Эдди сжимает ладони. Он не спрашивает, спал ли Бак. Не спрашивает, больно ли. Не говорит то, что колотится в нём. Прости. Я подвёл тебя. Бак шевелится. Его позу пронизывает дрожь. Бинты натягиваются. Желудок Эдди сжимается. Он смотрит на тост. Бак выдыхает. Долгий, уставший выдох, будто вынимающий воздух из комнаты. Его колено касается колена Эдди — кратко, неуверенно — но никто не отодвигается. Прикосновение остаётся между ними, горячее. Когда Бак говорит, в его голосе — сон и что-то ещё: — Мы будем об этом говорить? — О чём? — Пустой уход от темы. — О кошмаре. Эдди сжимает нож до побелевших костяшек: — Ничего не было. — Ты плакал, Эдди. Он молчит. — Эдди. — Оставь это, Бак. — Ты не можешь продолжать в таком духе. Он не поднимает глаз: — Я сказал — оставь. Пауза. Вес разочарования. — Придётся когда-нибудь с этим столкнуться, — тихо говорит Бак. Горло Эдди сжимается. Он закрывает глаза. — Пока нет. — Когда? Ответа нет. Только дыхание и время. Эдди опускает руки на колени, позволяя утру вернуть тишину. А Бак — верный, терпеливый, невыносимо добрый — позволяет. Тарелки звенят, слишком громко в гулкой кухне. Крошки, следы масла, остатки сока в стаканах. Он яростно трет пригоревшее пятно на фарфоре, пальцы жмут слишком сильно, губка скрипит по поверхности. Вода горячая, обжигает кожу, но он не убавляет напор. Жжение лучше, чем онемение. Он бросает взгляд на дверной проём, почти ожидая, что Бак появится, облокотится на косяк, ухмыльнётся, скажет что-нибудь едкое. Но там — пусто. Он всё ещё помнит, как это было раньше: плечо Бака, задевающее его, пока они двигались по кухне, будто два течения в одном русле. Бак, крадущий кусочки еды. Рука Бака — тёплая, уверенная — сжимающая его затылок после тяжёлой смены. А теперь он даже не подходит близко. Он скучает. По нему. До боли в костях. По тому, как Бак валялся на диване, раскинувшись, ноги упираются в бедро Эдди. По его фальшивому напеванию во время готовки. По взгляду — такому, будто Эдди стоило смотреть. Он хочет всё исправить. Вернуть Бака. Назад, туда, где они были. Но не знает как. И не уверен, что сможет. Начинается с мелочей. Пропущенное движение. Задержка. Отсутствие чего-то, что он не может назвать. Бак больше не крадёт картошку фри с тарелки Эдди. Он ждёт. Он спрашивает. Он говорит «пожалуйста» и «спасибо», как будто мешает. И Эдди не знает, когда эти слова стали звучать как дистанция. Когда-то разделение значило ничего — и всё. Бак тянулся двумя пальцами, уверенный в своём праве. Их еда имела ритм. Теперь — одни формальности. Будто Бак идёт по минному полю, по которому раньше бегал с завязанными глазами. Он задевает плечо Эдди и тут же отшатывается, с полусловом «извини» уже на языке. Раньше это было ничто. Прикосновение рук, колени под столом. Бак, чья нога толкает его, будто имеет на это право. Имел. Теперь он только рядом. Но не внутри. Смех его обрывается слишком рано. Каждое движение — точно отмерено. Каждое слово — осторожно. Они всё ещё говорят. О работе. О Кристофере. О повседневности, что связывает дни, как изношенный шпагат. Но их душа — их неуклюжее, святое мы — затихло. Он ловит себя на том, что ждёт старого Бака. Того, что без предупреждения садился рядом, вплотную. Который закатывал глаза на его плохие шутки. Который тянул край худи просто чтобы потрогать. Он учится молчать о том, чего больше нет. Они всё ещё рядом. Всё ещё в одних комнатах. Но гравитация изменилась. Постепенно он понимает. Свет крадётся и называет тени. Он не видел этого, пока был внутри. Ты не замечаешь форму воздуха, пока она не меняется. Не чувствуешь сердцебиение — пока оно не собьётся. Но теперь, в этой натянутой новой версии, где Бак держится на расстоянии, где каждое слово безопасно — он видит. Что они были. Не просто друзья. Не так, как обычно это говорят. Не просто пиво по пятницам и смс с Днём рождения. Они построили жизнь вместе. Зубные щётки в ванных друг друга — без вопросов. Списки покупок — с мыслью о другом. Бак знал, где лежат