Defeat

Раньше меня не покидало дурацкое чувство, что у меня есть предназначение и я должна вершить справедливость. Я вышибала мозги людям, которые, по моему мнению не заслуживали жить дальше. Но в конечном итоге я была лишь инструментом — тем, кто делает для них гряную работу. Заношу кулак, стучу в дверь — тихо, но этот стук всё равно отзывается в ушах гулко, будто кувалдой по черепу. — Войдите. Переступаю через себя. Открываю дверь и вхожу, стараясь не встречаться с его взглядом. Когда он всё же замечает меня, морщина между его бровями расправляется, а уголки губ ползут вверх, изображая подобие улыбки. — Ты поздно, — голос тёплый, почти ленивый, — Садись. Ноги подносят меня к креслу почти сами. Опускаюсь в него, неосознанно ёжась под его тяжёлым взглядом. Он, как всегда, сначала — макушка, потом — плечи, грудь, талия, колени, ботинки. Его глаза словно раздевают. — Чем ты так недовольна? Я чуть дёргаюсь, и этого хватает, чтобы он это заметил. Всегда замечает. — Боишься меня? — Просто устала после задания, — вяло бросаю, откидываясь в кресле и стараясь выглядеть непринуждённо. Балаам встаёт. Без лишних слов, без резких движений. Обходит стол и оказывается у меня за спиной. Я слышу, как его шаги растворяются в тишине — будто воздух становится плотнее. — От тебя всегда так приятно пахнет после заданий, — его голос теперь почти шёпот, он наклоняется, и его дыхание касается моей шеи. — Я не успела принять душ, — говорю, чтобы хоть что-то сказать. — Не нужно, — губы оставляют на шее смазанный поцелуй, — Мне нравится. Пахнет смертью. Он специально это делает, специально изводит меня, хочет посмотреть как я буду реагировать. Делаю глубокий вдох и укладываю ладонь ему на грудь, касаясь одной из пуговиц на рубашке и опускаю взгляд. Он на секунду замирает. Растерян. А потом — срывается. Подхватывает меня под бёдра и врываясь языком в мой рот, садит на стол. Целует мокро и властно, руками крепко придерживая за талию. В порыве глотнуть хоть немного кислорода слегка отодвигаюсь, разрывая поцелуй. Сильные руки подхватывают меня под бёдра. Он вгрызается в мои губы поцелуем, властным, липким, навязчивым. Сажает на стол, не давая времени отдышаться. Его пальцы цепко удерживают талию, и я с трудом отстраняюсь, ловя ртом воздух. Губы скользят ниже, по шее. Его пальцы — под юбку, под бельё. Я сжимаю зубы, смотрю в потолок. Это неправильно. Всё это. Щелчок — замок платья трещит. — Сэр… — вырывается. Но голос слишком тихий. Поцелуи становятся настойчивее. — Сэр, подождите! — Тебе понравится, — язык снова проскальзывает в мой рот. Я с силой выдыхаю сквозь нос, стараясь не показать дрожь. Его руки скользят по внутренней стороне бёдер, будто вырезая на коже предупреждение. Он думает, я трещу по швам. Он видит, как я прикусываю губу и замираю под его прикосновениями, и считает, что уже победил. Но я просто считаю секунды. Думаю, где в этом кабинете ближайшее оружие. Думаю, сколько у меня шансов, если всё пойдёт не так. Когда его губы возвращаются к моим, я обхватываю его лицо ладонями. Он воспринимает это как приглашение, но он ошибается. — Сэр, — мой голос звучит мягко, почти нежно, — я всё ещё в крови. Вы ведь не из тех, кто пачкает костюмы без причины? Он замирает на долю секунды. Этой паузы мне хватает. — Позвольте привести себя в порядок. И, если вы настаиваете... — я подаюсь ближе, так что наши лбы почти соприкасаются, — я вернусь. Я спрыгиваю со стола, ловлю его взгляд и не отвожу глаз. Он думает, что контролирует ситуацию. Я делаю шаг к двери, почти касаюсь холодной металлической ручки, и в тот же миг — рывок. Он резко хватает меня за локоть, притягивая назад. Тело автоматически напрягается, но я не дергаюсь. Только поднимаю взгляд. — Ты правда думала, что это сработает? — голос тихий, почти ленивый, но в нём звенит сталь. Он тянет меня обратно к себе, не отпуская, пока я снова