Хруст Безе

      Колокол в свой час звоном возвестил о своем присутствии, многие из горожан сверили по нему время.       Тарас тоже уже по привычке бросил взгляд на маленькие часы на своем столе.       На своем старом столе.       Её часики…       Раскрытые и на цепочке.              И ему хотелось думать, что эти стрелки теперь отсчитывали только их время.       Время, когда он находился на том месте, где и положено.       Да, в Архангельске было, может, и хорошо.       Родные места.       Матушка и батя…       Но не место ему уже там, даже на роли полицмейстера. Не вдали от неё.       Ему оставили звание и должность, конечно. По его прошению вернули его на прежнее место, но Виноградов грозился сделать ему поощрение за поимку банды. Хотя Тарас уже опасался его решений. Но главное, что для себя решил пристав Смолокуров — без Насти он не двинется с места. Момент разлуки и расстояние заставили его остро понять, насколько ему её не хватало, да и изменившееся во многих смыслах поведение Насти так же не осталось незамеченным.       Нет, она не перестала влезать в авантюры, рисковать собой. Его Настя осталась такой же, но был заметный нюанс….       Теперь она чаще брала Тараса с собой, но уж совсем не рисковать девушка просто — не могла. И все же…       Да и очень уж ему нравилось смотреть, как она, как в старые добрые сидит напротив него и что-то пишет в блокнот. И он невольно залюбовался. Остановился перелистывать папку с делом. Это не осталось ею незамеченным. Он видит, как уголки её рта ползут вверх.       И это чудо будет его женой.       До конца осознать ему все-таки этого не суждено. Пока он лично не наденет ей это кольцо на палец, рядом с помолвочным.       Тарас замечает, как за дверью начинается суматоха, и было хотел встать, но три удара в дверь, и офицер в форме тюремного надзирателя вошел в их кабинет.       Да — их.       — Мне сказали, я могу здесь найти Ардашникову… — он смотрит на конвертю. — …Анастасию Андреевну.       Тарас смотрит на форму: тюремная, такую носят, в основном, в Трубецкой тюрьме… Хотя вроде бы форма везде одинаковая, но трубецких видно — за милю.       Что здесь забыл этот черт?!       — Да, это я, — девушка встает с места, подходит к офицеру, забирает конверт. — А от кого?       — Заключенный Готье, что ждет отправки на каторгу в Трубецкой тюрьме. Просил передать письмо, со словами: «Если остался какой-то отголосок чувств и уважения, то прошу предоставить возможность увидеться», вроде я правильно всё запомнил.- пожал плечами служивый.       Если насчет первого, он был прав, то вот теперь взгляд Тараса перемещается на Настю, глаза слегка сужаются, и его голова чуть наклоняется вправо.       — Шмотье? — нет, он правильно услышал фамилию, да, он намеренно её извратил.       — Готье, — она вскрывает конверт и достает худую бумажку, свернутую несколько раз в ровный квадрат.       — Это, боюсь спросить, кто? — его бровь подлетает вверх, а потом Тарас смотрит на тюремного урядника: — А вы чего встали, как вкопанный? Пошел вон! — голос уже не такой спокойный, отблески первых злых ноток были отчетливы.       — Так, Ваше Благородие, мне нужно передать ответ, — замялся служивый. Только что спокойный полицейский так резко поменял тональность своего голоса, что заставил тюремного стушеваться и оставить браваду.       Девушка ходила с письмом в руках. Усмешка, вторая…       Письмо легло на стол, а метнувший взгляд на бумагу пристав увидел в нем слова не на русский манер, запустившие в нём новую волну негодования.       Острый укол ужалил где-то под ребрами.       Нет.       Не снова.       — Что за Шмо… Бр-р… Готье? — он вопросительно смотрит на Настю.       — Пока вас не было, Тарас Петрович, у нас было дело, связанное с шахматистами. Готье прибыл на турнир из Франции, убил двух человек, из мести, за старые обиды, — она переводит взгляд на тюремного посыльного. — Передайте, что я посещу его, но вряд ли разговор что-то изменит, и я не понимаю смысла обращения месье Готье.       Служивый кивает. Выходит за дверь, а Ухов, застав разговор, чувствовал, как начинает внутренне напрягаться, посылая многоговорящий взгляд Перетрухину. Впрочем, последний ничего не понял.       Тем временем в кабинете Тарас встает, направляется к окну, куда встала Настя, и подходит к ней вплотную.       — Страшусь спросить, а что значили те слова? — его рука убирает выбившуюся прядь, осторожно касается уголка Настиных губ.       — Готье был моим хорошим приятелем, учителем по шахматам. Дядюшка перекрыл наше общение, когда мне было пятнадцать. Ему показалось, что его внимание ко мне немногим больше, чем к ученице. А Готье направил свой талант дальше. Только вот… Потом этот талант послужил на темной стороне…       И почему выражение её лица ему сейчас не нравится? Или это его внутренне накрывает это чувство, такое едкое, как кислота… Оно бурлит. Просачивается через края и уничтожает все вокруг. Глаза девушки поднимаются на него, а рука ложится ему на грудь, чуть похлопывая пальцами.       — Что это с вами, Тарас Петрович? — её руки обнимают его теперь уже за шею.       — Шмотье не нравится. Это с какой надобностью он решил позвать? И почему его…       — Т-ш-ш… — она поглаживает его по щеке, мягко и почти невесомо, а он, подобно коту, прижимается головой к ладони и закрывает глаза, Как же быстро не успевшая начаться буря сходит на нет. — Это дни былые, мы не в Пари, мы — тут. Но если тебе будет спокойнее, можешь поехать со мной.       Она чуть приподнимается на носочках, бодает его нос своим, затем разворачивается, чувствует его руку на своей талии, вторую. Как его нос зарывается в её шею, оставляя влажный след у места, где та переходит в голову.       Да она и не сопротивляется.       Когда они выходят из кабинета, Настя быстро проходит через коридор к двери и скрывается за ней, а вот Тарас задерживается, в качестве своей «жертвы» он выбирает Ухова.       — Кто такой Шмотье… Готье, Ухов? Только быстро, — он облокачивается на перила.       — Так, Тарас Петрович… Прохиндей, знатный! Колышки свои к Анастасии Андреевне подбивал… Убил двух человек, нехристь такая, шахматист… — запинаясь начал объяснять он, замечая как лицо начальства меняется.       — Так ведь, не просто клинья подкапывал! Руки свои тянул, Тарас Петрович! Носился за ней хвостиком, мы уж было панику подняли! Думали как вашу ж, занобушку-то от него выхватить. Все схватить её пытался, да ничего, Анастасия Андреевна по носу как дала! — влез Перетрухин.       — Филя… Ну что ж ты… Ну… Да… — он смотрит на начальника, последний стоит с задумчивым выражением лица, а потом подхватывает фуражку, перед тем как надеть её поправляет волосы и, бросив последний взгляд на урядников, словно предупреждая, что разговор еще не закончен, спустился по лестнице следом за невестой.       Линия Василеостровского острова осторожно сменяется набережной, набережная сменяется Биржевым мостом, по которому следуют конки и кареты, а он сжимает руку девушки. Поглаживая костяшки пальцев своим большим.       Ему как-то от этого спокойнее.       — А что ему понадобилось? — он не выдерживает.       — Хочет поговорить о своих перспективах, насколько я поняла, и попрощаться.       — Он у меня такие перспективы получит, вовек не увидит ничего, — ворчит пристав. — А этого нельзя было сделать в письме?       — Я так полагаю, он пытается отыграться…- Настя облокачивается на Тараса, в попытке немного его успокоить.       — Отыграться? — бровь пристава подлетает в недоумении.       — Вывела его на чистую воду благодаря мысленной партии в шахматы. Пытался меня переманить на свою сторону, позволил себе немного лишнего…       — Надеюсь, второй раз ему нос ломать не стоит? — его взгляд падает на девушку, его тон мягче, но окончательно он успокаивается, глядя на неё.       Он знает эту улыбку.       А тем временем вот уж пройден Кронверкский мост, и территория Петропавловской крепости распахнула свои двери.       Трубецкой бастион, он же тюрьма, идет линейными арочными сводами.       Серое холодное пространство. Через каждые несколько метров — дозорный.       Затхлый запах, а солнечные лучи, казалось, проникают сюда с такой же явной неохотой, как и Настя сейчас каблуками отчеканивала по полу.       Появление барышни местные постояльцы встретили улюлюканьем, а когда увидели за ней «псового законника» разразились еще большим гоготом. Несколько ударов по камерам дубинкой, больше напоминающей шпицрутен, заставило их замолчать.       Помнит душа заключенного удары палки меткой.       Тем временем, конвоир, сейчас являющийся тем, кто сопровождал посетителей, вел их прямо к камере.       Стоило ему остановиться у двери, как он постучал по решетке и с издевкой проговорил:       — Эй, француженка! Поднимай-си, тут к тебе посетители.       Настя придержала Тараса, коснувшись его за плечо и, стоило камере открыться, а приставу прижаться к стене спиной, девушка вошла в одинокую камеру.       Весьма живописна каторжная квартира.       Образок и свечка, неудобная и маленькая кровать, прикрученная к полу, металлический каркас. Да и матрас тут далеко не первой свежести. Скромный столик и, словно издевательство — аккуратно составленная партия в шахматы.       — Мадемуазель Анастасия! — голос заключенного радостный.       Готье оброс, похудел, глаза чуть впали, а измученное одеяние только добавляло его лицу бледности.       Тарас же за дверью не удержался от беззвучного передразнивания. Если этот прохвост позволит себе лишнего, он переломает его на две части!       «Мадемуазель Анастасия, мадемуазель Анастасия…» — мимикой дразнит он. Рука крепко сжимает рукоять полицейской изогнутой сабли.       А тем временем, голос уже подает и Анастасия:       — Я внимательно слушаю, но у меня мало времени, — она делает шаг чуть в сторону, выставляя руку в жесте, чтоб Готье оставался на том расстоянии, на которое успел подойти.       — Я безумно рад вас видеть, эти стены заставляют о многом подумать… И такое прекраснейшее явление, как вы, Настя, дает мне надежду.       Ещё чуть-чуть и, возможно, приставу понадобится новая сабля, настолько сильно он за неё держится, а волнение, смешанное со злостью, подскакивает.       — Для вас я Анастасия Андреевна, о какой надежде может идти речь? — она старается сохранять невозмутимый вид. Тарас за дверью. Чувство легкого беспокойства её наоборот — покидает.       Готье же усмехается и все-таки игнорирует её жест и делает шаг вперёд.       Партия началась?       Только вот партия на доске не закончена.       — Я хорошо запомнил, что на темной стороне вы не играете, но в шахматах две масти, поэтому мои надежды связаны напрямую с другим цветом. Я рано или поздно выйду, отбуду срок, буду чист и перед людьми, перед вами.       — Самонадеянно, — она делает шаг в другую сторону, но одно плохо — угол зрения для Тараса потерян, теперь он не может следить за ней через дверное окошко.       — Отнюдь. Насколько я тогда понял, пристав был отослан, а рядом с вами никого не наблюдаю. До сих пор. Хороший повод для моей радости.       — Их мало, Винсент. Или лучше Весилен? Человек, раз ступивший на такую тропинку, очень хорошо знает её притягательность и даже если попытается свернуть — вернется. Знаем. Плавали. Так что если вы и видите в чем-то надежду, то ошибочка и если это все…- она было развернулась, но рука бывшего шахматиста ухватила её за запястье.       — Настя, я выйду, а вы наживете себе врага. — он подошел к ней почти вплотную.       — У меня их достаточно, — она пытается вырвать руку, неудачно. Сколько же сил у него осталось?       — Но я же отомщу. Я свои слова на ветер не бросаю.       — Слабый человек живет местью. Сильный находит в себе возможность идти дальше, — она предпринимает попытку ещё раз освободиться.       Неудачно. А он хватает её второй рукой, и тут она уже вскрикивает.       С этого момента все происходит как в замедленной съемке.       Тяжелая дверь камеры распахивается, словно и не было её.       Смолокуров вносится в неё ветром и отдергивает Настю за талию назад, пряча её за собой. Готье от неожиданности оторопел.       Зря.       Ему в лицо прилетает мощный боковой в исполнении пристава.       Его ноги подкашиваются, по инерции его разворачивает, он успевает услышать хруст челюсти, а точнее того, что из неё могло вылететь.       Рот заполняет металлический привкус крови и боль, в том числе и от прикушенного языка. Он мешком падает на пол.       — В порядке? — Тарас бросает взгляд на Настю, пока она быстро и часто кивает, но стоит ему услышать, как Готье встает, Тарас срывается и делает новый удар, по тому же месту, и отталкивает его ещё дальше, к стене.       — Вы кто такой? — Готье шипит, сплевывая кровавые ошметки. Челюсть болит, щека распухает и образовывает синяк, а боль пульсирует.       — Смолокуров, моя фамилия, Тарас Петрович, муж Анастасии Андреевны. Пристав седьмого Василеостровского участка, вопросы? Хотя нет, у меня есть… Ты чёрт верёвочный, кому угрожать собрался? Ты, псовый хабал, давно в нос не получал? Повторить? Да я тебя на такую каторгу отправлю, что ты там в помойной яме сгниешь, на составляющие разойдешься, по первое число получишь! Ты меня понял Шмотье? Нет? — он держит его за грудки. Снова отшвыривает и делает шаг вперёд.       Он наступает.       Ярость. Такая слепая и уничтожающая.       — Тарас… — Настя подходит к мужчине и тянет его назад.       Внимание пристава быстро переключается.       Теперь он уже смотрит на неё, пожар превращается в беспокойство.       — Что? — сама невинность, верный как пёс.       — Пойдем. Полно. Не топи уже утопленного. Прошу, — она снова его тянет на себя, он подчиняется и следует за ней. А Готье наблюдает, как двое скрываются за дверью.       Так все-таки он вернулся? Жена?!       Поворот ключа.       Камера наглухо закрыла свои засовы.       И вот они уже идут вдоль набережной, пешком и под ручку. В сторону родной стрелки.       Настя подает голос первой:       — Муж? — она улыбается, положив голову на его плечо, пока он разминает ещё зудящую руку, разжимая и сжимая пальцы.       — Я что-то не то сказал? — его лицо приобретает виноватый, почему-то, вид. Хотя почему?!       — Нет-нет, все верно. Все правильно, — он слышит её ответ и внутри становится небывало легко.       — Шмотье-челюстью-хрустье… — ворчит пристав, слышит, как она тихо хихикнула, а потом она приподнимается и целует его в щеку.       Они пойдут очень медленно.       Она ему начнет рассказывать про её занятия шахматами в Париже, про то, какое интересное дело он упустил. Добавит, что его не хватало и как ошибалась в человеке, которого считала другом из юности.       Он поцелует её руку с помолвочным кольцом, добавит что-то насчет того, что надо было все-таки еще раз сломать ему нос.       Подует северо-западный ветер, принесенный с вод Финского залива, кажущимся таким свежим, после воздуха камер.       Вечернее солнце будет дружелюбным и теплым.       Одним врагом меньше или больше, а все-равно, их жизнь только начинается.       А знаки и погода словно шепчут о том, что впереди еще много хорошего.