Нежданно-негаданно

— Нет, ну камон, это же полный бред! — Шэнь Цинцю обернулся. Обернулись и все остальные. В напряженной тишине особенно громко раздался голос того, кто обыкновенно от страха опорожнился бы в штаны скорее, чем открыл рот. Старый Глава Дворца нахмурился, вздохнул, подмял леди Цю под себя: не беспокоиться, все под контролем — и прогремел усиленным ци голосом на весь зал: — И что же лорд Шан хочет этим сказать? Ло Бинхэ теперь прожигал взглядом его, а не наставника, и канула в небытье его игра в несправедливо обиженного ребенка. Это было даже забавно: настолько он не ожидал сопротивления? Уже представил, должно быть, как Шэнь Цинцю будет в его руках, на его милости, молить о пощаде. Шэнь Цинцю не стал бы, конечно; от этого было еще смешнее. Если бы не было так странно. Шан Цинхуа фыркнул. Бесстыдство — насмехаться так открыто? Безусловно. Но таким он был всегда: лебезящим и беспардонным. В секте привыкли, а вот Старый Глава Дворца аж покраснел от злости. — При всем уважении к присутствующим, но неужели все прямо-таки верят, что с рабом хорошо обращались? Вот в эту сладкую, рафинированную сказку из клише на клише? — как и всегда, из его слов можно было понять только большую часть — в лучшем случае; опять же, это тоже было привычно. Он сыпал диалектизмами направо и налево, не стесняясь быть деревенщиной и будто даже хвастаясь этим. Позор секты. Шэнь Цинцю краем глаза осмотрел толпу. На счастье, чтобы продемонстрировать абсолютное неуважение, посадили их в самый конец стола, и за спиной были только свои. Ну как свои. Цанцюн. Обзор был прекрасный. Никто еще не выглядел убежденным, но еще и не начали убеждать. В конце концов Шэнь Цинцю ведь — развратник и мерзавец, а не человек, и, чтобы его отмыть, придется постараться. Грязная работенка. Вот только с чего Шан Цинхуа замараться решил? Может, чтобы себя почистить. Рука руку моет. Дело заведомо было проигрышное: если уж Глава Дворца не постеснялся на людях выступить против Цанцюн, то репутация подмочена уже; раз открыли ящик — вони обратно не скласть. А Шан Цинхуа, если поиграет в благородство, заручится поддержкой Юэ Цинъюаня, этого слепого идиота, и прикроет свою предательскую задницу. С другой стороны, если переключит внимание на себя, то начнут копаться и в его белье. Хотя Шан Цинхуа, даже если у него секретов не оберешься, хвосты отрезал умело. Действовал почти открыто, а доказательств не найдешь. Шэнь Цинцю пытался. Копал, потому что никто просто так его и слушать не стал бы. И не нашел ничего достаточно стоящего. Так — одна взятка тут, другая там, но это, наоборот, убедительнее, чем когда совсем чисто, и даже правильно, и даже хорошо. Взятки брать уметь надо. А теперь этот предатель выступал за него, когда Юэ Цинъюань молчал. — Да и с каких пор слов взявшейся из ниоткуда женщины достаточно, чтобы опорочить честь Пикового Лорда? Это была нелепая, глупая правда. Ее — слушали без вопросов, а Шэнь Цинцю мог бы кричать — никто и ухом не повел бы. Оправдываться не было ни смысла, ни сил. К тому же это была Цю Хайтан. Это была его вина. Шэнь Цинцю принял окончательное решение, когда оставил ее в живых, и теперь не имел права от него отступить. Не перед ней. Если она решила убить его — пусть. Жаль только, что это не она стала умнее, а зверь со стариком заморочили ей голову, как когда-то ублюдок Цю Цзяньло. Старый Глава Дворца не успокаивался. План выйти сухим из воды, замочив оппонента, видно, трещал по швам, и это ему явно не нравилось. Но первее вмешался зверь: — Госпожа Цю — уважаемая заклинательница праведной школы… И зря полез, потому что его бесцеремонно перебили. Одно дело — перебивать главу одной из четырех великих школ, другое — ученика в неясном статусе. Шан Цинхуа пользовался умом, которого остальным недоставало. — Да, да, печально известная в узких кругах, — он отмахнулся будто от мухи. — А Шэнь-шисюн — Пиковый Лорд Цанцюн. Все-таки веса побольше. Ответственности и ума тоже, — и улыбнулся наполовину нервно, наполовину решительно, как перед боем, для своей дерзости слишком открыто. — Послушайте, он правая рука главы, стратег — он знает, что делает, и таких глупостей, как