Пианистка и её Муза.

Она снова пришла. Без звонка, без предупреждения. Просто открыла дверь, и ветер ворвался в комнату, растрепав ноты. Одна из них упала на пол, как будто за ней. Лёгкая, уверенная, как всегда. Дженни даже не подняла головы — по запаху сигарет и шагам на старом паркете она сразу поняла: это Лалиса. Она встала за спиной. Молча. И от этого молчания внутри всё сжалось. Дженни чувствовала: сейчас она скажет что-то простое — и всё снова начнёт гореть. — Ты опять не играешь, — прозвучало спокойно. — Я не могу без тебя, — шепчет Дженни. Лалиса улыбается. Ей не нужно объяснять. Она знает. Иногда она исчезает. На дни, на недели. Просто говорит: «Тебе нужно научиться самой» — и уходит. А Дженни остаётся одна. Сидит у рояля в рубашке, с красными глазами, нажимает клавиши — а они молчат. Без Лалисы музыка не звучит. Но когда она возвращается — всё просыпается. Звук, тело, чувства. Всё. От одного взгляда Лалисы Дженни начинает дрожать. И в этой дрожи рождается музыка — сильная, красивая, настоящая. Каждая нота — как признание. Как просьба: «Останься. Не уходи». Но Лалиса не остаётся. Она уходит, как только Дженни привыкает. Потому что не создана для «навсегда». И всё, что остаётся — ждать. И надеяться, что она однажды снова появится. Лалиса была не просто женщиной. Не просто любовью. Она была её пульсом, её вдохновением, её падением. Единственным огнём, который корел в ней до конца. Дженни зависела от неё. Сходила с ума от её молчания, от её близости, от тогоо, как легко она разбивала её одним взглядом. Лалиса не прощала слабости, но и сама не давала спасения. Они любили. Без слов. Без обещаний. Без будущего. Лалиса ложилась рядом, раздевалась медленно, будто играла на нерва, целовала шею, плечо, грудь — а подутро исчезала. Дженни просыпалась одна. Голая, с налипшими на кожу нотами и солью под глазами. А потом она ушла. Навсегда. Не было сцены. Не было прощания. Просто — не пришла. Ни через неделю, ни через месяц. Дженни сначала злилась. Потом начала умирать медленно — с каждым вечером, в котором дверь оставалась закрытой. — Ты же моя Лалиса... — сказала она однажды в пустоту. — Без тебя я просто руки на клавишах. Она пыталась играть. Пыталась заставить себя. Садилась, закрывала глаза. Но ничего не выходило. Лалиса забрала с собой всё. Душу, голос, свет. И однажды, спустя долгие месяцы, Дженни пришла в пустую репетиционную. Села за рояль. Коснулась клавиш. И впервые — не сыграла. Просто положила голову на черно-белые кости своей прошлой жизни и заплакала. Музыка ушла вместе с ней. Иногда кто-то приходит, чтобы показать, кем ты можешь быть. А потом уходит — чтобы ты никогда не смогла этим стать снова.