батарейки, запасные ключи, лед для ссадин Кристофера. Эдди знал, какой кофе любит Бак, как он складывает бельё, и какой у него взгляд перед срывом. Они об этом не говорили. Не нужно было. Они просто были. Без усилий. А теперь — всё в тишине. И он бродит в ней, в темноте, вспоминая, где была грань между дружбой и чем-то ещё. ___ Он не произносит вслух своё желание. Вместо этого он начинает заново — медленно, намеренно, восстанавливая разрушенную часовню голыми руками и слишком многими воспоминаниями. Он оставляет телефон разблокированным на кухонной стойке, плейлист Бака уже открыт. Не тонко — никогда не тонко — но достаточно непринуждённо, чтобы сойти за случайность. Если Бак замечает знакомый изгиб своего имени рядом с половиной песен, он ничего не говорит. Просто однажды пролистывает экран и даёт музыке заиграть. Эдди слушает у плиты, не глядя. Просто дышит. Ужин становится актом надежды. Он перестаёт стирать бельё тайком. Оставляет его снаружи, наполовину сложенным, раскиданным в гостиной, где Бак раньше усаживался, с носком, перекинутым через плечо, ворча о тирании натяжных простыней. Бак складывает бельё без единого слова. ___ Он намеренно поджигает сэндвич с сыром. Смотрит, как масло темнеет на сковороде, как хлеб чернеет по краям, как лениво вьётся дым к потолку. Запах невозможно перепутать — обугленный и горький, ошибка из тех, каких он не допускал со своей первой недели жизни в одиночестве после Шэннон. Бак появляется в дверном проёме, морща нос. — Господи, Эдди, ты что, хочешь…— Дымовая сигнализация вопит, пронзительно и настойчиво. Эдди не вздрагивает. Не машет дыму. Просто стоит, с лопаткой в руке, глядя на испорченный сэндвич, будто не может понять, как это вообще произошло. Глаза Бака мечутся от сковороды к лицу Эдди и обратно. На долю секунды Эдди кажется, что он попался — что Бак его раскусит, увидит насквозь эту жалкую комедию, это прозрачное, отчаянное стремление. Но Бак вырывает у него из рук лопатку. — Отойди, кулинарный маньяк. И в тот же миг в груди Эдди что-то трескается. Потому что Бак здесь — отталкивает его бедром с привычной лёгкостью, сбрасывает обугленный сэндвич в мусорное ведро с тем самым преувеличенным закатыванием глаз, которое он использует уже много лет. Расстояние между ними исчезает в одно мгновение, уступая силе одной только невозможности Бака позволить Эдди облажаться даже в чём-то таком простом, как сэндвич с сыром. — Как ты вообще выжил? — бормочет Бак, намазывая свежий хлеб новым слоем масла. — Я видел, как ты вслепую разбирал М16, но ты не можешь… Эдди не скрывает улыбки, пока Бак ворчит себе под нос, спасая ужин. Два дня спустя Эдди стоит в коридоре, театрально похлопывая себя по карманам. — Ключи, — объявляет он никому в частности. Потом громче: — Мои ключи! Из гостиной доносится тяжёлый, многообещающий вздох. Голос Бака звучит из глубины дома, окрашенный той самой знакомой, тёплой раздражённостью, по которой Эдди изнывал от тоски: — Крючок у двери. Как всегда. Эдди делает вид, что проверяет. — Их там нет. — Ты проверил— — Каждый карман. Пауза. Потом скрип дивана — Бак встаёт. Эдди наблюдает краем глаза, как тот идёт на кухню, тянется к верху холодильника — с каких это пор Баку нужно тянуться до этой полки? — и с победным звоном достаёт запасной комплект. — Ты сам их туда положил на прошлой неделе, — говорит Бак, болтая связкой. — Забыл, — лжёт Эдди, беря ключи. Их пальцы соприкасаются. Бак не отдёргивается. ___ Дождь льёт как из ведра — как в Библии. Толстые, злые капли с яростью барабанят по окнам, по крыше, по земле. Снаружи — серый, залитый водой мир. Внутри — Эдди под раковиной. И никто, абсолютно никто, ему не верит. — Ключ… ну… — он неопределённо машет рукой из-под шкафа. — Ну ты понял. Добавляет тяжёлый вздох — для эффекта — и косясь в сторону, где стоит Бак с тряпкой, перекинутой через плечо, скрестив руки на груди и подняв бровь с таким выражением, которое можно описать только как раздражённая нежность. — Ты держишь его