Если ты всё ещё здесь

      Сначала Сонхун этого не замечает. Это не так явно.       Хисын всё ещё говорит «Я дома», когда возвращается. Всё ещё обнимает Сонхуна со спины, пока он готовит. Всё ещё позволяет их коту забираться к нему на колени, когда работает до поздней ночи, и целует Сонхуна в висок перед сном.       Но поцелуи вдруг начинают ощущаться привычкой: мышечной памятью, но никак не чувством. И слова — всё те же, но их тон — совсем другой: теплее на слух, чем на сердце.       Впервые Сонхун по-настоящему чувствует это во время ночи кино.       Раньше это было священно. Еженедельный ритуал: попкорн, две банки с газировкой, ноги, спутанные под одеялом, и какой-то тупой боевик, до которого никому не было дела. Хисын цитировал слащавые фразы, просто чтобы рассмешить Сонхуна, или прижимался ближе, бормоча что-то в стиле «это были бы мы, если бы ты позволил купить мне световой меч» или «он крутой, но не такой красивый, как ты».       Но сегодня в комнате тихо. Хисын половину фильма зависает в телефоне, без конца прокручивая что-то большим пальцем. Когда Сонхун смеётся над нелепой сценой, Хисын даже не обращает на него внимания, продолжая что-то тихонько напевать себе под нос, и лишь кивает, уткнувшись в экран телефона.       Это не должно причинять боль. Ничего такого ведь не случилось.       Но это больно.       Колется.       Колется так, словно сердце начинает разбиваться — тихонько, шёпотом, а не криком.

***

      Всё меняется постепенно. Но меняется.        Теперь Хисын постоянно уставший. Постоянно говорит про дедлайны. Он здесь, но его мысли постоянно где-то в другом месте.       Сонхун старается не принимать это на свой счёт.       Хисын занят. Компания требовательна, а стажировка — это настоящий ад. Он прекрасно всё знает и понимает. Пытается поддерживать как может: кладёт снэки в сумку Хисына, оставляет маленькие записочки в его кошельке, иногда отправляет глупые селфи в середине дня, чтобы напомнить ему поесть.       Но ответы становятся всё реже. Всё более короткими.       Однажды, прождав ответ целую вечность, Сонхун уставился на одинокое «спасибо» на экране, задумываясь о том, когда же их отношения стали настолько односторонними.

***

      Он не поднимает эту тему.       Не спрашивает: «Ты всё ещё любишь меня?».       Не говорит: «Ты стал другим».       Потому что, а что, если Хисын ответит «да»?       Что, если дело не только в стрессе?       Что, если их любовь угасает?       Что, если это начало их конца?       Поэтому Сонхун начинает постепенно отдаляться. Тихий механизм защиты. Если он станет менее значимым, то, может быть, расставание, к которому Хисын, кажется, уже готов, не принесёт ему столько боли.       Сонхун перестаёт писать так часто. Не ждёт его допоздна. Не интересуется тем, как прошёл день Хисына, только если тот сам не расскажет. Спит, чуть отодвинувшись от него. Внушает себе, что это ради личного пространства, а не из-за панического страха протянуть руку навстречу холодной пустоте.       Он улыбается, когда они вместе. Смеётся, когда должен смеяться. Делает вид, что всё хорошо, но с каждой секундой воздуха в лёгких становится всё меньше и меньше.

***

      Однажды ночью Сонхун заходит в гостиную и находит там Хисына, отключившегося прямо на диване, с полуоткрытым ноутбуком на животе, прикрывающего лицо рукой. Он кажется уставшим. Совершенно измученным.       Сонхун застывает в дверях, просто смотря на него. Это тот парень, которого он любит. Любил. Годами. Тот, кто пел ему, когда он болел. Тот, кто сжимал его ладонь под столом в те времена, когда они боялись открыться миру. Тот, кто смотрел на него, как на путеводную звезду.       Хисын всё ещё иногда так смотрит на него... Правда ведь?       Сонхун проглатывает горечь, вставшую в горле рыбной костью. Подходит ближе, осторожно поднимает ноутбук и убирает его в сторону. Натягивает на Хисына одеяло, смахивает упавшие на его лицо волосы. Тот даже не шевелится.       Сонхун приседает возле дивана и шепчет:       — Вернись ко мне, хорошо?       Целует его в лоб и уходит спать один.