вы на него наговорили, не натворил бы. Логика, господа, логика! У него нет мотива, даже если алиби тоже нет; состав преступления фиг составишь на этой жидкой кашице. Самооборона в пределах потенциального вреда исключает уголовную ответственность, знаете ли, и все такое… Ну, то есть… Шан Цинхуа и сам сообразил, что полностью перешел на диалект и замолк, подбирая слова, ровно настолько, чтобы никто не успел вставить и звука. Вздохнул, одернул рукав и поджал губы, разом растеряв благородный блеск шерсти и сдувшись до крысиного обличья. — Мне очень жаль шичжи Лю и госпожу Цю, и их горю я искренне сочувствую. Но закапывать вместе с их братьями в землю Шэнь-шисюна?.. Представьте, каково им потом вместе в Диюе будет уживаться! — шутка показалась почти уместной и острой даже Шэнь Цинцю, но никто больше не оценил. Только сдавил тихий смешок кто-то из учеников — однако Шан Цинхуа, видимо, этого было достаточно, чтобы набраться уверенности продолжать. — В любом случае это исключительно внутреннее дело секты. Отношения между ее членами, поведение Пикового Лорда, методы воспитания учеников — вас не касаются, а обвинения госпожи Цю необоснованы, и у них истек срок давности. Что я имею в виду, мы не можем полагаться просто на слова; с таким же успехом можно привести якобы слуг, чтобы те подтвердили, что ничего не было. Доказательств лучше воспоминаний, искаженных временем и сомнительной подлинности, вы не предоставили. Если, конечно, у вас сейчас на руках нет свежесрезанной Лилии Искреннего Рассвета — в чем я сомневаюсь, потому что полнолуние было две недели назад — или Зеркала Истинной Души, в которое еще никто не смотрелся, что еще менее вероятно. Это была явная провокация. Конечно, ни того, ни другого у Хуаньхуа, при всех их роскошных сокровищницах, не нашлось бы. На то и был расчет: вряд ли Шан Цинхуа так уж верил, что правда окажется на их стороне. Но блефовать он, судя по всему, умел настолько же хорошо, насколько заметать следы. Какие таланты простаивали! Шэнь Цинцю был ничуть не удивлен. Удивляло скорее то, что Шан Цинхуа, похоже, взялся за миссию завалить все претензии аргументами всерьез. Будто не ему было выгодно, чтобы единственный, кто стоял между ним и беспределом, убрался с пути. Неизвестность ничего хорошего не сулила, особенно с Шан Цинхуа — который мог, грубо говоря, выкинуть что угодно, в отличие от Ци Цинци или Старого Главы Дворца, методы которых Шэнь Цинцю знал на собственной шкуре. Шан Цинхуа тем временем не затыкался: — К тому же тогда и госпожа Цю, и шисюн Шэнь были смертными — судить мы должны по смертным законам. Но, боюсь — какая жалость — у заклинателей привыкли считать, что такие мелкие грешки, совершенные до вступления на путь совершенствования, отбрасываются вместе со шкуркой. Или мы начнем разбирать, кто из присутствующих когда стащил с прилавка танхулу, пнул щенка и сбежал от родителей, прихватив мешочек серебра? Интересные подробности. Это был слишком специфический вопрос, чтобы не быть намеком. Шэнь Цинцю приподнял бровь, гадая, в чью сторону бросили шпильку. Но пришпиленный мудро молчал, не выдавая себя. Если это, конечно, не был Старый Глава Дворца, которого, казалось, раздражал сам голос Шан Цинхуа и каждый звук с его стороны. — Убийство главы благородного дома и боевого брата — это не то, что можно спустить с рук, — возразил он, и Шан Цинхуа прыснул в кулак. — Ой, правда, что ли? — и отпустил тетиву. Загомонили. Да как он смеет, как может, такие обвинения! Как будто не так же заявилась со своим трагичным рассказом с палочку благовоний назад Цю Хайтан. Двуличные мрази. Шэнь Цинцю поморщился за веером, сожалея, что не может опустить полога тишины. Все-таки он и правда стратег, и должность обязывала собирать информацию, контролировать и думать. Легко, наверно, жилось этой безмозглой толпе, вот только стыдно это и позорно — быть запредельно глупым и слепым, даже больше, чем чревоугодие или похоть. Не страшнее насилия, правда, вот только с ним зачастую сопряжено. Шэнь Цинцю не мог не задуматься, что знал и имел в виду Шан Цинхуа. Не будь тот предателем, может быть, они могли бы направить совместные усилия на