не оказываюсь между ним и столом, почти вплотную. — Я слишком долго был терпелив. Слишком часто позволял тебе думать, что ты держишь всё под контролем, — его рука скользит вдоль моего бока, задерживается на талии, сжимает, как кандалы. — Балаам… — голос срывается на шёпот, дрожит неуверенно. — Попробуй сказать мне "нет", Кирелл, — рычит он, почти ласково, почти нежно. — И узнаешь, что будет. Дыхание перехватывает. Его слова, будто шипы под кожей — не угроза, а обещание. Без истерики, без крика — и это самое страшное. Он склоняется ближе, губы касаются скулы. Сказать "нет" — значит бросить вызов. А вызов Балааму всегда заканчивается одинаково: болью, потерей или смертью. Иногда всем сразу. Он смотрит в глаза — долго, пронизывающе, будто выискивает хоть крупицу дерзости. Не находит. Только страх, тщательно припрятанный под ровным выражением лица. Улыбается. Медленно. Он задерживается ещё мгновение, будто впитывая в себя моё молчание — как трофей. Затем вдруг отстраняется, как ни в чём не бывало, и спокойно уходит к своему креслу. Каждое его движение точное, выверенное — как у зверя, который знает, что жертва никуда не денется. Садится, разваливается в кресле, демонстративно разводя ноги. Берёт стакан с остатками виски, делает медленный глоток — и хлопает ладонью по колену. Не глядя прямо, без улыбки. Просто жест — как приказ, которому не требуется слов. Я молчу, глаза устремлены в пустоту — сдерживаю дрожь, которая пронзает всё тело. Каждый взгляд Балаама словно укол — его спокойствие, уверенность, контроль. Всё, что я ощущаю, — это холод, который проникает в самые глубины, вытаскивая из меня последнюю толику самоуважения. Я стою у стола, будто прибитая к полу. Желудок сжимается. Воздух стал густым, вязким. Похлопывание повторяется — чуть настойчивее. В этот момент в голове проносятся обрывки мыслей — я знаю, что он не оставит выбора. Если я не подчинюсь, он просто сделает это по-своему. Он всегда делает. — Кирелл, — голос всё такой же спокойный, без нотки раздражения. — Ты ведь не хочешь, чтобы я звал тебя третий раз? Я не могу позволить себе сломаться. Это слишком опасно. Я подхожу к нему, и с каждым шагом ощущаю, как мои ноги становятся тяжелыми. Всё, что я могу думать — как бы не дать себе сдаться. Он сидит в кресле, развалившись, с лёгким намёком на усмешку на губах. Я чувствую его взгляд даже без того, чтобы смотреть на него — знаю, что он изучает каждый мой шаг, каждое колебание. Всё в нём буквально дышит контролем. Сажусь. Перед ним. Прямо на колени. Не могу заставить себя поднять глаза. Знаю, что он ждёт, чтобы я встретилась с его взглядом, но я не могу. Я не могу вынести этого, не могу сделать так, чтобы он видел в моих глазах хоть малейшую искру сопротивления. Балаам молчит. Я чувствую, как его внимание становится тяжёлым, как цепкие пальцы удерживают меня, будто я его собственность. Он не торопится. Он ждёт. — Смотри на меня, — его голос льётся в уши, ледяной и властный. Он хочет увидеть мой взгляд, увидеть, как я сдаюсь. Он всегда хочет видеть, как я слабею перед ним. Когда он наклоняется, облокачиваясь локтями на свои колени, я ощущаю, как его тело приближается. Он не даёт мне шанса расслабиться, не даёт возможности отстраняться. Он берёт меня за подбородок. Легко, но с такой силой, что я не могу пошевелиться. Он поднимает моё лицо, и я не в силах отвернуться. Пальцы крепко удерживают, заставляя смотреть. Он совсем близко. Я чувствую его запах, его тёплое дыхание. И в этот момент понимаю, что нужно было сделать это раньше, сейчас, когда его лицо почти в сантиметре от моего, сохранять невозмутимость становится ещё сложнее. Наконец, я заставляю себя встретиться с его глазами. Они холодные, невыносимо цепкие. И когда наши взгляды пересекаются, я чувствую, как мой внутренний мир рушится, как из последних сил я пытаюсь удержать контроль. Но он не позволяет