***

      На следующее утро Хисын и не помнит, как вообще заснул на диване. Шутит о затёкшей шее. Сонхун заставляет себя рассмеяться.       Они вместе завтракают. Сонхун испёк блинчики. Хисын любит, когда они хрустят по краям.       Но он даже не говорит «спасибо» после.

***

      Сонхун снова начинает вести дневник. Просто чтобы было куда девать мысли, которые сжигают его изнутри, но он боится их произнести.       12 марта       Не знаю, может, я преувеличиваю, но я вижу, как всё рушится на моих глазах, словно в замедленном кино.       15 марта       Мне не хватает его, хотя он сидит рядом.        20 марта       Он всё ещё — весь мой мир. Даже если я больше не его вселенная.

          ***

      В один из дождливых дней Сонхун нашёл худи Хисына на стуле для стирки. То самое, которое он обычно носил дома: оверсайз, тёмно-синее, с потёртыми рукавами и выцветшим логотипом с концерта, на который они ходили много лет назад. Сонхун долго смотрит на него, прежде чем взять и прижать к своему лицу.       Всё ещё пахнет Хисыном.       В ту же ночь, когда Хисын пишет о том, что будет поздно, Сонхун не отвечает. Принимает душ, надевает его худи, сворачивается клубочком в их постели и впервые за несколько недель позволяет себе заплакать. Не громко рыдать, драматично всхлипывая — Сонхун тихо плачет, позволяя слезам впитываться в мягкую хлопковую ткань, дрожащими ладонями сжимает край одеяла, пытаясь игнорировать тяжёлое удушающее чувство в груди.       К тому времени, когда Хисын возвращается домой, Сонхун уже крепко спит. Его дыхание даже во сне неровное, а на щеках всё ещё блестят невысохшие слёзы.       Хисын стоит в дверях, такой вымотанный, но всё равно улыбается, когда видит Сонхуна, свернувшегося калачиком на кровати в его одежде.       — Тебе так идёт моё худи, — нежно бормочет он, даже не представляя, что произошло здесь не так давно.       Хисын подходит ближе, убирает волосы с лица Сонхуна и оставляет на его лбу мягкий поцелуй.       — Я люблю тебя, — шепчет он в темноту спальни.       Сонхун ёрзает, но не просыпается. Хисын не замечает одинокую слезу, скатившуюся по его щеке.

***

      В последнее время Хисын всегда измотан. Дело не только в репетициях и в бесконечных встречах: это хроническая усталость, которая проросла в его кости, задержавшись в организме, словно едкий сигаретный дым.       Это постоянная ноша на хрупких плечах.       Всё срочно. Тут что-то исправить, тут что-то сделать.         Хисын спрашивает самого себя, не понимая...       Почему он не был рядом?       Почему он не смотрел на Сонхуна уже несколько дней?       Почему их совместные ужины стали настолько тихими, а смех — таким редким?       Он просто занят. Верно?       Но однажды Хисын просыпается один в пустой холодной постели. Сонхун уже встал. На столе стоит остывший кофе. Что-то неприятно сжимается в груди. Не боль. Не чувство вины.       Просто... Пустота.

***

      Может, это почти было и не заметно, но Сонхун тоже менялся.       Он больше не спрашивает, как прошёл день Хисына. Не целует его в подбородок, когда тот уходит на работу. Да, Сонхун всё ещё улыбается Хисыну, но есть в этом что-то фальшивое, словно он просто играет, но не чувствует по-настоящему.       Хисын старается не думать об этом.       В последний раз, когда он заговорил о своей усталости, Сонхун выслушал его, нежно поглаживая по плечу, пока он выливал накопившееся, но... но в его глазах не было привычного тепла.       Только терпение. Только смирение.       Словно он ждал, когда закончится буря, а не был её частью, как раньше.

***

      Хисын осторожно пытается исправить всё.       Он покупает любимые пирожные Сонхуна по дороге домой, но они так и остаются нетронутыми на кухонной тумбе. Чаще пишет ему во время перерывов, но получает лишь короткие вежливые ответы. Такие, словно разговариваешь с другом, которого не видел много лет.       Хисын думает о том, чтобы спланировать поездку куда-нибудь на ближайших выходных, но как только открывает сайт для заказа билетов, звонит менеджер. И он забывает об этой затее. Вспоминает об этом Хисын уже в два часа ночи.       Сонхун спит на своей стороне кровати, свернувшись калачиком так... так далеко от него. Казалось, словно он и вовсе спал в другой комнате.       Хисын не прижимается к нему ближе. Просто наблюдает.