то, чтобы подрыть под Хуаньхуа. Шэнь Цинцю они откровенно вымораживали, а снисходительная улыбка Старого Главы Дворца вызывала нечто среднее между желанием вмазать кулаком в морду да покрепче и нуждой проблеваться в ближайших кустах, прямо на какие-нибудь их благородные цветочки. Те же белоснежные пионы, например, которые они рисовали себе на одежках. Было бы символично. — Му-шиди, включайся, пожалуйста, а то меня слушать не хотят, а у меня скоро горло охрипнет — кричать не хочется, — прошептал рядом Шан Цинхуа — и вот он уже вернулся к естественному своему состоянию. Жаловался, ныл и неприлично вис на соседях, вытирая сопли о чье-нибудь сильное плечо. Он же маленький, слабый Лорд Аньдин! Не подумайте только, будто он на что-то способен! Даже если только что был единственным, кто без сомнений и зазрения совести выступил против самого Хуаньхуа. После такого публичного представления, верно, к нему перейдут даже несколько поставщиков. Могло ли это быть его целью? Вряд ли. Риск сам по себе того не стоил, а он был прагматиком, а не альтруистом. Шэнь Цинцю свежим взглядом окинул предателя, но, к его неудовольствию, тот выглядел, как обычно, безупречно жалостливым, даже если знать, куда смотреть. Му Цинфан осторожно отцепил пальцы Шан Цинхуа и успокаивающе погладил его ладони, наверняка проверяя состояние ци. Вот за это Шэнь Цинцю его и не любил: все время пытался тайком, лазком, одним глазком что-то подсмотреть, сделать без разрешения. И к шантажу прибегать не гнушался, и давить через Юэ Цинъюаня при необходимости. А необходимость была всегда: просто так Шэнь Цинцю не давался. Ненавидел он врачей, тем более таких, и уж больше того — мужчин. Му Цинфан переговорил о чем-то с Шан Цинхуа, тот нервно потеребил рукав и состроил щенячьи глазки. Шэнь Цинцю различил канюченье: «Ну скажи им, скажи!» — и пару ласковых. Действительно ласковых, в отличие от тех, которые хотел ушатом вывалить на всех присутствующих Шэнь Цинцю. Му Цинфан наконец сдался, глянул в последний раз на Юэ Цинъюаня за разрешением, но тот как застыл с начала судилища, так и сидел неподвижной статуей, уставившись на Цю Хайтан. Искажение ци изображал, что ли? — Этим мастером было лично осмотрено тело покойного — амитофо — шисюна Лю, — начал он, и все замолкли. Какая бы ни была слава у Шэнь Цинцю, Шан Цинхуа или Цанцюн, Му Цинфан-то оставался всегда недосягаемым небожителем с биркой лучшего лекаря цзянху. Его слушали и будут слушать, даже если опозорится школа, и всякая секта его потом с руками оторвет. Не пропадет, зараза, потому и молчал: делать ему, что ли, нечего, как защищать подонков вроде Шэнь Цинцю. Впрочем, одного его слова против слов Цю Хайтан было бы достаточно. Все разошлись бы, и его не запятнало бы. А не стал. Держал свой проклятый «нейтралитет» против Шэнь Цинцю, как щит. Шэнь Цинцю бы радостно закипел ци, если бы не было так плевать. Он со смертью уже смирился и только ждал конца этой эпопеи, чтобы развлечь себя напоследок и посмотреть, как далеко зайдет Шан Цинхуа и главное — зачем. Тот тем временем, как непослушное дитя, подергал Му Цинфана за подвеску на поясе, чтоб продолжал. — Этим мастером было засвидетельствовано под тремя печатями, что Лю-шисюн умер от искажения ци, вызванного резким прорывом в совершенствовании после прохождения очередной ступени зарождения бессмертной души. Опять взорвались обсуждениями. На этот раз не обошлось и без Ци Цинци, но Шэнь Цинцю не слушал. Что она скажет, он знал и без того. Он сжал кулаки под столом до белых костяшек. Вот так просто. Вот так просто — и ему поверили, и Шэнь Цинцю уже не такой уж злодей, и уж точно не убивал никого, и кто-то даже, кажется, ратовал, чтобы прекратили все это представление и его отпустили. Кажется, смерть откладывалась. А жаль. Они еще пожалеют, что дали ему ускользнуть. Шэнь Цинцю сделал глубокий вдох, посчитал до десяти и обратно и уставился на виновника своего торжества. Шан Цинхуа жевал остывшую еду, про которую все забыли, и делал вид, что ни при чем. — Я не понимаю вообще, как на нашем собрании оказался младший мастер зала Цяоюнь и гостевой ученик Хуаньхуа, — пробормотал он себе под нос, но