вверх ногами, — говорит Бак. Спокойно. Терпеливо. С издёвкой. Эдди моргает, глядя на ключ. — А, ну да. Следует короткая пауза, прежде чем Бак опускается рядом с ним на колени, легко устраиваясь в тесном пространстве. Их плечи соприкасаются — близко, без защиты. — Клянусь, ты делаешь это нарочно, — бормочет он, слегка толкая Эдди локтем, забирает ключ и поворачивает вентиль, как будто это ничего не стоит. Он смеётся тихо, тепло. Этот смех заполняет кухню лучше любого солнечного света. _______ Первый раскат грома ударяет, как взорвавшееся воспоминание. Эдди замирает в дверном проёме, сжимая косяк так, что побелели костяшки пальцев, дыхание застревает в груди, будто пойманная птица. Дождь полосует крыльцо, ветер рвёт его наискосок. А он слышит только эхо того дня — жужжание электричества в воздухе, запах горелой плоти, тело Бака, повисшее в воздухе. Чья-то рука обхватывает его запястье. Тёплая. Надёжная. Бак не говорит ни слова. Просто мягко тянет его назад, его пальцы скользят вниз, вплетаются в пальцы Эдди, и ведут его внутрь. Дверь захлопывается за ними, приглушая бурю. Он должен что-то сказать. Придумать шутку, отмахнуться — хоть что-то,но язык тяжелеет, а пульс скачет, как кролик, в горле. Бак не требует слов. Просто один раз сжимает его руку и идёт на кухню. Эдди наблюдает, всё ещё дрожа,как Бак достаёт тот самый дорогой какао — тот, который Эдди делает вид, что терпеть не может — и медленно греет молоко,точно так, как Эдди любит. Ритуал этого действия успокаивает. Звон ложки о керамику. Густой аромат шоколада с корицей, наполняющий воздух. И то, как Бак избегает взгляда, давая Эдди пространство — возможность собраться без свидетелей. Когда кружки готовы, Бак кивает подбородком в сторону гостиной. Они устраиваются на диване, плечо к плечу, от колен до ключиц. Кружка почти обжигает ладони, но он сжимает её крепко, заземляя себя в этом тепле. Снаружи молния рассекает небо. Эдди вздрагивает — Бак обвивает его руку своей. Он выдыхает. Следующий раскат грома всё ещё заставляет позвоночник напрячься, но вес Бака рядом не даёт ему развалиться на части. Медленно он склоняется, пока его висок не ложится на плечо Бака. Тот подстраивается, чуть сдвигается, позволяя Эдди устроиться плотнее. Его сердце — ровный барабан под щекой Эдди. Они не говорят. Буря бушует снаружи, но здесь, в этом хрупком кармане тепла,мир держится. Где-то между вдохом и выдохом веки Эдди тяжелеют. Он чувствует, как голова Бака опускается к его собственной,их пальцы всё ещё сплетены,обхватывая остывающие кружки. ____ Эдди просыпается от солнечного света, который золотом ложится на лицо Бака. Он не шевелится. Даже не дышит. Просто смотрит, наполовину боясь, что это видение рассыплется, стоит ему моргнуть слишком резко. Бак спит спокойно. Одна рука по-прежнему небрежно обвивает его талию, пальцы лениво сжимаются в ткани его футболки. Его губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тонкие тени на щеки, всё ещё румяные от сна. Поднимающееся солнце делает его кожу медовой, волосы — расплавленной бронзой, а веснушки на носу — созвездиями, которые Эдди мог бы выучить на ощупь. Он прекрасен. Медленно, осторожно, Эдди поднимает руку. Замирает. А потом откидывает локон со лба Бака — едва касаясь. Бак тихо вздыхает во сне, бессознательно прижимаясь к его руке, и что-то в груди Эдди трескается, нежное и сладкое. Он должен отстраниться. Должен разомкнуть этот клубок из рук и тел, пока Бак не проснулся и не понял, как близко они сейчас. Но утро — мягкое, Бак — тёплый, и впервые — только на этот раз — он позволяет себе хотеть,без чувства вины. Он проводит большим пальцем по дуге его брови, по изгибу скулы, запоминая его, как карту: маленький шрам у линии роста волос — с детства, едва заметная складка между бровей, что появляется, когда он сосредоточен, и то, как его губы чуть размыкаются, когда он вот-вот проснётся. Он впитывает всё это, этот украденный момент, позолоченный рассветом. Бак шевелится, ресницы дрожат — рука Эдди замирает. Но он не отдёргивает её. Когда синие глаза лениво открываются, он не прячет улыбку. Не делает вид, будто не смотрел. Просто ещё раз проводит пальцами по волосам Бака — медленно, нежно — ладонью обнимая его лицо. Бак смотрит на него сонно и спокойно. — Привет, — бормочет он, голос хриплый от сна, ленивая улыбка тянет уголки губ. Сердце Эдди делает сальто. — Привет. И на миг мир сужается до этого пространства между ними: общего дыхания, тёплой дремоты, сплетённых ног в залитом солнцем доме. Бак потягивается, крепче прижимаясь, утопая лицом в изгиб его шеи. Эдди сглатывает. — Я скучал по этому, — шепчет он. Бак просто смотрит,взглядом обводя лицо Эдди, будто тоже запоминает. Тишина тянется — тёплая, тяжёлая. Горло Эдди перехватывает. — Я скучал по тебе. Медленная улыбка появляется на губах Бака. Он чуть сдвигается —прижимается носом к его ключице, вдыхает его запах. Это так естественно, так пугающе знакомо, будто тела помнили, даже когда сердца забывали. — Мы раньше всегда так засыпали, — бормочет Бак,голос ещё тёплый от сна. — На диване. После смен. После долгих дней. Он улыбается у него на коже. — Ты храпишь. Эдди усмехается сквозь дрожащий выдох. — А ты пускаешь слюни. Он вдыхает неровно. Пальцы чуть крепче сжимаются в волосах Бака. — Когда ты был в больнице… — он запинается, сердце бьётся, как пойманный зверёк. Рука Бака находит его запястье, большой палец гладит то место, где бешено пульсирует кровь. Он закрывает глаза. — Я не мог дышать, — признаётся он. Голос шершавый. — Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел тебя — Он ломается. — Ты был так неподвижен. Так много крови… — Я всё думал… — начинает он, но осекается. Слова царапают горло, как стекло. — В ту ночь, когда ты лежал на асфальте… я не мог вспомнить, что сказал тебе в последний раз. — Знаешь, что глупо? — продолжает он, голос хриплый. — Я до смерти испугался, потому что не мог вспомнить наш последний разговор до ссоры. Он срывается — то ли на смех, то ли на всхлип. — Будто это что-то бы изменило. Большой палец Бака надавливает на впадину его бедра — безмолвное «я здесь». Он открывает рот, но Эдди не останавливается. Он должен это выговорить, выплеснуть яд. — Когда тебя грузили в скорую, — шепчет Эдди, — я пытался вспомнить, когда в последний раз прикасался к тебе. По-настоящему. Не просто передавая кофе или… — он сглатывает. — Ты был рядом, — продолжает он, голос ломается. — Каждый грёбаный день. А я просто… перестал тянуться к тебе. Солнце поднимается выше, ложась золотом и тенью на лицо Бака. Эдди видит каждую веснушку, каждую ресницу, тот самый шрам над бровью — отдавна, с вызова. Он так красив, что больно. — Я думал, у меня будет больше времени, — говорит Эдди тихо. — Чтобы разобраться. Чтобы сказать тебе… Он замолкает, не в силах перейти эту грань. Пока ещё слишком хрупко. Взгляд Бака ищет его глаза. — Сказать мне что? Эдди слегка качает головой, большим пальцем касаясь уголка его губ. — Что я идиот, — отшучивается он. Но голос слишком ласковый, чтобы это прозвучало как обида. Привычная поддёвка успокаивает что-то в груди. Он проводит рукой от лица Бака к его плечу, слегка сжимая. — Серьёзно. Я— — Не надо, — перебивает его Бак. Пальцы сжимаются у него на бедре. — Не извиняйся. Просто… останься. Вот так. Эдди кивает. Горло перехвачено, слов нет. Утро растекается вокруг них — тихое, полное возможностей. Снаружи просыпается мир: поют птицы, проезжают машины, где-то гудит газонокосилка. Но здесь, в этом солнечном промежутке между ударами сердца, есть только это: тепло Бака рядом, ровный подъём его груди — здесь. И сейчас. И этого более чем достаточно. ___ Он смотрит. Он смотрит, как Бак наклоняется, чтобы собрать бельё из корзины — мышцы на спине двигаются под тонкой тканью футболки,солнечный свет застревает в золотых прядях его волос. Он двигается размеренно, спокойно: носки складывает парами,рубашки встряхивает и аккуратно складывает. В том, как он подгибает края, как ладонью