***

      Хисын находит худи на следующее утро. Его собственное худи, которое пахнет гелем для стирки и чем-то ещё. Тёплым. Приятным.       Сонхун вчера спал в нём и выглядел таким маленьким, таким... беззащитным. И это что-то тронуло внутри Хисына. В груди потеплело от нежности, от чего-то давно знакомого, чего-то, что он почти успел забыть.       В этот момент он понял, что скучал.       Хисын помнит, как аккуратно убирал волосы Сонхуна со лба, шепча «Я люблю тебя», и целовал его, как будто это было самой обычной вещью в мире.       Теперь Хисын думает о том слышал ли его Сонхун. Думает, но не спрашивает.

***

      Дела на работе, к сожалению, ухудшаются.       Вдруг меняются сроки, элементы хореографии, встречи по обсуждению концепта, его приглашают на перезапись вокала. Хисын правда пытается всё успеть и несёт это всё на себе в одиночку. Не хочет обременять Сонхуна тяжестью, лежащей на собственных плечах. Сонхун и так всегда слишком тревожится за него, а Хисын не хочет добавлять новых поводов для беспокойства.       Поэтому он не говорит ничего. А Сонхун... не спрашивает.

***

      Однажды ночью Хисын возвращается домой позже обычного.       Всё болит. Плечи. Голова. Сердце.       Сонхун сидит за столом с телефоном в руке. Хисын останавливается в дверном проёме, выглядя ужасно виноватым.       — Прости, я опоздал.       Сонхун даже не поднимает глаза.       — Всё нормально. Я оставил ужин для тебя.       Хисын сглатывает ком в горле.       — Ты уже поел?       — Поел, — отвечает Сонхун. — Час назад.       Он не говорит «я скучал по тебе». И Хисын не отвечает ему тем же.

***

      Они всё ещё сидят в одной комнате, дышат одним и тем же воздухом, но их сердца наполнены невысказанными словами. Хисын смотрит на затылок Сонхуна, на плавный изгиб его шеи, на то, как его пальцы крепко сжимают кружку, словно это то, что удерживает его на месте.       Хисыну хочется что-нибудь сказать. Что угодно.       У нас всё хорошо?       Ты злишься на меня?       Ты всё ещё любишь меня?       Но каждое слово застревает в горле, поэтому он просто молча заканчивает приём пищи.       Когда Сонхун уходит в спальню, Хисын остаётся на кухне, чтобы помыть посуду. Он смотрит в окно, пока моет тарелку, наблюдая за тем, как дождь размывает огни города в нечёткие акварельные полосы.       Наблюдает и думает о том, когда же их любовь стала такой же: красивой, но далёкой.       Размазанной и недосягаемой.

***

      Спустя неделю Хисын набирается смелости попробовать ещё раз.       Сейчас они оба на кухне, готовят завтрак. Пахнет кофе и поджаренным хлебом. Всё кажется почти что нормальным.       Словно всё хорошо.       — Хей... — говорит он, прочистив горло. — Последнее время мы почти не разговариваем.       Сонхун удивлённо смотрит на него.       — Да, наверное.       — Я был... ужасно вымотан, — осторожно продолжает Хисын. — Но я не хочу, чтобы ты думал, что я тебя игнорирую.       Кухня погружается в тишину.       — Я знаю, ты занят, — наконец отвечает Сонхун. — Всё в порядке.       На самом деле, всё не в порядке.       Хисын слышит это в его голосе. Еле заметное напряжение. То, как Сонхун смотрит на него. И Хисыну так хочется спросить прямо.       Что не так? Расскажи мне. Позволь исправить всё.       Но он видит, как Сонхун смотрит, видит, как он насторожен.       — Хорошо, — кивает Хисын, не зная, что сказать.       И вот так этот важный момент ускользает от них.

***

      Иногда Хисыну снится то, с чего всё началось.       То, как Сонхун впервые заснул на его плече, как впервые смеялся так сильно, издавая странные звуки. Снился их первый поцелуй, который словно расколол мир на до и после. А ещё ему снится сонный голос Сонхуна по утрам, то, как он всегда потягивается, прежде чем открыть глаза, слепо ища Хисына, чтобы прижаться к нему поближе.       Теперь, когда Хисын просыпается, между ними всё тихо.       Сонхун всё ещё спит, свернувшись как маленький котёнок. Хисын делает вид, что не замечает эту пропасть между ними.

