Ожог

Болезненно-розовая выжженная кожа сморщенной шелковистой маской легла на половину лица. Уголок век с пораженной стороны слипся, навсегда изменив разрез глаз, во взгляде которых тем не менее оставалась прежняя решимость. Анжольрас бы и не заметил последствий пожара. Он не заметил бы, даже если совсем потерял лицо, но жалостливые и любопытные взгляды иголкой впивались в едва заживший ожог. На него всегда заглядывались. Хорошенькие гризетки, находя его привлекательным и явно рассчитывая на что-то, строили глазки и пытались заговорить, нервно прихорашивались и пытались привлечь внимание. Случайные прохожие едва себе шею не сворачивали, глядя ему вслед. Теперь эти же гризетки испуганно охали и находили отвратительной морщинистую бледно-розовую кожу, сравнивая ее с прилипшим ошметком сырого мяса. Анжольраса это ничуть не волновало, он привык не замечать лишнее внимание. Волнение пришло во время первых после выздоровления выступлений. Друзья поддерживали его. Поддерживали слишком уж навязчиво: "Ты расскажи, как ты себя чувствуешь? Да не скрывай. Не надо геройствовать. Мне так жаль. Но ты не переживай, ты сильный. Все обойдется. Ну, подумаешь… извини. Да. Это так ужасно! Ты правда в порядке? Не скрывай, выговорись, я же твой друг." Анжольрас ничего не скрывал. Он действительно не видел ни единой проблемы. Однако объяснить это чрезмерно сопереживающим друзьям не удавалось. Поэтому он смирился: рано или поздно они перестанут. Сочувствующие взгляды постепенно стали раздражать. Потом он стал замечать и другие. Если бы Анжольрасу давали посмотреть на себя в зеркало каждый раз, когда он смотрел на напившегося Грантера, он бы смог очень быстро узнать это выражение: сведенные брови, легкий прищур глаз и плотно сжатые губы с опущенными уголками — отвращение, ясно написанное на лице. Вот Грантеру это было хорошо знакомо, Анжольрасу — в новинку. Это очень отвлекало. Люди рассматривали его выжженное лицо и перешептывались, вместо того, чтобы слушать. В Мюзен приходили теперь лишь затем, чтобы воочию взглянуть на опаленного Апполона. Призывные речи никого не интересовали. Бытовой ожог оброс невероятными слухами о якобы поднятом бунте, о пожаре, что не так давно лизнул ряд домов по улице Монсьё ле Принс (загорелась пекарня, но кого это интересовало), о том, что пожар этот студенты во главе с их прекрасноликим лидером и устроили, за что и поплатились. Последнее больше всего вывело Анжольраса из себя. — Мне кажется, братья стали забывать, за какие идеалы мы боремся, — говорил он в праведном гневе, и все замолкали. Все чаще приходилось устраивать тайные собрания с минимумом товарищей, все реже удавалось привлечь новых людей в свои ряды. Перед новенькими с речью приходилось выступать Комбеферу. Среди этого калейдоскопа любопытных, испуганных, жалостливых, снисходительных и отвращенных взглядов лишь один человек продолжал смотреть на него, как прежде. Как прежде, мутным и нежным взглядом, полным восхищения, вдохновения и чего-то еще непонятного Анжольрасу. Анжольрас стал зачесывать вьющуюся длинную челку вперед, прикрывая ею пораженную часть лица. Пусть это мешало и выглядело очень странным, но по крайней мере защищало от лишних глаз. — Апполон, — с улыбкой обратился к нему Грантер, оставшись в дальней комнате Мюзен, когда все уже вышли — Какой же я теперь Апполон? — насмешливо ответил Анжольрас, в напоминание убрав пряди волос за ухо. — Скорее Икар. — Икар — просто честолюбивый глупец, который покусился на колесницу бога Солнца. Ты сидишь здесь, под окном, освещенный закатными лучами, которые создают сияющий ореол за твоей спиной. Божество. Божество света и красоты. Покровитель искусства. А также предсказатель. Апполон, — громко начав вдохновенную речь, кончил Грантер почти шепотом. — Если это твой способ утешить меня, то не надо. Я сыт этим по горло, — хмуро ответил Анжольрас. — Утешить? Зачем? — Грантер резко отодвинул стул и сел напротив. — Я восхищен твоей силой, — быстро и тихо принялся он объяснять. — Тебя ничто не остановит на предначертанном пути. — Зачем ты начал этот разговор? — Хочу, чтобы ты позволил мне пройти этот путь рядом с тобой. — Зачем тебе это? —Просто… Я — Икар, который хочет коснуться Солнца. — Грантер, — мягко ответил Анжольрас.— Боюсь, я никогда тебя не пойму.