разглаживает складки,есть что-то священное. Эдди мог бы нарисовать его вот так. Мог бы изобразить, как дневной свет льётся сквозь кухонное окно, пока Бак напевает себе под нос, оттирая упрямое пятно с тарелки. Вода стекает по его запястьям,капли цепляются за тёмную дорожку волос, ведущую под закатанные рукава. Когда он сосредотачивается,он чуть прикусывает губу — совсем немного, и Эдди знает — даже не глядя — как именно в этот момент смыкаются его брови. Он смотрит, как Бак тянется, чтобы поставить стакан на верхнюю полку, и край его футболки задирается, открывая полоску кожи — тёплой от солнца, в веснушках. Стекло тихо звякает, и Бак выдыхает с удовлетворением — не зная, что этот звук оседает в груди Эдди, как молитва. Позже, когда Бак встаёт на колени, чтобы подмести крошки под столом, Эдди запоминает линию его плеч, то, как пальцы обнимают совок. Он движется аккуратно, методично — будто даже это имеет значение. И, может быть, так и есть. Может быть, Эдди слишком долго не замечал,как Бак создаёт дом из повседневности: в складках полотенец, в ровно развешанных вешалках в шкафу, в том, как он каждый вечер наполняет его стакан водой — не спрашивая. День гаснет. Дом замирает. А Эдди — бессильно, неотрывно — всё смотрит. Он мог бы прожить сто жизней и никогда не устать от этого: от Бака, залитого золотым светом, от тихой поэзии его рук, удерживающих их мир на месте. Так он и смотрит. И любит. И надеется — что, может быть, Бак уже знает. Изменилось бы что-нибудь? Этот вопрос задерживается в тишине позднего вечера, когда дом темен, а дыхание Бака ровное рядом. Он снова и снова перебирает его — эту затертую, бесполезную мысль — словно чётки для того, кто разучился верить. Если бы он поцеловал его в ту ночь — если бы позволил себе хотеть вслух — спасло бы это его? Фантазия раскрывается, как синяки под кожей — нежно и болезненно. Признание Бака — сбивчивое, сломанное. Эдди, сделавший шаг вперёд, а не назад. Его руки на лице Бака, дрожащие от огромности происходящего. Слияние губ — отчаянное, ищущее, слишком позднее. Изменилось бы что-нибудь? Сомневался бы Бак, прежде чем шагнуть в линию огня? Заставила бы его любовь быть осторожнее? Или, наоборот, — безрассудным по-новому? Замер бы он хоть на миг, с любовью Эдди, обвившей его рёбра как броня? Он хочет верить в это. Господи, как он хочет верить, что любовь могла бы его спасти. Но Бак всё равно бросился бы вперёд, всё равно истекал бы кровью на асфальте, рукой тянувшись к нему, даже когда темнело в глазах. Потому что Бак такой. Он любит слишком сильно, слишком ярко, всем телом. Он бы умер за тех, кого любит — заслужили они это или нет. Эдди всё равно стоял бы там, беспомощный, смотря, как уходит жизнь из единственного человека, которому он доверил все свои поломанные части. Ничего бы не изменилось. Неважно — друзья они, любовники или случайные прохожие. Бак всегда встанет между опасностью и теми, кого любит. А Эдди всё равно придётся научиться жить с этим. Матрас слегка прогибается — Бак ворочается во сне, его колено касается колена Эдди под простынёй. Он знает, что должен спать. Знает, что завтра будет жалеть: когда заорёт будильник, кофе окажется недостаточно крепким, а руки — дрожащими. Бак что-то бормочет во сне, пальцы дёргаются на подушке. Эдди смотрит, беспомощный, как у него хмурятся брови — какой-то сон или воспоминание проигрывается за закрытыми веками. Не думая, он тянется, большим пальцем гладит между бровей, пока складка не разглаживается. Бак вздыхает, прижимаясь к его касанию — даже во сне. У него перехватывает горло. Простить себя — сегодня кажется невозможным. Не сегодня, думает он. Когда-нибудь — когда кошмары станут реже. Когда он перестанет считать дыхание Бака. Когда вид крови не будет возвращать его туда — на ту улицу, в тот момент, в тот ужасный хлопок выстрела. Когда-нибудь. Бак снова шевелится, рука опадает на матрас, пальцы касаются запястья Эдди. Он закрывает глаза. Не сегодня. Но, может быть, когда-нибудь.