***

      Одним вечером, после очередного изнурительного дня, Хисын находит Сонхуна на балконе. Он сидит, поджав колени к груди, и смотрит в никуда. В том самом худи с большим капюшоном. Ветер играется с его волосами.       Хисын хочет подойти к нему. Хочет сказать нечто вроде: «Ты выглядишь так, будто что-то внутри тебя сломалось. Пожалуйста, позволь мне помочь».       Но он боится. Боится услышать, что он ждал слишком долго.       Вместо того он осторожно приоткрывает дверь и говорит:       — Ты замёрзнешь.       Сонхун даже не оглядывается, когда отвечает коротким:       — Всё нормально.       Хисын замирает на секунду, но затем просто уходит.

***

      Хисын не видит, как Сонхун закрывает глаза, когда он уходит. Не видит, как он смахивает слезу рукавом. И не слышит дрожащий шёпот, который срывается с губ Сонхуна, словно молитва, в которую он перестал верить:       — Прошу, не уходи.

***

      Сонхун уверен в том, что ему это просто приснилось.       Поцелуй. Мягкий шёпот и «я люблю тебя», произнесённое с такой нежностью.       Он помнит, как проснулся с высохшими слезами на красных щеках, всё ещё крепко сжимая худи Хисына в своих руках. И это воспоминание остаётся с ним, словно запах после прошедшего дождя — еле заметный, успокаивающий, но слишком мимолётный.       Может быть, это было реально. Может быть, нет. Не имеет значения.       Потому что тем утром Хисына уже и след простыл. А у Сонхуна не хватает смелости спросить об этом.

***

      Сонхун перестал ждать, когда Хисын вернётся домой.       Раньше он сидел на диване, укутавшись в одеяло, и делал вид, что смотрит телевизор, пока не слышал щелчок замка входной двери, а голос Хисына не заполнял тишину.       Теперь Сонхун делал вид, что ему всё равно, что уже полночь. Делал вид, что ему нисколько не больно. А ещё он ложился спать рано. Или просто оставался допоздна с друзьями. Или лежал на полу в их спальне, на повторе слушая их старые плейлисты.       Есть одна песня, которую он постоянно переслушивает: нежная баллада, под которую они когда-то давно по-дурацки танцевали на кухне босиком, хихикая между сладкими поцелуями.       Теперь тексты этих песен кажутся ему прощальными письмами.

***

      Хисын замечает. Ничего не говорит, но чувствует всё.       Сонхун становится всё тише; его улыбки — короткие, натянутые, он даже не улыбается глазами. Перестал оставлять записки на стикерах. Перестал дразниться и смеяться над глупыми шутками Хисына.       В их квартире холодно, несмотря на включённый обогреватель.       Одной ночью Хисын приходит домой раньше, чем планировал, и видит Сонхуна, свернувшегося калачиком на полу в наушниках.       Он не сразу замечает Хисына. И выглядит Сонхун... опустошённым. Сердце Хисына болезненно сжимается.       Опустившись на колени перед ним, он тихонько говорит:       — Хей?       Сонхун вздрагивает, вытаскивая наушники.       — Не слышал, как ты вошёл.       — Ты в порядке?       — Да, — слишком очевидно врёт Сонхун.       Хисын не верит ему, но всё равно кивает.       Они оба молчат.