мне. Он не отводит взгляда. Его глаза — безжалостные, с едва заметным блеском. Я вижу, как уголки его губ чуть приподнимаются, в том самом, знакомом жесте, который всегда что-то предвещает. Он наклоняется ближе, и теперь я не могу отстраниться. Я чувствую, как его тёплые губы касаются моих — с уверенностью и развязностью. Он целует меня так, будто хочет заявить своё право на меня, будто хочет взять меня. Я сжимаю зубы и резко прикусываю его нижнюю губу. Боль отдаётся в моих зубах, но я ощущаю в этом не только ярость, но и маленькую победу. Я думаю, что, может быть, это заставит его отступить, хоть немного. Он отрывается, и я вижу, как его взгляд на мгновение становится злым, но сразу заменяется насмешливым и заинтересованым, он не скрывает своего удовольствия от моей попытки сопротивления. — Ты правда думаешь, что это поможет? — его голос звучит спокойно, но в нём есть что-то злорадное. — Попробуй ещё раз. Я осознаю, что он никогда не будет меня слушать, что моя борьба бессмысленна. Но я всё равно решаю не сдаваться. Впервые я понимаю, что мне нужно быть решительнее. Я беру инициативу, поддаваясь желанию хоть как-то продлить иллюзию контроля. Начинаю двигать губами, как будто теперь я веду поцелуй, а не он. Это не страсть, а отчаянное стремление хотя бы чуть-чуть повернуть ситуацию в свою пользу. Я чувствую, как его губы слегка напрягаются от неожиданности, но он не останавливает меня. Позволяет думать, что у меня есть хоть какая то власть. Но в тот момент, когда я опускаюсь на его бедра, ощущая их твердость под собой, я вдруг понимаю, что это не даст мне ничего. Мои руки нервно сжимаются на его груди, и я ощущаю, как горечь от того, что не могу быть в равной силе с ним, поглощает меня. Вместо того, чтобы почувствовать уверенность, я вдруг осознаю, как мало значит то, что я сделала. Он всё равно будет диктовать условия. Я лишь могу пытаться что-то изменить, но не влиять по настоящему. Он улыбается, и я понимаю, что даже если я делаю вид, что контролирую поцелуй, я лишь играю по его правилам. Сидя на его бёдрах, я чувствуя, как под тонкой тканью пульсирует напряжение. Его руки не держат меня — он просто ждёт. Он даёт мне играть в иллюзию, будто у меня есть выбор. Собрав остатки самообладания, я облокачиваюсь локтями на его плечи. Пальцы дрожат, но я не отрываю взгляда от его губ, избегая смотреть ему в глаза. Только когда голос срывается с губ, он звучит тише, чем я хотела. — Чего вы хотите от меня, сэр? — не голос, а почти выдох. Я чувствую, как он напрягается подо мной, словно слова пришлись ему по вкусу. Он не отвечает сразу. Лишь чуть откидывается назад, позволяя себе наблюдать за мной снизу вверх. Он медленно кладёт ладонь на моё бедро, с нажимом, с полным правом, будто это что-то само собой разумеющееся. — Хочу, чтобы ты не притворялась. Не строила из себя равную. — Он говорит это спокойно, лениво, будто просто заказывает вино. — Мне не нужны твои попытки сопротивления. Я хочу видеть, как ты подчиняешься. По-настоящему. Он наклоняется ближе, и я чувствую, как его дыхание скользит по коже у самого уха. Его рука медленно ползёт выше, чуть сдвигая ткань платья. — Хочу, чтобы ты сама опустилась на колени, когда я скажу. Чтобы руки дрожали не от страха, а от того, как сильно ты хочешь угодить. — Он улыбается, и в голосе появляется сладкое, липкое зло: — Сможешь, Кирелл? Я не отвечаю. Потому что ответа он не ждёт. Всё, что ему нужно, — это моё молчаливое согласие. Моё неподвижное тело на его коленях. И то, как я избегаю взгляда, но всё равно не ухожу. Его пальцы чуть сильнее сжимают бедро. — Начнём с малого. Дай мне повод тебя похвалить. Я не знаю, чего он ждёт в точности, но догадываюсь. Он хочет, чтобы я сама. Чтобы шаг был мой, пусть даже вынужденный. Тогда он сможет сказать, что не принуждал. Что я была не против. Я медленно двигаюсь — сначала чуть