все, кто не был занят перекрикиванием друг друга и брюзжанием, его услышали. — Это частное совещание и частная информация. Зачем нам тогда списки, приглашения? Зачем я потел над отчетами, кто, когда и как прибудет? С таким же успехом можно было открыть двери, запустить сигнальные огни в небо и приглашать всех, кто пройдет мимо. Да, ни Ло Бинхэ, ни Цю Хайтан и в разговоре всплывать на банкете не должно было, не то что присутствовать. Обсуждали предстоящую Конференцию Союза Бессмертных. С прошлой — когда разверзлась Бездна, и зверь сгинул в ней, к сожалению, не навсегда — подходил к концу пятый год, а мероприятие проводились раз в три. Предполагалось, что пропускать его снова нельзя, чтобы не показать себя трусами перед лицом демонов и смертного мира. Но это значило, что в организации придется применить особенные меры предосторожности. О них и говорили, безбожно виляя: ответственность никому на себя брать не хотелось. Кто первым предложит — тот проиграл. Так дотянули время, пока зверь не вывел в зал Цю Хайтан. И ведь, если подумать, специально выждали, когда все будут уставшие и злые, готовые растерзать любого, если это будет значить, что их отпустят домой. А потом — бесконечная переписка, уточнения, еще встречи. Но то потом. Сейчас хотели побыстрее разобраться, наесться хлеба, насмотреться зрелищ и разойтись по сектам с горячей сплетней. А Шан Цинхуа быстро закрыть «суд» обвинительным приговором не дал. Теперь быстрее было только замять, а как уж там Хуаньхуа будет извиваться перед Цанцюн, никому не было дела, пока это не станет предметом обсуждений в тавернах. Шан Цинхуа пнул под столом Шэнь Цинцю. Тот уставился на него страшными глазами. Шан Цинхуа ойкнул: «Извини, не тебя» — и тут же вздрогнул уже Юэ Цинъюань. Проснулся наконец, ублюдок несчастный. Шан Цинхуа неловко улыбнулся, кивнув в сторону ожидающей толпы, и принялся распихивать тарелки по рукавам. Шэнь Цинцю не мог не поинтересоваться и попробовал один из овощных конвертиков, стащив их прямо из-под его носа. Вкусный. Он пообещал себе потом вытребовать с Шан Цинхуа остального понемногу. — Раз уж Хуаньхуа не может предоставить существенных обвинений Лорду Шэнь, то этот Глава Школы считает, что обсуждение закрыто, — громогласно объявил Юэ Цинъюань, положив руку на Сюаньсу, и встал. За ним подтянулись все остальные из делегации Цанцюн и нескольких школ поменьше, бывших под их протекцией. Они правда уходили. Вот так — без боя, не сдавшись. Шэнь Цинцю уходил с ними. С теми, кто не сказал ничего в его защиту, и Шан Цинхуа. Почему Шан Цинхуа не был в их числе — не ясно. Шэнь Цинцю планировал зажать его в угол по возвращении, а пока позволил ему не мозолить глаза, трусливо прячась за Вэй Цинвэем. До пика Цинцзин новости еще не дошли, и потому Шэнь Цинцю смог в тишине и спокойствии вернуться в Бамбуковую Хижину и упасть в медитацию до рассвета, чтобы отогнать нависшее над головой облако искажения. До Юэ Цинъюаня же, зависшего в трансе, не дошло собрать всех на Цюндин для обсуждения, и он позволил Му Цинфану отконвоировать его на Цяньцао для осмотра, которого тот избегал последние восемь с половиной лун. Или около того. Шэнь Цинцю не следил. А на рассвете в дверь постучались. Шэнь Цинцю уже знал, кто это, по массивам, расставленным по всему Цинцзину. Шан Цинхуа ввалился в его кабинет с видом смертельной усталости и огромной горой документов, которую держал удивительно крепко. Виднелся опыт мальчишки на побегушках. Подай-принеси, тяф-тяф, хорошая собачка. — Шэнь-шисюн, — заявил он, сгрузив ношу на стол. Шэнь Цинцю выразительно выгнул бровь. С каких пор Шан Цинхуа чувствовал себя так комфортно в его доме, если был здесь последний раз после вознесения прошлого поколения, дай бог, хоть раз — тот еще вопрос. — Я хочу увидеть, что ты накопал на Хуаньхуа. Как мило. Вопросы плодились. Шэнь Цинцю усмехнулся и достал любимый сервиз с полки. Им было, что обсудить за чашечкой крепкого чая из листьев мятной правдоцветки. А через луну в Хуаньхуа пришло письмо, в котором Старый Глава Дворца обвинялся в целом списке преступлений, и на столе Юэ Цинъюаня покоилась увесистая стопка документов в подтверждение.