***

      Это наконец-то происходит в среду.       Они снова на кухне. Завтрак наполовину готов. В воздухе инеем застывают все невысказанные слова. Сонхун тянется к кофейнику, когда Хисын вдруг спрашивает:       — Ты злишься на меня?       Вопрос Хисына прозвучал, словно раскат грома. Сонхун замирает.       — Что?       — Ты стал... другим, — говорит Хисын. — Я не знаю, из-за меня это или...       — Из-за тебя, — обрывает его Сонхун. Очень резко. Грубо.       Хисын удивлённо моргает.       — Я... хорошо. Расскажешь, что случилось?       Из губ Сонхуна вылетает смешок. Горький. Противный.       — Ты сейчас издеваешься, да? Ты отстранился на несколько месяцев. Почти не разговариваешь со мной. Мне кажется, будто я живу с чужаком.       Хисын стискивает челюсти.       — Я говорил тебе, что у меня сильный стресс...       — Я знаю! — срывается Сонхун. — И я пытался быть терпеливым. Правда пытался. Но ты не просто под стрессом, Хисын. Ты просто исчез. И я не знаю, как продолжать любить того, кто даже не смотрит в мои глаза.       Наступает тишина. Слишком громкая. Почти оглушающая.       Наконец Хисын говорит, совсем тихо:       — Ты думаешь, что я перестал любить тебя?       Сонхун молчит.       Потому что не хочет говорить «да». И не хочет говорить «нет», чтобы не чувствовать себя идиотом. Хисын медленно выдыхает, сжимая пальцы в кулаки по бокам.       — Я не перестал любить тебя, Сонхун.       — Тогда почему мне кажется, что перестал?       Кажется, в это мгновение что-то ломается. Хисын смотрит на него, чувствуя, как паника подбирается ближе к глотке.       — Потому что я не знал, что сделаю тебе так больно. Я думал... господи, я думал, что должен дать тебе пространство, пока разбираюсь со всем этим, а не втягивать тебя в свои проблемы. Я не хотел, чтобы ты чувствовал, что обязан как-то исправлять меня.       — Я не хотел исправлять тебя! — Сонхун срывается на крик, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. — Я просто хотел, чтобы ты впустил меня в свою душу. Просто хотел быть важным для тебя!       Его слова разносятся эхом по кухне. Ошеломлённый Хисын замирает.       — Я думал, что, если начну отдаляться первым, — Сонхун резко вытирает мокрые глаза. — То, может быть, мне будет не так больно, когда ты уйдёшь.       На лице Хисына появляется тень боли.       — Ты думал, что я собираюсь уйти?       — Ты уже сделал это, Хисын. Просто не забрал свои вещи.

***

      После этого они долго не разговаривают.       Сонхун опускается на пол, прижавшись спиной к кухонному шкафу, и тяжело дышит.       Вся злость выгорела, словно спичка. Осталась только боль.       Хисын садится напротив, подтянув колени к груди.       — Однажды я поздно вернулся домой, — тихо начинает он. — Ты спал в моём худи. И выглядел таким... умиротворённым. Я не знал, что ты плакал. Просто подумал, что ты выглядишь очень мило.       Сонхун не двигается.       — Я поцеловал тебя в лоб, — продолжает Хисын. — И сказал, что люблю тебя.       У Сонхуна перехватывает дыхание.       — Я думал, что это был всего лишь сон, — шепчет он.       — Я не думал, что ты услышишь меня.       — Я не слышал. На самом деле, не слышал, — Сонхун делает паузу. — Но это казалось достаточно реальным, чтобы было больно.

***

      — Я никогда не перестал любить тебя, Сонхун, — говорит Хисын, прижимаясь затылком к стене. — Я просто слишком устал, чтобы показывать это. И ещё я слишком глуп, чтобы понять, что заставляю тебя нести эту тишину в одиночку.       — Я не хотел тишины, — шепчет Сонхун. — Я хотел тебя.       Их глаза встречаются, и словно впервые за целую вечность между ними нет никаких масок, никакой недосказанности — есть просто два человека, сломанные, потрескавшиеся, которые пытаются встретиться где-то посередине этого горящего мира вокруг них.       — Мне жаль, — говорит Хисын.       Сонхун закрывает глаза.       — Я знаю.

***

      Они не решают всё в тот же момент.       Но Хисын готовит ужин в тот вечер, а Сонхун накрывает на стол. Они едят вдвоём, вместе, негромко переговариваясь, задают друг другу важные вопросы. А когда они собираются лечь спать, Сонхун не отворачивается.       Хисын притягивает его к себе. Сонхун позволяет себя обнять.       Они ничего не говорят. Но сегодня им это и не нужно.

***

      Исцеление приходит не сразу.       Оно проскальзывает медленно, даже незаметно, словно солнечный свет, проникающий сквозь шторы. Едва заметное, но тёплое. Что-то заставляющее остановиться и насладиться.       Именно это чувствует Сонхун.       На следующее утро после ссоры атмосфера в их квартире ощущается иначе. В воздухе больше нет этой густой и печальной тишины. Хисын с растрёпанными после долгого сна волосами готовит тосты. Когда он видит входящего на кухню Сонхуна, то улыбается. Нерешительно. Но с надеждой.       — Доброе утро, — говорит он.       Сонхун останавливается на мгновение, но всё же подходит ближе и кладёт голову на плечо Хисына. Ничего не говорит. Хисын прижимается щекой к его макушке.       Они ничего не говорят. Им это и не нужно.