вперёд, потом назад. Ткань платья натягивается, скользит по его брюкам. Он подо мной — тяжёлый, твёрдый, и с каждой секундой будто только сильнее ощущается его вес и жар. Я провожу бёдрами вперёд снова, чуть сильнее. Движение получается плавным, но намеренным. Как будто я делаю это по собственной инициативе. Балаам резко вдыхает — коротко, почти срываясь. А потом выдыхает медленно, с гортанным, низким звуком, похожим на стон. Едва слышный, но он есть. Он откидывает голову назад и улыбается — широко, с тем же темным удовлетворением, как будто только что выиграл пари. — Вот так, Кирелл, — его голос стал ниже, обволакивающим. — Уже лучше. Рука на бедре медленно сдвигается на талию. Он прижимает меня ближе, давая понять, что не собирается отпускать. — Может, ты всё-таки умеешь слушаться, — шепчет он, — сними их, — голос Балаама звучит спокойно, почти безэмоционально, но подразумевает приказ, неподлежащий обсуждению. Я застываю на секунду. Его ладонь по-прежнему держит меня за талию, а глаза — всё так же направлены прямо в мои, хотя я стараюсь не задерживаться на них взглядом. Я едва заметно киваю, опускаю глаза и начинаю медленно подниматься с его колен, будто отлепляясь. Когда я выпрямляюсь, он не двигается сразу. Только следит. А потом — медленным, ленивым жестом — тянется к ремню на своих брюках. Щелчок пряжки в тишине звучит громко. Потом — металлический звук молнии, движение ткани. Я не смотрю, но слышу всё слишком чётко, будто слух обострился. Вдыхаю через нос, отбрасывая стыд. Тянусь к подолу, чтобы снять нижнее бельё — руки дрожат, сердце стучит где-то в горле. Ткань скользит вниз по ногам — слишком медленно, слишком громко в этой тишине. Я не поднимаю взгляда. Не хочу видеть выражение на его лице — его самодовольство, его ожидание. Не хочу ловить в нём намёк на удовольствие, которое он получает, наблюдая за моей покорностью. Когда нижнее бельё падает к ступням, я стою в напряжённой тишине, зная, что он изучает меня глазами. Чувствую его взгляд на коже — как наждачную бумагу. — Теперь — обратно, — лениво бросает он, чуть наклоняя голову в сторону. — На колени. Я медленно опускаюсь, снова усаживаясь к нему на бёдра, и почти сразу его руки возвращаются — обхватывают талию, чуть сжимая, будто проверяют, что я сделаю это без сопротивления. Он раздвигает колени шире, как будто приглашая глубже. Я чувствую, как он подо мной — теперь без преграды, и тело моё выдает предательскую дрожь. Он замечает это, конечно замечает. Его пальцы скользят по бедру, поднимаясь выше, оставляя на коже ощущение власти. Он наклоняется вперёд, губами касается уха. — Хорошая девочка, — шепчет он, так тихо, что от этих слов по спине пробегает судорога. Я сжимаю пальцы на его плечах, не в силах ответить. Лицо моё всё ещё отвернуто, и только дыхание становится чаще. Он позволяет мне держаться за него, будто в насмешку — как за что-то надёжное. Когда он направляет меня, я не сопротивляюсь. Просто позволяю себе медленно опуститься. Он входит уверенно, без промедлений, без нежности. Точно знает, чего хочет. И знает, что я не откажу. Что не смогу отказать. Губы сами прикусываются от боли и стыда, но я не издают ни звука. Делаю вдох — короткий, рваный — и выдыхаю сквозь нос, стараясь удержать на лице спокойствие. Пальцы сильнее вцепляются в его плечи. Его руки держат меня крепко, не давая ускользнуть, и я вдруг понимаю: я проиграла. Где-то по дороге между этим кабинетом — я сдалась. Может, тогда, когда снова переступила порог. Может, ещё раньше. Эта игра — в подчинение, в сопротивление, в контроль — не моя. С каждым движением его тела моё сопротивление становится чуть более иллюзорным. Как дым. Как пепел. Он поднимает взгляд — насмешливый, уверенный, спокойный — и в этой тишине слышно только наши дыхания и глухие движения. Я не могу поднять голову. Не могу смотреть на него, не сейчас. Всё, что могу — дышать, стиснув зубы, и молиться, чтобы хоть одно из прикосновений не оставило следов, которые увидит кто-то ещё. Одна из его рук медленно поднимается вдоль моей спины — пальцы проходят по позвоночнику, касаясь ткани платья, и останавливаются на замке. Я замираю. Почти не дышу. — Расслабься, — произносит он тихо, голос всё ещё ровный, даже нежный на слух, но мне не нужно смотреть, чтобы знать, что это не забота. Замок ползёт вниз медленно, будто нарочно растягивая момент, пока платье не начинает расползаться по плечам. Холод обнажённой кожи обжигает. Он не торопится убрать ткань — просто оставляет её соскользнуть, наблюдая, как она оголяет всё больше. Я чувствую, как он изучает каждый миллиметр. Как ловит любые мои реакции — малейшую дрожь, любой вздох, каждый стянутый мускул. И всё ещё двигается. Всё так же медленно. Всё так же точно. Его пальцы смыкаются у меня на талии — крепко, не позволяя ни отстраниться, ни ускориться. Он задаёт темп, и он же делает его невыносимо медленным. Он смотрит на меня — прямо, в упор, не мигая, не отворачиваясь. Чувствует, как сильно я сжата, как глухо отдаёт в горле каждый сдержанный стон. Продолжает двигаться, рукой направляя, прижимая меня ближе, глубже. Не давая сбиться с заданного ритма. Не давая убежать. И я держусь. До последнего. Но один особенно точный, выверенный толчок выбивает из меня короткий, рваный звук — полустон, полувсхлип. Я сразу кусаю губу, пытаясь его заглушить, но уже поздно. Он услышал. Я чувствую, как его пальцы чуть сильнее сжимаются на моей талии, как губы поднимаются в безмолвной усмешке. Его дыхание становилось всё более тяжёлым, ритмичным, и с каждым его толчком я ощущала, как напряжение нарастает. Я знала, что этот момент неизбежен, и несмотря на все мои попытки остаться спокойной, я не могла не чувствовать, как его удовольствие растёт с каждым движением. Его рука, всё так же крепко сжимающая мою талию, стала напряжённой, и в его глазах появилась четкая уверенность в том, что он на грани. Когда его тело наконец содрогнулось, и я почувствовала, как его дыхание стало прерывистым, я поняла, что он кончил. Он сидел на несколько секунд, восстанавливая дыхание, грудь поднималась и опускалась с каждым глубоким вдохом. Я всё ещё сидела на его бёдрах, чувствуя, как напряжение в теле постепенно уходит. Затем, ухмыльнувшись, он посмотрел на меня и, наконец, нарушил молчание. — Ну что, Кирелл, — его голос был едва слышен, — хочешь тоже кончить? Он делал паузу, словно давая мне время осознать, что именно он только что сказал, а потом добавил: — Я могу тебе это позволить, если хочешь. Он продолжал смотреть на меня снизу вверх, его взгляд всё ещё был ленивым, но с оттенком чего-то тёмного. Пальцы мягко скользили по ткани платья на моём бедре, будто проверяя, сколько ещё я способна вынести. Он чуть подался вперёд. Ни резких движений, ни угроз. Просто приблизился, будто для чего-то обыденного — и коротко коснулся моих губ. Этот чмок был почти неощутимым, мимолётным, но именно он вызвал в груди раздражение, будто он позволил себе слишком много. Он медленно провёл рукой по моей талии, будто стирая последнюю грань между властью и собственничеством, а потом с лёгким, почти ленивым жестом убрал её, как будто позволял мне встать. Я осталась на месте ещё пару секунд, чувствуя, как гул в голове понемногу отступает, как дыхание выравнивается. — Можешь идти, постарайся не скучать без меня, Кирелл, — сказал он, и голос его был мягким, — Хотя, если соскучишься — ты знаешь, куда идти. Я кивнула, не позволяя себе взглянуть ему в глаза. Если посмотреть — всё начнётся заново. Развернулась и вышла, чувствуя на себе его взгляд до самой двери. Только за пределами кабинета позволила себе вдохнуть — глубоко, до боли в рёбрах. Но лёгкость от этого воздуха была обманчива. Он всё ещё держал меня за горло, пусть даже без прикосновения.