***

      Впервые за несколько недель Хисын отменяет свою дневную встречу.       Они не направляются в какое-то конкретное место: просто гуляют по улицам, где ходили раньше рука об руку, где покупали закуски в магазинчиках на углу и восхищались щенками на поводках, как маленькие дети.       Сонхун жуёт пуноппан, слизывая красную бобовую пасту с большого пальца. Хисын наблюдает за ним, чувствуя, как что-то теплеет в груди. Он хочет сказать, что очень скучал по нему, но вместо этого легко щипает руку Сонхуна и говорит:       — У тебя крем на лице.       Сонхун шлёпает его по ладони.       — Лжец.       Хисын ухмыляется. Это не признание в любви, но что-то вроде этого.

***

      По крупицам они собирают всё обратно.       Хисын вновь заваривает чай для Сонхуна по утрам, а Сонхун оставляет стикеры на зеркале в ванной. Самые простецкие, например, «надень сегодня пиджак» или «не забывай улыбаться».       У них бывают тихие дни. Случаются те моменты, которые немного жалят.       Но они снова начинают разговаривать. Снова смеются.       Хисын обнимает Сонхуна просто так. Сонхун начинает петь что-то себе под нос, пока моет посуду. Их квартира снова становится домом. Иногда ночью, лёжа в постели лицом к друг другу, они молчат, просто дыша одним воздухом.       Страхи Сонхуна никуда не исчезли, но теперь он позволяет Хисыну быть рядом.       Позволяет разделить каждый вместе.

***

      Однажды вечером они смотрят повтор какой-то дорамы. Голова Хисына покоится на коленях у Сонхуна. Его глаза закрыты.       — Ты сейчас уснёшь, — говорит Сонхун, поглаживая его по волосам.       — Просто даю глазам отдохнуть, — бубнит Хисын.       Сонхун позволяет ему сделать это. Персонажи дорамы спорят на экране, слишком драматично и громко, но их маленькая гостиная кажется самым комфортным местом на свете.       — Я думал, что потерял тебя, — тихо говорит Сонхун.       Глаза Хисына широко распахиваются.       — Я никуда не уходил, — отвечает он хриплым голосом.       — Но я этого не знал, — признаётся Сонхун.       Хисын осторожно поднимается и обхватывает лицо Сонхуна ладонями.       — Тогда я буду напоминать тебе об этом каждый день. Если это то, что тебе правда нужно.       Сонхун льнёт к его ладони, трётся щекой. Его ресницы подрагивают.       — Хорошо, — шепчет он в ответ.

***

      Некоторые дни тяжелее других.       Иногда Хисын возвращается домой поздно, забывая отписаться об этом. Иногда Сонхун всё ещё дрожит, когда молчание между ними становится слишком долгим.       Но теперь они разговаривают. Проверяют.       Держатся друг за друга, когда слова больше не работают.

***

      Месяц спустя снова идёт дождь.       Свернувшись калачиком, они вместе лежат на диване, укрываясь тем самым худи, словно одеялом, сотканным из воспоминаний. Сонхун положил голову на грудь Хисына, слушая ровное биение его сердца под ухом.       — Знаешь, — говорит Хисын, рисуя кончиками пальцев узоры на спине Сонхуна. — В ту ночь, когда ты спал в моём худи... я чуть не разрыдался.       Сонхун удивлённо моргает.       — Почему?       — Потому что впервые за несколько недель я увидел тебя, по-настоящему увидел. И я понял, что мы так отдалились. Я... боялся, что не смогу найти обратную дорогу к тебе.       Сонхун поднимает голову, чтобы посмотреть на него.       — Но ты нашёл её.       — Потому что ты ждал меня, — шепчет Хисын, улыбаясь.       Сонхун оставляет мягкий поцелуй на его подбородке.       — В следующий раз не заставляй меня ждать так долго.       Хисын прижимает его ближе к себе.       — Не буду. Следующего раза не будет.       И он говорит это серьёзно.

***

      Они всё ещё учатся. Всё ещё ищут исцеление, крепко держась друг за друга даже в мелочах, которые имеют значение.       Нет никакого грандиозного финала. Нет идеального разрешения всех проблем.       Есть просто два человека, уставшие, но любящие. Старающиеся изо всех сил.

***

      Эта ночь создана для нежности.       Капли дождя стучат по стеклу в сонном, медленном ритме, а город окном окутан светло-серым туманом. В их спальне тихо. Лишь гул обогревателя и редкий скрип половиц составляет негромкий аккомпанемент.       Они лежат в обнимку в кровати, укрывшись тонким одеялом. Хисын крепко обнимает Сонхуна: одна рука бережно покоится на его талии, а другая — на затылке, нежно перебирая волосы. Сонхун ближе жмётся к нему, грудь к груди. Их ноги сплетены в единое целое, словно даже сейчас они боятся вдруг потерять друг друга.       — Я слышу твоё сердце, — шепчет Сонхун.       — И что оно говорит тебе?       Сонхун поднимает голову с плеча Хисын, даря ему сонную и ласковую улыбку.       — Что ты липучка.       — И правда, — соглашается Хисын, улыбаясь. — Я должен наверстать упущенное.       Сонхун не спорит, льнёт ближе, утыкаясь носом под подбородок Хисына. Ладони удобно устраиваются на его груди, словно ища опору.       — Мне нравится, — голос Сонхуна тихий, но уверенный. — Нравится, когда ты обнимаешь меня вот так.       Хисын целует его в макушку.       — Тогда я тебя никогда не отпущу.       Они лежат так очень долго, сохраняя это приятное и хрупкое молчание. Просто дышат одним и тем же воздухом. Ладонь Сонхуна находит ладонь Хисына под одеялом, и он переплетает их пальцы, лениво поглаживая большим пальцем костяшки.       — Я плакал, когда ты спал.       У Хисына перехватывает дыхание. Он крепче сжимает ладонь Сонхуна в своей.       — Я не хотел, чтобы ты видел это, — продолжает своё откровение Сонхун. — Потому что, если бы ты увидел, точно бы спросил. Тогда мне бы пришлось сказать это вслух. Что ты меня больше не любишь.       Сердце Хисына сжимается от боли. Он нежно касается подбородка Сонхуна, поднимая его лицо, чтобы посмотреть в глаза.       — Мне так жаль, что я заставил тебя так себя чувствовать, — говорит он дрожащим голосом, наполненным виной. — Я никогда не переставал любить тебя. Ни на секунду.       — Теперь я знаю это, — кивает Сонхун, быстро моргая. — Мне просто... просто нужно было это услышать.       Поэтому Хисын наклоняется ближе и говорит это снова.       И снова.       — Я люблю тебя.       Он целует Сонхуна в лоб.       — Я люблю тебя.       Целует в щёку.       — Я люблю тебя.       В другую щёку.       — Я люблю тебя.       В кончик носа.       — Я люблю тебя.       И, наконец-то, целует в губы. Медленно, осторожно, томно.       Сонхун целует его в ответ, словно отвечая на каждое «я люблю тебя» без слов, пытаясь вложить все свои чувства в губы Хисына, в его руки, в его сердце.       Когда они отстраняются друг от друга, Сонхун мягко улыбается.       — Ты скоро устанешь меня целовать, — говорит он дразнящим голосом, но в нём скользит едва заметная застенчивость.       — Невозможно, — ухмыляется Хисын.       И снова целует его, чтобы доказать. На этот раз поцелуй более глубокий, уверенный. Сонхун мычит в его губы, пальцами хватаясь за рубашку Хисына.       Они теряют счёт времени, целуясь так, будто заново узнают друг друга. Казалось, словно они так долго, месяцами, блуждали где-то в тумане и наконец-то нашли дорогу домой.       В конце концов, они успокаиваются. Сонхун, словно котёнок, свернулся калачиком на груди Хисына и уткнулся носом в изгиб его шеи.       — Больше никогда не исчезай, — шепчет он.       Хисын целует его куда-то в волосы.       — Никогда. Не от тебя.       И Хисын честен.       Потому что это тепло, эта близость, этот парень в его руках — всё для него.       Они засыпают прямо так, крепко обнимаясь, под покровом этой тихой ночи. И когда наступает долгожданное утро, когда солнечный свет мягко проникает сквозь занавески, а запах дождя застыл в воздухе...       Они по-прежнему здесь. По-прежнему вместе. И по-прежнему любят друг друга.